После войны, в Москве, как обещано

1943 год Январь «Здравствуй, дорогой Илья! Спешу написать и мысленно разделить с тобой огромную радость! Ты уже наверняка услышал эту новость по радио или от кого-то, кто находится рядом: блокада Ленинграда прорвана!!! Сердце поет, а ноги готовы сами пуститься в пляс, так радостно мне от успехов нашей армии! Совсем скоро освободим от фашистских гадов наши земли и погоним назад, по их домам! Прошу прощения за нескончаемые восклицания, но попросту не могу перестать их ставить, так взволнован. Я очень надеюсь, что ты в добром здравии, ведь в первую очередь доктор сам должен быть здоровым, чтобы бдить за своими больными. Сам я жив и здоров, обо мне не волнуйся. Все так же снимаю хронику, но до ваших краев пока не добирался. С простыми солдатами контакт мы находим практически всегда, а вот с офицерским составом – нет, иной раз приходится искать компромиссы. Хотелось бы снова доехать до вас, свидеться хоть ненадолго. А еще хотелось бы пожелать, чтобы к вам поступало как можно меньше раненых, но я понимаю, что сейчас это вряд ли возможно. И в свою очередь желаю тебе много сил для твоей работы. Пусть твои руки продолжают творить чудеса. Береги себя. Твой Ванька». Ваня перечитал написанное, сложил листок треугольником и уже привычно вывел данные своего адресата. Снова выходило как-то скомканно и местами даже казалось формальным, но Ваня никогда не считал себя асом в написании писем. Писал только о самом важном и так, как чувствовал. Да и незачем было бумагу переводить на пространные фразы, писать коротко и по делу было самым надежным решением. Илья перечитал полученное письмо уже раз шесть и все не мог перестать улыбаться. Ваня с самого первого своего письма подписывался всегда одинаково: «твой Ванька». И это уже стало совершенно привычным, но каждый раз умиляло и трогало, будто даже роднило их. Илья сложил письмо и убрал в жестяную коробку к остальным, а затем – к себе в письменный стол. Он хранил все письма, пришедшие из дома, но Ванины ценились даже несколько больше, так как приходили реже. Да и его опасная работа также накладывала свой отпечаток. Думать об этом не хотелось, но всегда была вероятность, что очередное письмо могло оказаться последним. Отогнав эту мысль, Илья приступил к ответу. Илья коротко отрапортовал, что он жив-здоров и справляется с работой. А после разделил Ванину радость и заметил, что всё больше и чаще звучат по радио и печатаются в газетах новости об освобождении очередных захваченных ранее территорий. Как одна за одной летят новости, что со дня на день полностью освободят Сталинград. И что их госпиталь тоже постепенно перемещается все дальше к границе. Того гляди, скоро они вообще окажутся за ее пределами. «…Уповаю на встречу, но в глубине души надеюсь, что она не случится таким же образом, как при нашем знакомстве. Будь здоров и продолжай снимать хронику, чтобы после войны мы бы ее смотрели и могли видеть, что осталось позади. Береги себя. Крепко обнимаю. Илья». Пробежавшись по тексту глазами, Илья удовлетворенно сам себе кивнул и привычно сложил лист таким же треугольником. Завтра письмо отправится домой. Февраль «…Проезжали мимо госпиталя, и я всю дорогу думал о тебе. Будь возможность – приехал бы, заглянул хоть на минуту. Дима с Феней недавно весь день гуляли на морозе и около недели были простужены, но сейчас уже чувствуют себя хорошо. И я очень прошу тебя себя беречь. Будь здоров! Скучаю по тебе. Твой Ванька». Илья кашлянул в кулак и отложил письмо. Хмыкнул, поправил накинутую на плечи шинель и залпом допил остатки чуть остывшего отвара чабреца и душицы, заботливо заваренного для него Любой. Сам он ненавидел болеть, да и случалось это крайне редко, но в холодный сезон этого было сложно избежать. Конечно, он не стал писать, что умудрился простудиться. Вместо этого посоветовал Ване и всем домашним одеваться теплее и пить травяные отвары для профилактики. Илья вздохнул и потер переносицу, чувствуя, как по телу пробежал легкий озноб. Холодный ветер пробирался сквозь щели рамы, напоминая о том, что зима пока не собирается сдавать свои позиции. Илья мысленно представил Ваню, который, несмотря на все тяготы, находил время и возможность писать такие теплые письма. Хоть прочитанные строки и доставили ему новой тревоги за детей, но он знал, что и Ваня, и мама хорошо о них заботятся, и ему очень повезло, что они сейчас были друг у друга. Горько было только от того, что сам он сейчас находился черт знает за сколько километров от родного дома и не мог их всех обнять. Илья встал из-за стола и подошел к окну. За стеклом кружил снег, белый и безмолвный, словно пытаясь укрыть все вокруг от тревог и невзгод. Илья глубоко вздохнул, чувствуя, как в груди слабо кольнуло от остатков кашля. Короткий стук в дверь заставил его обернуться. В комнату вошла Люба и приблизилась к Илье. – Ты как, полегче? – спросила она, обнимая со спины и прижимаясь к нему. Илья кивнул с едва заметной улыбкой. – Да, спасибо. Твой чай помог. – А ты опять у окна стоишь. Простуда не прошла, а ты сквозняки ловишь. Если будешь так небрежно к себе относиться, еще долго не вылечишься! – В голосе слышался легкий упрек, но Илья понимал, что она права и желает ему только добра. Он повернулся к ней и провел рукой по ее щеке. – Не переживай, я в порядке. Ты бы отдохнула, пока затишье, а мне еще нужно сделать обход. Можешь подождать меня здесь. – Нет, давай я схожу с тобой, – предложила Люба. – Проконтролируешь меня? – улыбнулся Илья. – Помогу чем смогу, – отзеркалила она его шутливый настрой. Он обнял ее и тихо сказал на ухо: – Помощница моя. И за что ты мне такая хорошая попалась! Не представляю, как бы я без тебя справлялся. Илья не лукавил и не преувеличивал. В этот момент он действительно задумался, что без Любиной поддержки, без ее теплых рук и ласковых слов уже давно бы сорвался – от усталости, от этого вечного холода, который пробирался даже в душу. Даже просто ее молчаливое присутствие рядом было таким необходимым. – Спасибо тебе за всё. Он отстранился от нее и посмотрел в глаза. И ее взгляд без слов давал понять, что она чувствует то же самое. Илья указал на выход, и они вышли из теплой комнаты в нетопленный коридор, поскорее прикрыв за собой дверь. Март Ваня бродил по территории полевого госпиталя и старался никому не помешать, держась подальше от лежащих и сидящих повсюду солдат, но в любой момент был готов помочь, если понадобится. Камеру не доставал: не хотел никого смущать. Все чаще и чаще попадались ему на пути госпитали – да вот только не те. Не тот, где был нужный ему человек. Хотя это было неудивительно: командировки становились всё продолжительнее, дороги всё дальше увозили его от Москвы, вслед за наступающей армией. А где армия – там и раненые, там и врачи, которые им помогают. Ваня замер на мгновение, когда в толпе вдруг мелькнул знакомый силуэт – тот самый поворот головы, та же худощавость… Сердце рванулось вперед раньше разума. Он резко прошагал мимо группы санитаров, даже не обративших на него внимания. – Илья! – позвал Ваня и схватил мужчину за плечо. Слишком костлявое. Врач обернулся. Рыжеватые усы, аккуратная бородка как у дореволюционного аптекаря, острый птичий нос, светлые глаза. Да и возрастом помоложе. Совсем не Илья. Только издалека, только на бегу… Разве что взгляд такой же усталый. – В чем дело, товарищ? – спросил мужчина хмуро, но без раздражения. Ваня отдернул руку, будто обжегся. – Простите… Показалось. Незнакомец кивнул и тут же скрылся за пологом палатки. Ваня остался стоять посреди шумной суеты госпитального двора, сжимая и разжимая пальцы. Опять не он. Не Илья. Ваня закрыл глаза, вдыхая промозглый воздух. Не в первый раз он уже обознался: совсем недавно вот так же рванул за каким-то парнем, который даже не врачом оказался. Когда они теперь встретятся с Ильей? Встретятся ли? Может, стоило снять этого врача? Рыжего, непохожего. Чтобы когда-нибудь потом показать Илье и сказать: «Вот до чего ты меня довел – начал путать тебя с какими-то чужими дядьками». Ваня открыл глаза и привычным движением потянулся к своей репортажной камере, висящей в сумке на плече. Через видоискатель мир всегда казался четче. Снимать войну было проще, чем ждать. Апрель Погода с каждым днем улучшалась, становилось теплее, а снег стремительно таял. Дороги развезло распутицей, что затрудняло передвижение армии. Во время очередной стоянки Ваня наблюдал за капелью. Сентиментальный порыв даже заставил его взяться за камеру, дабы запечатлеть это природное явление. Он понимал, что скорее всего этот кадр никуда не войдет, ибо снимал он все еще не художественный фильм, а военную хронику, но ничего не мог с собой поделать. Сегодня он снимал на большую штативную камеру, а с репортажной куда-то усвистал Генка. Вдруг что-то заставило его вздрогнуть и обернуться. Через мгновение Ваня понял, что отвлек его смех. Такой знакомый, Ване даже показалось, что так смеялся Илья. Он нашел взглядом двух молодых парней: один что-то рассказывал, широко улыбаясь щербатым ртом, а второй не мог удержаться от смеха. Первый парень чем-то напомнил Ивану Бударина, капитана, чей бой он с Альпериным снимал: точнее, пытался снимать, в свой первый раз. Этот был таким же редкозубым и громкоголосым, с большим буратинистым ртом, но по возрасту совсем мальчишка и одет был как самый обычный рядовой. А вот второй действительно издалека напоминал Илью: русые волосы, темные глаза, даже усы щеткой, вот только опять моложе. Иван направил на них объектив, решив, что такой жизнеутверждающий кадр не будет лишним, да и сами ребята не были бы против. Сняв их, он отвернул камеру и с печальной усмешкой подумал, что слишком часто стал видеть в других черты Ильи. Долгая разлука играла с Иваном злую шутку, заставляя вглядываться в лица незнакомых мужчин и надеяться увидеть то самое. Но стоило Ване закончить съемку, эти двое заметили его и решили подойти. При ближайшем рассмотрении парень с усами показался постарше второго, Ваня дал бы ему лет двадцать с небольшим, но сходство с Ильей никуда не делось – наоборот, стало еще заметнее. Наверное, так Третьяков и выглядел в студенческие годы, только вопрос – носил ли он тогда усы… – Здорова, киношник! – окликнул на подходе парень помладше. – И вам не хворать, бойцы, – отозвался Иван. Парни встали совсем близко, и Ваня сразу почувствовал их любопытство. Тот, что был с усами, застенчиво улыбнулся, а его младший товарищ не скрывал интереса к камере. – Фильм снимаешь? – спросил молодой. – Хронику, – поправил его Ваня. – Для истории. – А мы в нее попадем? – не унимался парень. – Я все мечтал, чтобы про меня в газете напечатали, а тут вон – целое кино намечается! – Если повезет и на монтаже не вырежут – попадете. Я постараюсь, чтобы не вырезали. – Интересно, как мы у тебя в кадре вышли? – в голосе усатого сквозила легкая ирония, тоже немного напоминающая интонации Ильи. – Хорошо вышли, – улыбнулся ему Ваня, – жизнерадостно. – Ну еще бы! – младший толкнул приятеля локтем. – Я тут анекдот один вспомнил, так Вовка чуть со смеху не помер! – Анекдот похабный, небось, – заметил Ваня со смешком, но совершенно без осуждения. – А как же! На фронте без этого никак, – парень снова вовсю заулыбался, но быстро спохватился и протянул руку: – Меня Валера зовут. А его Вова, – кивнул он на второго. – А я Ваня. – Они пожали руки, и Ваня повернулся к Вове: – А ты, я посмотрю, по сравнению со своим другом такой молчаливый. – Да разве эту балаболку переговоришь! – рассмеялся добродушно Вова. – Он как в два года говорить научился, так и болтает теперь всю жизнь без умолку. Валера шутливо ткнул его под ребро, но лицо было счастливое и совсем без претензии. – Так вы с детства знакомы? – удивился Иван. – Ну! Он с моим старшим братом дружил, – тут же поспешил доложить Валера. – А потом брат в военное училище поступил, уехал в Москву учиться, мы-то сами из Казани, а Вовке велел за мной присматривать. Вот даже, вишь как, умудрились в одну часть вместе попасть. – Повезло, – кивнул Ваня. – Я обещал Котьке проследить, чтобы этот шебутной дел не натворил, вот и слежу, – пожал плечами Вова. – Ему ж перед самой войной семнадцать стукнуло, а я наоборот только из армии вернулся. Ну, стало быть, вернулся и тут же назад… Теперь уже вдвоем. – Мы-то вдвоем, а он где-то там один воюет, – заметил Валера дрогнувшим голосом и уголки его большого рта скорбно опустились. – Увидеть бы его теперь… Вова ободряюще хлопнул его по плечу: – Увидим. Обещали же – вместе вернемся. – У вас, похоже, были хорошие отношения, – тихо сказал Ваня после небольшой паузы. – Какой он, твой брат? – О-о-о! – Валера оживился. – Если я болтун, то Котька – настоящий ураган! Всегда что-нибудь затевал: то плот на реке строил, то в разведку нас брал… – Да! – подхватил Вова воодушевленно. – Благодаря его смекалке мы в лето перед пятым классом залезли на Богоявленскую колокольню – «посмотреть на мир с высоты». Она у нас в городе самая высоченная. А потом еще часа два слезали. Валерка-то совсем мелкий был тогда, трудно нам с ним было, а Котька всю дорогу только хохотал, будто это был лучший день в его жизни. – А теперь он командир, ему недавно звание майора дали! – с гордостью сказал Валера. – Он ведь герой! Под Москвой воевал, а потом в госпитале очень долго лежал, тяжело его ранило. А в последний раз писал когда, Орловскую область освобождали. – Под Москвой, говоришь? – призадумался Ваня. – Ага, у меня же и фотография наша есть! – Валера быстрее полез в нагрудный карман гимнастерки, расстегнув верхнюю одежду. – Вот! И начавшие закрадываться Ване в голову подозрения подтвердились: со снимка на него смотрело все семейство – мать, маленькая худая женщина с темными волнистыми волосами, серьезный отец и двое сыновей с одинаковыми кудрями, светлыми ясными глазами и курносыми носами. Ваня поднял глаза от фото и улыбнулся: – Да, верно я подумал. Мир тесен. Мы же с твоим братом знакомы были! Валера округлил глаза, тут же нетерпеливо хватая Ваню за руку: – Это как так?! – Дак вот так же его снимал! Пытался, то есть. Как раз в Подмосковье, оборонительный бой. К сожалению, это был наш первый неудачный блин комом, ничего мы тогда толком не сняли. Но брат твой очень смелый был, это я как щас помню. Капитан Бударин. – Да, да! Это Котька! – восторженно вскричал Валера, сильнее сжимая чужую руку. – Ты представляешь, Вов, как это здорово?! – он быстро обернулся к товарищу, а потом снова к Ване. – Вот ты сначала его видел, а теперь мы с тобой встретились. Верно говорят, у судьбы свои причуды. Ты знаешь что, приходи вечером к нам, а? Мы еще посидим, поговорим. Ты ведь еще не уезжаешь? Ваня улыбнулся: – Нет, пока с вами буду. Хорошо, спасибо за приглашение, постараюсь. Только у меня еще напарник есть, надо будет его предупредить, чтобы меня не терял. – Он если захочет, тоже пусть приходит. – Договорились. Гена был рад приглашению и с удовольствием составил ребятам компанию. Солдат разместили на постой по деревенским избам и договорились с сопровождающим операторов человеком, чтобы на ночь подселить их как-нибудь к тем парням. После ужина и задушевных разговоров Валера уже вовсю скорешился с Геной, вероятно, как с более близким ему по возрасту, а двое старших под конец больше общались друг с другом. Ваня то и дело дарил Вове восторженные заинтересованные взгляды, не прекращая про себя сравнивать его с Третьяковым, и это не могло остаться незамеченным. Вскоре Гена и Валера отправились вдвоем спать на печку, где еще некоторое время шушукались и смеялись, но постепенно их голоса стихли и ребята засопели. Вову с Ваней уложили там же в углу, на большой кровати под белым ситцевым пологом. – Мы тут как в палатке! – засмеялся Вова, прижимаясь спиной к стенке и наблюдая, как пытается улечься рядом Иван. – Ага, только тут теплее, – усмехнулся Ваня, поправляя одеяло. – Печка вон рядом. – Да уж, после окопов тут просто курорт! – вздохнул Вова, закидывая руку за голову. – Даже засыпать жалко, хочется сначала этим чувством уюта насладиться. – Получается, у нас уютная палатка, – Ваня улыбнулся, глядя на Вову и едва различая во мраке чужие черты лица. – Выходит, что так. Тогда ночью храпи потише, а то палатку снесет. Ваня зажал рот ладонью, давя смех. – Ладно, давай спать, – сказал Вова, но после небольшой паузы сам снова подал голос: – Слушай, а что за взгляды ты мне за ужином кидал? – Какие взгляды? – Ваня сделал вид, что не понимает. – Ну, как на музейный экспонат. – Да так… – Ваня замялся. – Ты мне очень одного человека напоминаешь. Внешнее сходство у вас просто феноменальное. – Да? – удивился Вова. – Ага. Только он старше. Хирург в госпитале. Он спас меня в прошлом году и мы… подружились. Вова внимательно выслушал, подумал, а затем медленно покивал: – Понимаю. Я тоже дружил с… – он оборвал себя на полуслове. – И ты тоже мне его немного напоминаешь. Не внешне даже, а знаешь… Просто чувствую, что у вас есть нечто общее. Улыбка похожа. И волосы у него вьются, когда отрастают. Вот как у тебя. Ваня непроизвольно провел ладонью по отросшим вихрам и решил, что попросит Марию Андреевну при следующем приезде домой его подстричь. А Вова вдруг приподнялся на локте и придвинулся совсем близко. – А еще он замечательно умеет целоваться, – Вова навис над Ваней, пытаясь поймать его взгляд. – А ты? Ваня даже дар речи потерял от такого неожиданного вопроса, но Вова не дал ему опомниться, положил на щетинистую щеку теплую ладонь и приблизился, осторожно целуя в губы. От неожиданности Ваня еще несколько мгновений держал глаза открытыми, но потом приятный момент взял свое и он отдался ему полностью. Головой он понимал, что творится что-то не то, но сердце непослушно колотилось в груди, и его целиком поглотила радость, почти счастье, будто только что случилось лучшее событие в его жизни. Но вот, Вова отстранился, а Ваня еще пару мгновений боялся открыть глаза, замерев. – Вань? – шепотом позвал он. Иван открыл глаза. Мысли путались, губы и щеки горели, а внизу живота будто начало разливаться тепло. – Я ведь угадал, чего ты хотел? – так же шептал Вова, изо всех сил вглядываясь в лицо напротив. Ваня пару раз моргнул, пытаясь осознать происходящее. А потом медленно кивнул: – Я и сам не знал, что этого хотел. Но ты, похоже, и правда угадал. Вова хмыкнул, сразу становясь увереннее и уже более решительно придвинувшись вплотную к Ване. – Ну тогда позволь мне продолжить, – сказал он. – Обещаю, тебе будет приятно. Только тихо себя веди. Вова опустил руку под одеяло и уже через мгновение она оказалась у Вани в штанах. Теплая ладонь обхватила едва вставший член и осторожно погладила. Ваня непроизвольно свел ноги и накрыл чужую руку своей поверх одеяла. Вова отпустил его и провел носом ему по виску. – Успокойся, – выдохнул он на грани слышимости. Ваня сглотнул и неуверенно кивнул, пытаясь расслабиться. – Ты уж извини, походные условия, сам понимаешь, – прошептал Вова ему на ухо, поплевал на ладонь и снова вернул ее на место, уверенно обхватывая член. Ваня лежал на спине, Вова расположился к нему боком, то и дело нежно касаясь его лица: носом по виску, губами по щеке… Инстинктивно Ване хотелось подставить губы, но стеснение все еще перевешивало: он склонял голову, пряча глаза, хоть под пологом было достаточно темно. И он, все же разомлевший от ласк, не сразу понял маневр Вовы, который попытался дотронуться до его шеи, – втянул голову в плечи и в недоумении распахнул глаза. – Да не дергайся ты! Голову подними, – улыбнулся Вова. И взял его свободной рукой за подбородок, мягко приподнимая. Вопрос «зачем» застрял в горле, и Ваня лишь выдохнул, полностью отдаваясь во власть его рук. Вова еще раз почти невесомо поцеловал Ваню в щеку, игриво куснул мочку уха, и вдруг провел кончиком языка по шее и поцеловал в ямку, где шея переходит в плечо. Ваню словно током пробило – когда вот так, одновременно рука на члене и язык по коже. Он зажал рот ладонью, чтобы не застонать в голос. Вова ускорил темп, и Ваня понял, что вот-вот кончит. И дал себе волю. Он подался к Вове, который снова уткнулся ему в висок и тяжело дышал. Вова без заминки все понял и впечатался в его губы сильным поцелуем. Легкая щекотка от усов нисколько не помешала, наоборот, еще больше обострила чувства. И Ваня кончил – со сладким щекочущим поцелуем, обнимая человека, так похожего на его друга… Прошло несколько минут, прежде чем они отдышались и пришли в себя. Ваня лежал, смотрел на белый ситец и не знал, что ему теперь делать, как реагировать, как относиться к самому себе. Но Вова первым нарушил тишину: – Ты не думай, что сделал что-то плохое, Вань. Слышишь? Я по этим твоим взглядам все понял. Ты ведь любишь этого своего доктора? Так и я люблю, понимаешь? Но их сейчас нет рядом, а мы с тобой есть – вот здесь и сейчас. Я тебе… – он на секунду запнулся, но вдруг хмыкнул и снова повторил: – Я сейчас тебе просто руку помощи протянул, понял? Это не измена, а чистая физиология. Ваня медленно повернул голову и посмотрел на Вову в упор. – До сегодняшнего дня я не понимал, что люблю… Как люблю. Я думал, он мой друг, а я… А я, оказывается, его вот так люблю! Он почувствовал, что глаза начинает предательски щипать, и отвернулся, украдкой утирая слезы. Вова тронул его чистой рукой за плечо, а потом легко погладил по отросшим волосам на затылке. – Я знаю, каково это, Вань. Даже себе бывает сложно признаться в том, что ты чувствуешь. Но если признался себе – это уже половина успеха. И… я надеюсь, что у тебя будет шанс на взаимность. Ваня снова обернулся к Вове, глаза его были сухими. – А твой… любимый человек, он знает?.. – Знает. У нас с ним взаимно. Мы еще в школе поняли, что вместе быть хотим. И, даст бог, будем. Костя сильный, выживет. И я буду стараться. Ради него и Валерки. Он один про нас знает. И поддерживает. Ваня кивнул. – Ты счастливый человек. Желаю вам всем вернуться, когда война кончится. Вова благодарно улыбнулся: – Взаимно, Вань. И приобнял его, упираясь в плечо лбом. Потом завозился и привстал. – Вынужден потревожить. Я руки помою схожу. – Извини за это… – Ваня почувствовал, как загорелись от смущения щеки. Вова ведь вытер его своей рукой, и теперь так и лежал, выжидая удобного момента. – Да все нормально, чего ты! – легко отмахнулся Вова. – Не стесняйся, это все ерунда. Котька, знаешь, как говорил: «Что естественно – то не постыдно», понял? Не стыдись, не надо. Особенно чувств своих не стыдись. Любить – это вообще лучшее, что сделать можно. Когда другого человека любишь, у тебя будто крылья появляются. Ты горы готов свернуть ради него. А когда то же самое от любимого человека чувствуешь… Ты вообще на все способен. Он как-то неловко замолчал, потом перелез через Ваню и выбрался из-под полога. Вернулся он через несколько минут, снова перебрался к стене и улегся поудобнее. – Кажется, мы никому не помешали, – заметил он тихо. – Спокойной ночи, Вань. Желаю тебе увидеть во сне своего человека. Ваня несмело улыбнулся и ответил: – А я тебе – своего. И они оба уснули. *** Следующее письмо Илье Ваня писал уже из дома. В дороге, на коленке, он это делать не рисковал – просто не находил слов после разговора с Вовой. Ему нужно было время все обдумать. Теперь, сев за столик перед зеркалом в спальне, он приступил к письму. «Здравствуй, Илья!» – начал он и остановился, смотря на буквы и будто их не видя. Все слова, которые так хотелось перенести на бумагу, казались ему чужеродными, фальшивыми, пошлыми. Ваня вздохнул, дежурно отчитался о своем здоровье и работе – что постоянно сейчас в командировках и разъездах, и вдруг решил поделиться крупицей информации о той встрече. «Познакомился с двумя ребятами. Один оказался братом капитана, которого я снимал в своей самой первой командировке, а второй, Вова, их общим другом детства. Представь себе, Вова внешне оказался очень похож на тебя, только возрастом ко мне ближе. С ним было весело, мы о многом говорили. Иногда я ловил себя на мысли, будто разговариваю с тобой, очень странные ощущения. Надеюсь, с ним все будет хорошо. А как ты?» С горем пополам написав приемлемое на его взгляд письмо, Ваня хотел было привычно подписаться, но тут рука его дрогнула. «Твой Ванька» теперь казалось издевательством. Он понял, что больше не имел права так подписываться. Он поднял голову и вдруг столкнулся взглядом со своим отражением в зеркале. «Да какой же я твой?» – размышлял он про себя. – «Ты – не мой, а значит, и я не твой, зачем себя обманывать!» Ваня скрипнул зубами от бессильной злобы на самого себя, тяжело выдохнул и постарался взять себя в руки. И подписался просто «Ваня». Теперь только так. Как можно скорее сложил письмо, написал адрес и убрал его подальше с глаз. Илья получил письмо спустя неделю. Почерк Вани, как всегда аккуратный, был привычным, но в написанных им словах будто было что-то не так. Илья перечитал первые строки, пытаясь уловить, что изменилось. Вроде все было как обычно, но между строк чувствовалась какая-то отстраненность, будто Ване было неловко писать. А потом он увидел подпись. «Ваня». Просто «Ваня». Никакого привычного «Твой Ванька». Только имя. Отстраненно, сухо. Будто перед носом захлопнули дверь. Илья замер, словно увидел ошибку. Он вглядывался в буквы, словно надеясь, что сейчас они превратятся в те, что он знал. Но нет – они оставались такими же чужими. «Что это значит?» – пронеслось у него в голове. Илья отложил письмо, прошелся по комнате, затем снова вернулся к нему, перечитал упоминание о Вове. «Очень похож на тебя… С ним было весело… Будто разговариваю с тобой…» Что-то кольнуло в груди – резко и неожиданно. Илья нахмурился, пытаясь понять, что это. Ревность? Но к кому? К этому Вове, которого он даже не знал? Абсурд. Он попытался убедить себя, что эта подпись – просто случайность, что Ваня, возможно, спешил или был не в настроении. Но в глубине души Илья понимал: это неспроста. Что-то изменилось. И самым страшным было то, что он не мог понять, почему это его так ранит. Он вдруг почувствовал жгучую, почти детскую обиду. Будто его дружба больше не нужна, будто его заменили. Ваня нашел себе более близкого друга и теперь ему будет уже не так интересно писать Илье… Он резко встряхнулся. Какие глупости! Они все еще друзья. Но тогда почему это слово, «Ваня», резануло так, будто между ними что-то сломалось? Илья медленно сложил письмо и сунул его в ящик стола, но чувство, будто что-то упущено, не отпускало. Может, стоило написать и прямо спросить? Но он не стал. Потому что боялся узнать ответ. Май Май обещал тепло, но выдался сырым и серым, будто война украла у него солнце. Низкое небо то и дело проливалось унылым дождем, а цветущие тут и там одуванчики выглядели блеклыми, как запылившиеся лампочки. Сны к Ване тоже обычно приходили серые, но сегодня было не так. Там пахло костром и цветами, а не порохом и сыростью. Солнечные блики и огоньки огненных искр играли на гитарных струнах, а голос, чуть хриплый от долгого молчания, выводил тихий романс. Ваня перебирал аккорды, а рядом сидел Илья, улыбаясь и прикрыв глаза, будто слушал не музыку, а биение Ваниного сердца. Потом наклонился, привалился плечом к плечу, коснулся носом его шеи – так неловко и естественно одновременно. Ваня проснулся резко, будто сорвавшись с обрыва. Землянка была пустой, только печка в углу потрескивала остывающими углями. Он встал, прошелся по кругу, – от нар к двери, от двери к столу, – шаг за шагом, будто пытаясь растоптать пульсирующую в груди тоску. Ваня вдруг понял, что его подсознание соединило в себе образ Ильи и ситуацию из его прошлого, но тогда с ним была Юна. Юна… Теперь он почти не вспоминал о ней. Он отпустил ее спокойно, будто закрыл дверь в пустую комнату. А тут… То, что он когда-то чувствовал к ней – было лишь тенью того, что теперь сжигало его изнутри. Никого и никогда он так прежде не любил. Никого и никогда. Карандаш с пустым листком еще с вечера лежали на столе. Ваня резко сел за стол и схватил карандаш, но рука замерла над бумагой. В голове крутилось только одно: «я скучаю». Он уже писал это раньше, десятки раз, постоянно повторяя это, будто заевшая пластинка. Ваня отложил карандаш и вышел покурить. За углом девочки из санчасти щебетали с солдатами, а их смех хрусталем звенел в утреннем тумане. Ему бы тоже хотелось так беззаботно смеяться, не чувствуя душевной боли. Ваня сжал папиросу, едва не сломав ее. Чуть слышно выругавшись и сплюнув на землю, он снова взглянул на веселую компанию и четко понял: он завидует не парням, а девушкам – их легкости, способности радоваться без этой каменной тяжести под ребрами. Ваня затоптал окурок и снова вернулся в землянку, сел за стол. Рука сама стала выводить обычные, заученные фразы. «Жив-здоров. Все хорошо. Погода пасмурная». Гитара, чужая улыбка, прикосновения кожи к коже остались невысказанными, спрятались за шаблонными фразами. И только в конце добавил: «Я скучаю», единственное, что он мог позволить себе сказать. Может, когда-нибудь, после войны, если они доживут, он решится сказать обо всем вслух. А пока – сложил письмо в привычный треугольник и спрятал в нагрудный карман. Читая это письмо, Илья заметил, что на этот раз нет никаких упоминаний о Вове, что так взволновало его в прошлый раз. А еще он обратил внимание на то, что в предыдущем письме не было упоминания «скучания», а здесь снова появилось. И как, оказывается, это было для него важно – знать, что он нужен Ване. Почему-то раньше это казалось само собой разумеющимся, но стоило один раз не получить этого подтверждения – и уверенность испарилась. Но теперь, даже снова увидев новую подпись, Илья не расстроился: он знал, что ему снова пишет его Ванька. И очень этим дорожил. Июнь Земля взрывалась под ногами, пули и осколки снарядов пролетали невероятно близко, но Ваня почти не обращал внимание, глядя в объектив кинокамеры. Комья земли осыпали бегущих бойцов, словно град, но они с криком неслись вперед, кто-то падал, как подкошенный вражеским снарядом. Ванины мысли не поспевали за творящимся вокруг: он старался запечатлеть жаркий бой, пробегая мимо упавших дальше, не в силах остановиться. Лишь на секунду у него промелькнуло чувство дежавю: вот так же он бежал тогда, зимой, когда его ранило, а потом он попал в госпиталь. Сейчас Ваня снова старался снять динамичные живые кадры, буквально гнался за ними, несмотря на смертельную опасность. И в какой-то момент, как тогда, пуля поймала его, а он этого даже не заметил. Лишь когда все затихло и адреналин немного отпустил, Ваня вдруг почувствовал, как колет в левом боку. Опустив взгляд, он увидел кровавое пятно на гимнастерке. В голове только и пронеслось с усмешкой: – Вот теперь симметрично. В прошлый раз пуля прошила правый бок. *** «…Сегодня я чудом избежал смерти. Пули свистели совсем рядом, пока я бежал с камерой за нашими бойцами. Одна слегка задела меня, я сперва и не заметил, только когда все закончилось – увидел кровь. Но обошлось, осталась лишь царапина. Наверно молитвы твоей мамы оберегают меня. Я не верю в какие-то высшие силы, но если бы они были, я бы просил, чтобы ты вернулся. Скучаю. Ваня». Илья в который раз перечитывал эти строки. Первое волнение уже улеглось – если Иван написал это письмо, значит, с ним все в порядке. Улыбка облегчения застыла на его губах. Илья даже не обратил внимания, как в комнату вошла Люба. Только когда она подошла вплотную, он заметил ее и, отложив письмо, повернулся в ней. – Ты так улыбаешься, – заметила она, положила руку ему на голову и нежно погладила по волосам. – Да? – Илья немного смутился и кашлянул в кулак, пытаясь заполнить неловкую паузу. – Ну, да. Ваня пишет. Сообщил, этак между прочим, что ранило его, представляешь?! Мол, не обращай внимания, это так, мелочи! Люба понимающе улыбнулась: – Он не хочет тебя волновать. А если написал сам, значит тебе действительно не о чем беспокоиться. Илья кивнул: – Права ты, Любушка, как всегда права. Люба зашла ему за спину и положила руки на плечи, слегка их массируя и мягко притягивая к себе. Илья устало улыбнулся и откинулся назад, отвлекаясь от тревожных мыслей. На столе осталось лежать письмо Ивана и его собственное – едва начатое, где на пустом листе было написано лишь «Дорогой Ваня!». Июль Июль стоял знойный, воздух над Москвой дрожал, как раскаленный металл. Дима сидел на подоконнике в детской, прижавшись лбом к стеклу, и смотрел вниз, во двор. Он ждал, когда придет Петька, его лучший друг. Но совсем не для того, чтобы идти с ним гулять. У них был план, с которым они носились уже третий день. Под подушкой лежал перочинный нож, подаренный Ваней на прошлый день рождения, и последнее письмо от отца, пришедшее еще в прошлом месяце. Дима снова мысленно вернулся к его словам: «Раненых много, но справляемся». Он стиснул зубы. Справляются… Отец там, на фронте, людей спасает! А он тут, в Москве, как мешок с картошкой – сиди и жди. Свист со двора заставил его вздрогнуть. Петька стоял под окном и махал рукой, привлекая внимание. Дима тоже махнул ему и спрыгнул с подоконника. На столе он оставил записку, написанную на обрывке газеты: «Бабуля! Я уежжаю помогать папе. Не волнуйтесь обо мне. Целую. Дима». Теперь нужно было быть очень осторожным. Он забрал вещи из-под подушки, взял припасы, сложенные в небольшой мешок и припрятанные до поры в шкафу, и вышел из комнаты. Сердце заколотилось под горлом, даже будто подступила тошнота. На секунду их решение показалось Диме совершенно безрассудным, но он одернул себя. Нет, они справятся и приедут помогать. Дима прислушался. Бабушка на кухне готовила ужин, Феня там же за столом рисовала, а Ваня, буквально вчера вернувшийся из командировки, с самого утра пропадал на киностудии. Дима на цыпочках прокрался к выходу и неслышно выскользнул за дверь. Петька уже ждал на крыльце под козырьком. – Ну что, идем? – заговорщицки озираясь, спросил он. – Идем. Ты все взял? – А ты? Давай перепроверим. Они раскрыли свои мешки и пересчитали пожитки и провиант: – кулек сухарей (Петька забрал из буфета); – фляга с водой (Дима стащил у Вани); – большой кусок сахара (подарен Петьке за помощь в уборке двора); – две отварных картофелины (отложены Димой с ужина); – спички (Петькины), Димин перочинный ножик и папино письмо. Они были готовы. – Ну, в путь! С пролетарским напутствием, – важно изрек Петька, явно за кем-то повторяя. – Главное – не попасться контролерам. Дима покивал, стараясь не выдать своего волнения. Ему казалось, что стук его сердца слышен на всю улицу. – Не дрейфь! Нам только спрятаться получше. Залезем в вагон, отсидимся пока не отъедем, а там и фронт. Вокзал встретил их грохотом, криками, запахом дыма и махорки. Солдаты грузились в эшелоны, женщины передавали через окна свертки, кто-то плакал. Товарный состав стоял, громыхая и пыхтя, готовый к скорой отправке. – Давай в тот вагон! – Петька тыкнул пальцем в полуоткрытую дверь. Мальчишки вскарабкались внутрь. В вагоне пахло деревом, железом и сеном. В углу стояли какие-то ящики – идеальное укрытие. Они забились в самый темный угол, прикрывшись брезентом. – Представляешь, как все очумеют, когда мы приедем! – восторженно шептал Петька. – С ума сойдут, – согласился Дима. – А ты не боишься? – спросил вдруг Петька. – Нет, – соврал Дима, но тут же ему стало совестно и он признался: – Ну, немного страшно. – Мне тоже… Дима подумал об отце. О том, как тот удивится, когда увидит его. «Ты что тут делаешь?!» – спросит он. А Дима ответит: «Приехал помогать!» И тогда отец поймет – он уже не просто ребенок. Он – герой. А если отец рассердится? Скажет: «Ты с ума сошел!» Он ведь когда уходил на фронт, обнял его и сказал: «Ты теперь за главного». А теперь выходит, что он тут его подводит? Расстраивать его ни в коем случае не хотелось… Но все пошло не по плану. Вагон вдруг затрясся, заскрипел, послышались громкие шаги. А потом – с них сдернули брезент и над ними навис бородатый обходчик. – Эй, вы чегой-то тут устроили, пацаны? А ну-ка вылазьте! Вот и закончилась их поездка, не начавшись. Ничего не получилось. А потом были долгие часы в комнате милиции. Пожилой милиционер, с усами почти как у Будённого, долго ругался, допрашивал их, куда-то звонил по телефону… Сначала прибежала Петькина мать, едва не устроила истерику прямо там. Ее отпоили водой и Петьку увели домой, где ему влетело так, что весь следующий день он ходил, опустив голову. А за Димой примчался Ваня – прямо с киностудии. Он вошел в комнату и Дима заметил, какой он бледный. Ваня ничего не сказал, но сжал Димино плечо так, что тому стало больно. Домой они шли так же молча. Когда они вернулись, был уже вечер. Бабушка и Феня бросились к Диме со слезами. Бабушка потом еще пыталась отругать, но Ваня ее остановил, сказав, что сам с ним поговорит. Он отвел его на кухню, закрыл дверь и усадил Диму на стул. Описав пару нервных кругов по кухне, Ваня наконец остановился в нескольких шагах от Димы и заговорил. – Ну и куда же ты собрался ехать, ребенок? – тихо, без упреков. Дима, уже приготовившийся к хорошей трепке, поднял голову. Ваня стоял, скрестив руки, и смотрел на него серьезно, но совсем не зло. – К папе. Он же там один! А я… я маленький, меня не убьет! Я раненых буду носить, буду… – голос сорвался, Дима всхлипнул и вытер нос рукой. Ваня подошел и налил ему воды из остывшего чайника. – Санитаром? Дима кивнул и сделал глоток. Голос снова вернулся, он посмотрел на Ваню и продолжил: – Ты же сам говорил – папа там сутками операции делает. Ему помогать надо. А я быстро бегаю! Ваня вздохнул, присел перед ним на корточки и пристально посмотрел в глаза. – Дима… Ты в курсе, что в среднем продолжительность жизни санитара на поле боя – меньше минуты? Меньше. Минуты. Представляешь, что это значит? Дима не представлял. Он замер, во все глаза глядя на Ваню. Об этом он совсем не думал, он думал только о папе, которому надо помогать. И как папа обрадуется, когда его увидит. А Ваня продолжал все тем же спокойным тоном: – Осколки, пули – они не смотрят, большой ты или маленький. Ты считаешь себя неуязвимым, я понимаю, но война… она всех замечает, никто не застрахован от ранений. – Но папе там тяжело… – голос мальчика дрожал, слезы предательски подступали и душили. – А ты думаешь, ему легче будет, если он узнает, что ты сбежать решил? Пойми, он там не один, у него есть товарищи, есть приказы. А ты – ты здесь нужен. Бабушке, сестре. Как они без тебя, сам подумай? Дима опустил голову и больше не мог сдерживать слез. Плечи затряслись, а ладони закрыли лицо. Он хотел быть храбрым, хотел, чтобы папа им гордился, но теперь чувствовал себя просто маленьким мальчиком, который очень испугался. Ваня притянул его к себе, обнял крепко, по-мужски. – Твой папа справляется, – прошептал Ваня. – Он же пишет. Пусть не часто, но пишет. Значит, все в порядке. Дима прижался лбом к его плечу, слабо кивая. Пахло проявителем, табаком и потом, но это был свой запах – не чужой, не вокзальный. Наконец успокоившись, Дима отстранился и посмотрел на Ваню. В уголках Ваниных глаз дрожали капельки света – может, от лампы, а может – от чего-то еще. – Иди спать, – сказал он, потрепал Диму по голове и встал. – Завтра утром на студию вместе пойдем. Будешь у меня перед глазами и заодно помогать чем-нибудь найдется. Дима слабо улыбнулся и кивнул. После его ухода в детскую Ваня еще долго стоял на кухне и курил в открытое окно. «Черт! Ведь мог же потерять… Никогда бы себе не простил…» – снова и снова крутилось у него в голове. Но сейчас главное, что все обошлось и ребенок снова был дома, в безопасности. А завтра он снова будет просто девятилетним мальчишкой, а не «добровольцем». Пусть война подождет. Хоть немного. *** Река искрилась в лучах заката, вода была теплой, но к вечеру уже начинала отдавать прохладой. Феня, взъерошенная и довольная, барахталась на мелководье, а Дима с Петькой ныряли с коряги, стараясь сделать это как можно громче – чтобы брызги летели во все стороны. Ваня стоял по колено в воде и следил за ними. – Феня, выходи из воды, у тебя уже губы синие! – крикнул он, сделал шаг вперед и протянул к ней руку. – Пап, я не замерзла! – звонко ответила девочка, и, не задумываясь, нырнула под воду. Слово «пап» прозвучало так естественно, будто она говорила это всегда. Ваня на мгновение замер. Дима резко обернулся, а Петька скорее отплыл подальше и сделал вид, что ничего не заметил. – Выходи, Фенёк, – спокойно, но твердо повторил Ваня. – Если ты простудишься, нам обоим влетит от твоей бабушки. Феня вздохнула, состроила недовольную мордашку, но потопала на берег, где на большом покрывале лежали полотенца и одежда. Ваня не стал ее поправлять. Не стал говорить: «Я не папа». Потому что Фене – семь. Потому что ее настоящий отец уже два года видел ее только на фотографии. Потому что она, наверное, даже не помнила, как звучит его голос. Но Дима – помнил. И Ваня видел тот его взгляд – настороженный, почти испуганный. Да он, честно говоря, сам немного испугался. Ваня тоже вышел на берег, накинул на девочку полотенце и стал помогать вытираться. «Неправильно это, черт возьми!» – думал он в этот момент. – «Но Илья бы понял. Наверное. Но…» Но он не имел права становиться на его место. Он здесь – только временная замена. – Дядь Вань, а мы с Петькой еще можем поплавать? – вдруг крикнул из воды Дима, и в его голосе была нарочитая бодрость. – Нет, с вас тоже хватит. – Ваня махнул мальчишкам рукой: – Все на берег! Они вылезли из воды и тоже подошли вытираться. – Что, уже домой пойдем? – спросила Феня. – Да, домой. Давай одеваться, – Ваня вывернул Фенино платьице и начал надевать на нее. – А мы чай дома будем пить? – снова залопотала она, еще даже не показав головы из-под одежды. – С вареньем, папа Вань? Ваня почувствовал, как дрогнули руки. Он поскорее справился с ее платьем. И все же отметил про себя, что малышка добавила к новому «званию» еще и его имя. Это немного его успокоило. – С вареньем, Фенёк, – он потрепал ее по мокрой голове и обернулся к мальчикам. – Не застываем, ребята, вытираемся и одеваемся. Поздно уже. Сам он тоже быстро оделся, они сложили покрывало и пошли домой. Ваня отстал на несколько шагов и увлек за собой Диму. – Ты не волнуйся, Дим, Феня это не специально сказала, – тихо сказал он. Дима серьезно взглянул на него и кивнул: – Я понимаю. Но мне все равно за папу обидно. Ваня приобнял мальчика и потрепал по плечу. – Твоего папу никто не заменит. И тебе повезло, что ты его хорошо помнишь. Твоя сестра была младше, когда он уехал, будь к ней снисходительней. Дима поджал губы, но снова согласно кивнул. Он ускорил шаг и нагнал Петьку, который вел Феню за руку и объяснял, почему ящерицы теряют хвосты. Ваня посмотрел им вслед и вздохнул. Пусть пока вышло так. Возможно, позже он найдет для Фени правильные слова. После чая Ваня посадил Феню на кровать в детской, присел рядом и сказал ей: – Твой папа сейчас на фронте, но он вернется. Я всего лишь присматриваю за вами, пока его нет рядом. Я сейчас вроде папиного заместителя, но ты должна помнить, что я – не он. Феня внимательно выслушала и кивнула: – Да, я знаю, у папы усы, а у тебя их нет. – Правильно. Феня опустила глаза и несмело взяла его за руку. – Можно… я тебя иногда буду папа Ваня называть? Ваня порывисто прижал ее к себе и погладил по голове. – Можно. Иногда можно. И подумал о том, как бы помягче все-таки сообщить об этом Илье. Объяснить и успокоить. Он нашел такие слова: «Твоим детям очень тебя не хватает. Феня попросила разрешения, пока тебя нет, иногда называть меня папа Ваня. Я сказал, что можно, но напомнил, что мы с тобой – разные люди и что ты к ней обязательно вернешься. Она ответила, что знает это и очень ждет тебя. Она помнит, что ты носишь усы и что мы с тобой совсем не похожи. Я думаю, твоей дочери сейчас просто нужен кто-то, кого она может назвать родителем, и я просто не могу ей этого запретить. Надеюсь, ты поймешь и простишь мне это». Илья понял. «Тебе не за что просить прощения. Если ей сейчас это нужно – пусть так и будет». Август Ваня любил августовские ночи. Они, по обыкновению, уже не были жаркими, зато – очень звездными. В детстве Ваня в одиночку, реже в компании тогдашних приятелей, любил выбираться на крышу детдома после отбоя и наблюдать за небом. Даже лет в тринадцать прочитал про звезды и планеты все, что нашлось в их библиотеке. Теперь Ваня лежал на земле, подложив руку под голову, жевал травинку и смотрел, как падают звезды. Вот очередная яркая точка сорвалась с места и устремилась вниз. Ваня знал, что в такие моменты принято загадывать желания. И сейчас он сильнее всего хотел одного – увидеть Илью. Вот бы снова с ним пообщаться, услышать его смех… Внезапно этот поток мыслей был прерван несколькими выстрелами, раздавшимися где-то вдалеке. Ваня тут же подскочил и схватился за камеру, лежавшую в сумке под рукой – перед этим он снимал, как купали лошадей на закате. Опомнившись, чертыхнулся – темно ведь уже, ничего не снять. И твердой рукой взялся за табельный пистолет. Он осторожно подобрался к паре солдат, что курили неподалеку, и спросил: – Братцы, помощь не нужна? – Да нет, – ответил тот, что был пониже, – пока справляемся. А ты бы, киношник, шел в землянку, нечего тебе тут по темноте шоркаться. Кто ночью кино снимает? – Если что, я и стрелять умею, – было немного обидно, что его помощью пренебрегли. – Дык, брат, фрицы тут тоже не на утренник пришли, – спокойно заметил второй. – Мы ж ничего, но ты сам подумай, что для тебя приоритет. Ты снимать должен, а не под пули лезть. Так что сиди спокойно, пока возможно. Ваня вздохнул и нехотя кивнул. Он ушел в землянку и скорее проскользнул в выделенный ему закуток. Гена уже посапывал в своем углу, рядом притулилась недопитая кружка с чаем. – Может, и вам чайку налить, товарищ оператор? – спросил у Вани сопровождающий их в этот раз боец, услужливый и расторопный. Иван махнул рукой и мотнул головой для верности: – Спасибо, не надо. Отдыхай, завтра ехать рано. – И сам прилег на свое место. Он отвернулся к стене и вынул из нагрудного кармана последнее письмо от Ильи. Развернув его, Ваня с трудом различил в тусклом свете написанный текст, но ему это было не нужно – он уже почти выучил наизусть все, что там было написано. Ваня провел пальцами по потрепанным краям письма, словно пытаясь ощутить в них тепло рук Ильи. Он зажмурился, прижимая листок к груди. Шум ночи – посвистывание ветра в щелях, далекие голоса солдат, редкие выстрелы, – все сливалось в монотонный гул, но в голове звучал только его голос. «Письмо твое уже месяц как пришло, а кажется, будто вчера держал его в руках впервые. Прости, что так долго не мог написать ответ, было очень много работы». Буквы будто отпечатались на его пальцах, и Ваня водил по ним, как по брайлевской строке: «очень много работы»… В одной этой простой фразе он почти на физическом уровне ощущал столько напряжения и боли, что прекрасно понимал, почему Илья так долго не давал о себе знать. Он своими глазами видел, как работали медики, спасая других и рискуя собой. «А если вдруг с ним…» Ваня даже не позволил себе додумать эту мысль. Нет, никаких «если» и «вдруг». Подобные мысли были опасны. Война научила его жить сегодняшним днем, ценить моменты тишины между взрывами, ловить кадры, которые, возможно, станут чьей-то памятью. Снаружи снова что-то грохнуло. Гена во сне беспокойно заворочался. Ваня свернул письмо и бережно убрал его обратно в карман, ближе к сердцу. Он перевернулся на спину, уставившись в потолок. Где-то там, за слоем земли и досок, все еще падали с неба звезды. Он мысленно поймал одну из них в кулак и прошептал как молитву: – Вернись. Тихо, чтобы никто не слышал. Чтобы не сглазить. Завтра снова будет съемка, потом монтаж, потом – новые фронтовые дороги. Но теперь ему будет легче справляться с трудностями – с этой тихой надеждой, зажатой в кулаке, как последняя травинка лета. Октябрь Ваню не покидало чувство дежавю: снова полевой госпиталь, вокруг суета, стоны и крики, и он с камерой ходит среди этих несчастных. Только теперь он не пытался высмотреть среди толпы Илью, прекрасно понимая, что здесь его быть не может. Хлопья первого мокрого снега оседали на корпусе камеры, словно пепел, и он то и дело стирал с объектива тут же тающие холодные капли. Но вдруг его внимание привлекло нечто иное. В стороне, чтобы о них никто не споткнулся в суматохе, двое молодых ребят. Парень постарше, почти прозрачный от потери крови, лежал на носилках, а младший – совсем мальчишка – стоял рядом на коленях и прижимался к его плечу, трясясь в беззвучных рыданиях. Ваня опустил камеру. Это не для хроники. Такое – не для чужих глаз. Но вопреки всему сам не мог не смотреть, лишь отошел на пару шагов за деревянную колонну и продолжил наблюдать. – Не уходи, не умирай, пожалуйста… – упрашивал младший, сжимая чужую руку. И добавил совсем тихо, что Ваня едва различил: – Я люблю тебя! Ваня замер, почувствовав, как сжалось сердце. Он понял. Понял как. Раненый приоткрыл глаза, едва улыбнулся бледными губами, из последних сил хлопнул младшего по запястью: – Найди… себе девушку, – прохрипел он. – Будь нормальным. Младший в ответ лишь качал головой, слезы падали на окровавленные бинты, но второй уже не слышал его плача. Ваня скорее отошел подальше и закурил. Руки сильно дрожали. Его вдруг пронзила страшная мысль: если Илья умрет где-то там, он даже не сможет подержать его за руку. Не сможет ничего ему сказать. Тем же вечером он сел писать Илье письмо. И хоть мысли буквально разрывали голову, слова все так же мучительно ложились на бумагу. Рука снова выводила избитые фразы, от которых его почти тошнило, но как выразить всю свою боль и любовь… Снова, как тогда, в мае, в висках стучало набатом только одно: я скучаю! Он написал. И обвел. Обвел опять, снова и снова, так, что слова четко проступили с обратной стороны листа, будто рана, почти порвав бумагу. Илья читал письмо, прислонившись к раме приоткрытого окна. Папироса тлела в пальцах, осыпаясь пеплом на подоконник. «Я СКУЧАЮ!» Так болезненно выделялись эти слова на листе… Они били в висок, заставляли щуриться, как от яркого света. Илья напряг память, пытаясь увидеть перед собой Ванино лицо, и вдруг понял, что его образ уже не такой четкий, как раньше. Точно так же он начинал забывать жену. А у него нет ни одной его фотографии… – Черт! – Илья выдохнул дым и с досадой вдавил окурок в пепельницу. В ответ он написал: «Тоже очень скучаю, хотел бы тебя увидеть. Если будешь в краях, где наш госпиталь – обязательно заезжай. Может, еще свидимся до конца войны. Так бы этого хотелось». А после он весь день избегал Любу: ее тепла и прямого взгляда. Сам не смог бы ответить, почему. …Война продолжалась, октябрь тянулся бесконечно, а они оба будто застряли в промежутке – между «нормальным» и тем, что не могли назвать. Декабрь Метель кружила за окнами, засыпая московские улицы пушистым снегом, но в доме Третьяковых было тепло и пахло хвоей. Ваня принес охапку еловых веток – не елку, конечно, но их хватило, чтобы расставить по всем комнатам. Дима и Феня тут же принялись украшать ветки: вешали бумажные снежинки и звезды, вырезанные из старых газет, и тонкую блестящую мишуру, которая сохранилась с довоенных времен. – Вот сюда еще одну! – Феня встала на цыпочки, пытаясь дотянуться до самой пышной ветки и повесить снежинку. – Давай, помогу, – Ваня подхватил ее под мышки и поднял выше. Девочка рассмеялась, и в ее смехе звучала беззаботность, от которой ненадолго забывалось все плохое. Бабушка тем временем вынула из комода шерстяные шарфы, которые без устали вязала весь последний месяц. – Вот, носите на здоровье! – сказала она и протянула Диме зеленый шарф, Фене – желтый, покороче, а Ване накинула на шею синий, крепко связанный, будто специально для дальних поездок. Он сердечно обнял ее в знак благодарности. – Бабуля, а папе? – спросил Дима. – А ему вот этот. – Она достала еще один, светло-серый, и добавила негромко: – Отдадим, когда приедет. Ваня, услышав это, отвернулся и сделал вид, что поправляет еловые ветки. – А давайте прямо сейчас вместе папе письмо напишем? – звонко предложила Феня и потянула Ваню за руку. – Поможешь? А мы подпишемся. Ваня сел за стол и взял в руки карандаш, дети теснились рядом, прижимаясь с обеих сторон и заглядывая в листок. Придумывали вместе каждую строчку. «Дорогой папа! Мы готовимся к Новому году. У нас почти что елка. Дядя Ваня принес ветки и мы их украсили. Теперь дома пахнет лесом. Бабушка связала всем шарфы. И тебе тоже. Она сказала, что он тебя до самого сердца греть будет. Дима научился колоть дрова, а Феня теперь сама может варить кашу. Папа, мы очень тебя ждем! Возвращайся скорее, а то дядя Ваня слишком сильно в шахматы выигрывает. Будь здоров! С наступающим праздником! Твои дети Дима и Феня. И Ваня. И бабушка». – А папа ведь быстро это письмо получит? – спросила после Феня. – Конечно, почта у нас оперативно работает, – ответил Ваня. – Хорошо. Я тогда папе еще рисунок нарисую. Всех нас нарисую, чтобы он не сильно грустил. Она умчалась в комнату. Мария Андреевна подошла и положила на стол конверт. – Представляете, нашла сегодня утром в письменном столе. Сюда сразу несколько листов можно будет положить. Дима, услышав это, обрадовался: – Тогда я тоже папе рисунок сделаю! И бумажный самолет вложу, я его вчера красками разукрасил. Он маленький, он в конверт влезет. – Обязательно вложи, ему понравится, – сказал Ваня. Дима тоже убежал в комнату, а Ваня аккуратно положил письмо в конверт. Вечером, когда дети уже уснули, Ваня сидел у печки, сжимая в руках тот самый серый шарф. «Держись, Илья!» – думал он. – «Они тебя так ждут. И я тоже. Просто вернись живым». А за окном медленно падал снег – белый, чистый, как надежда.