После войны, в Москве, как обещано

Август 1944 г. Занималось ясное утро. Воздух был еще прохладен, а на поле за госпиталем цеплялся за землю последний туман. Илья умылся из уличного умывальника и приступил к бритью, следя за движением бритвы в небольшое, треснувшее по краю, зеркало. Едва закончив, он хотел вернуться в комнату и одеться до конца – гимнастерка и ремень остались висеть на вешалке у постели. Вдруг Илья услышал звук приближающегося самолета. Он вгляделся в небо, пытаясь поскорее рассмотреть его. Из-за облаков показался подбитый немецкий «Мессершмитт». Хвост самолета дымился и с каждой секундой он терял высоту, заваливаясь то на одно, то на другое крыло. На жуткий рев поврежденного двигателя из барака выбежала юная медсестра. Пролетев еще совсем немного, «Мессер» с грохотом рухнул на цветущий луг. От удара подломилась левая стойка шасси, и самолет накренился на левое крыло, пропахав им землю. Илья инстинктивно бросился к нему, а за ним – и медсестра. Пилот не спешил выбираться из самолета: вероятно, пострадал. Когда Илья был совсем близко, верх откинулся и стало видно человека в кабине. Он огляделся вокруг и, похоже, заметил бегущих к нему людей. Реакция у пилота была замедленной, что для медиков оказалось кстати. Немец потянулся к кобуре здоровой левой рукой, но исполнить задуманное не вышло. Илья запрыгнул на правое крыло и набросился на пилота, железной хваткой удерживая его кисть, уже сжимающую рукоятку, и выбивая оружие. Пистолет отскочил от борта и упал в траву у крыла. – Даже не думай об этом! – прорычал Илья. Немец болезненно вскрикнул и ненадолго перестал сопротивляться, обмякая в его руках и заваливаясь на него. Крепко удерживая пилота, Илья почувствовал, как тот дрожит. Немец был бледен, глаза его метались, а губы шептали что-то несвязное. Пострадавший был молодым, явно не старше двадцати пяти. Высокий сероглазый блондин с прямым длинным носом, острыми скулами и высоким лбом. Он даже чем-то невольно напомнил Илье Ваню. Но эту мысль Илья тут же отогнал – где этот немец и где Иван! – Keine Angst, ich bin Arzt. – Илья говорил медленно, стараясь звучать как можно спокойнее, хотя слова вспоминались с трудом. – Ich… dir helfen. Пилот замолчал, уставившись на него с недоверием, но сопротивление его окончательно прекратилось. Илья, не выпуская его левую руку из захвата, перебрался через низкий борт кабины, оказавшись с другой, здоровой стороны. Теперь можно было действовать. – Маруся! – позвал Илья уже готовую помогать медсестру. – Надо вытащить его. Страхуй справа, только осторожно – правое плечо прострелено. Медсестра забралась на крыло, ловко подхватила пострадавшего под спину и за ремень, помогая не завалиться на врача. – Осторожно, доктор, держу. Вместе, потихоньку подняв и перевалив через борт ослабевшего пилота, они начали нелегкий спуск на землю. Илья спрыгнул первым, чтобы принять его вес. Пилот снова застонал, когда его ноги коснулись земли. Он пошатнулся, но Илья не дал ему упасть. Кровь сочилась из раны на плече, смешиваясь с грязью на разорванной куртке. Лицо его было в ссадинах, один глаз заплыл от удара, но он понемногу приходил в сознание. – Bitte… töte mich nicht… – взмолился он, с отчаянием глядя на Илью. – Никто тебя убивать не собирается! – резко ответил он по-русски, но быстро опомнился и перешел на немецкий: – Du… ins Hospital. Verstehen? Пилот кивнул, но в глазах так и застыл страх. – Секунду, придержи его, – приказал Илья медсестре, отпуская пилота и наклонившись за пистолетом, валявшимся в траве. Он подумал секунду, сунул оружие за голенище сапога и снова закинул здоровую руку немца себе на плечи. – Пошли. Пилот попытался идти, но ноги его подкашивались. Пришлось почти нести его на себе. – Как думаете, жить будет? – спросила Маруся, бросая обеспокоенный взгляд на немца. – Если не занесет инфекцию… – пробормотал Илья. – Wie heißt du? – спросил он пилота, стараясь отвлечь его от боли. Тот медленно поднял на него взгляд. – Hans… – прошептал он. – Ну вот, Ганс, – Илья хмыкнул, – будешь жить. Он шагал, почти волоча немца, и в голове, отказываясь утихнуть, крутились обрывки фраз на чужом языке, запоздало приходили правильные слова. Он учил немецкий в школе, но тогда казалось, что это просто ненужная формальность, а в институте упор делался на специфическую терминологию. Илья привык читать медицинские статьи для работы, но разговорной практики у него никогда особо не было. А теперь эти обрывочные фразы были единственным способом сказать раненому человеку, что его не убьют, могли спасти жизнь. Но поток мыслей был прерван. Со стороны госпиталя донеслись крики и появились бегущие к ним фигуры – санитары с носилками наконец спешили на помощь. Илья вздохнул – впереди ждал допрос, бумаги, объяснения… Но пока он чувствовал только тяжесть тела раненого на своем плече и холодный металл пистолета у ноги. Война была далека от завершения, но сегодня, здесь, на этом поле, она будто на мгновение остановилась. В конце сорок второго года должность комиссаров упразднили и вместо них появились замполиты – заместители командиров по военно-политической части. Это поставило их в более подчиненное положение и уменьшило влияние на кадры. Теперь политработник не мог оспаривать решения начальника госпиталя и уж тем более отменять их, а лишь мог давать совет в той или иной ситуации. Ну и заниматься своей непосредственной работой, разумеется. Тогда же, в конце осени, комиссара Сидорова, с которым у Калугина и Ильи постоянно возникали конфликты, послали на курсы повышения квалификации для «углубления военных знаний», откуда он так и не вернулся назад, к огромной радости всех сотрудников и пациентов. Вместо него назначили другого человека. Многие опасались, что новый политработник будет таким же, если не хуже, но опасения их были напрасными – новым замполитом стал опытный и действительно порядочный человек. Майор Субботин Николай Васильевич отличился еще в Гражданскую, будучи молодым рядовым красноармейцем, и с тех пор честно служил родине. Успел он повоевать и в Финскую войну, где был тяжело ранен, но после восстановился и полностью посвятил себя военно-политической работе. Майор Субботин был ростом выше среднего, возрастом под пятьдесят, всегда с прямой спиной и внимательным взглядом – он обладал непререкаемым авторитетом, вызывал всеобщее уважение и умел расположить к себе. Илья всегда старался находить с ним общий язык и приходить к компромиссу. После того, как пилоту была оказана необходимая медицинская помощь, замполит вызвал к себе Илью и подробно расспросил, как все произошло. Записав показания, он отпустил его, а после распорядился связаться с уполномоченным СМЕРШа и сообщить об их «госте». К полудню в госпиталь прибыли двое – молодой капитан с острым взглядом и его молчаливый помощник с блокнотом. Замполит проводил их к нужной палате, где у дверей уже ждал Илья, встретивший прибывших кратким отчетом: – Пилот в сознании, но пока очень слаб. Потеря крови, сотрясение. Возможно, допрос мог бы подождать до вечера. Капитан лишь скользнул по нему быстрым взглядом и, не удостоив ответом, прошел мимо и резко толкнул дверь палаты. Остальные вошли следом. Немец лежал с забинтованным плечом и перевязанной головой, глаза его были закрыты, а пальцы судорожно сжимали край одеяла. Смершевец грубо тряхнул его за плечо: – Wach endlich auf! Пилот вскрикнул от боли – рана дала о себе знать. Илья шагнул вперед, но помощник капитана преградил ему путь. – Что вы делаете?! – прошипел Илья. – Он едва жив! – А вы что, жалеть его вздумали? – прищурился капитан, снова поворачиваясь к Илье. – А как, по-вашему, обращаются с нашими бойцами в немецком плену? Может, вы бы вообще хотели, чтобы он тут все к чертям разбомбил и безнаказанно улетел? – Конечно, нет! Но если бы вы были на его месте… – Я никогда не буду на месте фашиста! Следите за языком, товарищ военврач. – Майор медицинской службы, – сквозь зубы поправил Илья. – И я говорил лишь о его физическом состоянии, а не пытался рассуждать о морали. Капитан зло раздул ноздри и метнул взгляд на замполита, который все это время лишь наблюдал за происходящим. – Какой у вас дерзкий майор. Только что было зафиксировано проявление сочувствия к врагу, а это уже тянет на штрафбат! Помощник капитана усмехнулся, быстро строча в блокноте свои писульки. Илья ничем не выдал своих чувств, но и сам знал, что был несдержан. – Прекрасно понимаю ваше негодование, товарищ капитан, – серьезно ответил замполит, стоя по стойке «смирно». – Но я вынужден согласиться с товарищем майором в том, что сейчас действительно не самый подходящий момент для допроса, а слова товарища майора касались лишь здоровья пострадавшего. Смершевец вытаращился на говорившего так, будто тот только что оскорбил его в лучших чувствах, но Субботин продолжил: – Ваш интерес к нему понятен, но методы несколько грубы, а по-другому пленный сейчас с вами разговаривать не в состоянии. Если вы продолжите трясти его как грушу, он просто умрет от шока. Илья перехватил его взгляд и кивнул. – Смерть от травматического шока – вещь быстрая и необратимая, – с готовностью заметил Третьяков. – Судороги, пена изо рта – и все, конец. Никаких больше показаний. Капитан переводил взгляд с одного на другого, пытаясь вернуть контроль над ситуацией, но замполит снова его огорошил: – Пару часов назад в бреду наш подопечный успел назвать пару фамилий и нечто похожее на координаты. Это наводит на мысль, что кое-какие ценные сведения он сможет еще сообщить. И если он умрет теперь из-за вашего рвения, кто объяснит товарищу Берии, почему вы лишили разведку ценного источника информации? Смершевец побледнел при последних словах. Его помощник замер, перестав записывать и подняв взгляд от блокнота. – Я действую по инструкции, – сипло пробормотал капитан без прежней уверенности, на секунду оттянув указательным пальцем форменный воротник и тяжело выдохнув. – Мы тоже, – ответил Илья. – И просим лишь подождать до вечера, пока его состояние не стабилизируется. Капитан переглянулся с помощником и нехотя согласился: – Хорошо, мы подождем. Но к шести вечера он должен быть готов к транспортировке в штаб. Он напоследок бросил на Третьякова неприязненный взгляд, коротко кивнул замполиту и вместе с помощником покинул палату, хлопнув дверью. После их ухода Илья выдохнул и повернулся к Субботину. – Спасибо вам, Николай Василич. Тот хмыкнул. – Не благодари. Я не за него заступился, а за информацию. И за тебя, дурака, – он доверительно наклонился к Илье и по-отечески похлопал по плечу. – Ты слишком эмоционально к этому относишься. – Он же всего лишь мальчишка… – пробормотал Илья, бросая быстрый взгляд на немца. – На фронте все мальчишки, – ответил Николай Васильевич. – Но если этот «мальчик» расскажет что-то полезное, может, наши такие же «мальчики» живыми домой вернутся. Немец на койке тихо застонал. Илья на автомате проверил повязку – сухая, и поправил ему подушку. Ганс перехватил его руку, едва фокусируя на нем взгляд: – Danke… – выдохнул он. Илья молча похлопал его по здоровой руке и снова отошел. – Пока есть время, пусть отдыхает, но скоро нужно будет готовить его к транспортировке, – сказал Николай Васильевич и жестом пригласил за собой из палаты. Уже за дверью замполит остановился и снова повернулся к Илье: – Запомни: когда особисты вернутся, ты ничего не решаешь. Ты просто врач и свое дело уже сделал. – Я вас понял, Николай Василич. *** Замполит вызвал Илью к себе в кабинет через несколько дней после того, как пилота перенаправили в штаб. Рабочий стол его был завален бумагами, на углу стоял стакан с остывшим чаем, а в пепельнице громоздилась горка окурков. – Садись, майор, – пригласил Субботин, указывая на стул напротив. – Твой «трофейный орел» оказался даже ценнее, чем мы думали. Илья нахмурился: – Он жив? – Жив, – замполит усмехнулся, – и, судя по всему, пока умирать не собирается. Этот Ганс оказался не просто каким-то лейтенантом. Он служил в разведэскадрилье, знает расположение нескольких аэродромов, кодовые слова, систему связи. Ну и ты сам слышал – фамилии некоторых командиров. А самое главное: он подтвердил данные, которые у разведки уже были. Илья молчал. Он не думал, что Ганс окажется кем-то важным. Субботин потянулся к одной из папок и вытащил оттуда лист с печатью. – Спецы из СМЕРШа остались довольны результатом. Было решено отметить твои заслуги, так что – вот. Подпиши. Илья трижды перечитал приказ, уже подписанный начальником госпиталя и замполитом, и все не мог поверить. Отпуск. Десять суток. Москва. Наконец он поднял взгляд от документа. – Отпуск? Сейчас? – Да, сейчас, – замполит улыбнулся. – А как же госпиталь? Раненые? – Ну, сейчас уже не такой поток, как в начале войны. Как-нибудь проживут десять дней без начальника хирургического отделения. Посоветуйся с Калугиным, назначь кого посмышлёней вместо себя и съезди домой, к семье. Илья сглотнул. Он о подобном уже и мечтать не смел. – Спасибо, товарищ майор. Это… правда неожиданно. – Не скромничай. Ты заслужил. Подозреваю, что скоро тебя и к награде представят, но сейчас отпуск для тебя будет важнее. Илья слегка улыбнулся и кивнул. – Ты ведь запросто мог того немца пристрелить или дать ему истечь кровью. Но ты его спас. Не струсил перед тем капитаном из СМЕРШа. И теперь у нужных людей есть нужная им информация. Так что давай, подписывай приказ – и в добрый путь. Илья взялся за перо, но рука все равно дрогнула. До сих пор не верилось, что все это происходит наяву. Николай Васильевич забрал документ и положил обратно в папку. – Поезд завтра в шесть утра. И вот… – он сунул руку в карман гимнастерки и положил на стол завернутый в газету брикет. – Шоколад. Детям передай. *** Илья не стал писать домой, что скоро приедет, в душе надеясь, что все равно бы обогнал свое же письмо. Да и хотелось устроить семье сюрприз. Машина доставила его до поезда – и потянулось время ожидания. Такая близкая теперь встреча не спешила свершиться. Илья сидел у окна, прижав вещмешок к коленям. За стеклом проплывали поля, кое-где уже убранные. В основном пшеницу убирали женщины и подростки, но местами попадались и группы пленных немцев, работающие под конвоем. Тут и там виднелись обгоревшие скелеты домов, еще не успевшие скрыться под новыми крышами. Илья во все глаза всматривался в печальные пейзажи своей родины. Ничего, подумал он, покончим с этой войной и все восстановим. Днем на остановке женщины с пустыми бидонами потянулись к водовозке. Илья не спешил выйти, лениво наблюдая за людьми из окна. Вдруг он увидел девочку лет двенадцати с яркими медными косичками, которая выкрикивала что-то, а в руках у нее был небольшой мешок. Илья поднялся с места и вышел на перрон. И услышал звонкий голос: – Лесные орехи! Кому орехи? Илья решил, что такой гостинец детям не помешает, и подошел к ней. – Вам орешков, дяденька военный? – тут же заулыбалась она, поднимая на него глаза. – Есть по пятьдесят рублей, а самые крупные – сто. – Какие за сто? – без колебаний спросил Илья, быстро нащупав в кармане крупные купюры. Девочка достала газетный кулек и показала. Он кивнул: – Давай два таких. Ее глаза загорелись. Она протянула ему два больших кулька и спрятала деньги. – У вас, дяденька, усы такие красивые, – сказала она, уже пристальнее разглядывая его, – у моего папки такие же. Он танкист! Может, вы его встречали. – Может, и встречал, – ответил Илья, невольно вспоминая, сколько обгоревших танкистов умерло у него на руках. Но этой девочке об этом, конечно, знать не нужно. К ней подошел мужчина в засаленном пиджаке и попросил продать ему кулек поменьше. Девочка переключила свое внимание на него, а Илья поскорее отошел, думая уже о своих детях. Он скоро будет рядом с ними. Минуты в дороге лениво переходили в часы, а часы еле-еле перетекали в сутки. Ночью поезд встал на разъезде – пропускали санитарный эшелон. Илья тогда вспомнил о Любе. Сейчас она была в госпитале одна, все так же помогала раненым, а он ехал в обратную сторону – и от войны, и от этих раненых. Вероятно, ее бы тоже потом стоило порадовать гостинцем, привезти что-нибудь из Москвы. Сонный поток мыслей прервал молодой человек в кожаной куртке: – Проверка, предъявите документы. Илья скорее сунул руку в нагрудный карман и достал свое отпускное предписание. Проверяющий пробежался глазами по нему и кивнул, возвращая. – Документы предъявляем, – обернулся он к солдату, сидевшему напротив Ильи. На вид солдатику было от силы лет двадцать, интеллигент в круглых очках с одним треснувшим стеклом. Он, услышав обращенные к нему слова, засуетился и стал еще лихорадочнее рыться в небольшой стопке бумажек, лежавших поверх вещмешка у него на коленях. – Секундочку, я точно помню, что клал ее сюда… – бормотал он, но нужной справки так и не находил. – Ну, чего ты копаешься? – нетерпеливо повысил голос контролер. – Прячешь что-то? – Что вы, нет! У меня все в порядке, просто… – Это мне решать, все ли в порядке! – грубо прервал его тот. – А ну-ка пошли выйдем… Илья, ранее не особо обращающий внимание на этого парнишку, севшего на предыдущей станции, тут же заметил, что солдат с трудом двигает правой рукой, она почти не гнулась – очевидные последствия ранения. Илья поднялся с места и твердой рукой взял за плечо проверяющего, который уже хотел вытолкать солдатика из поезда. – Оставьте его, у него справка из госпиталя. Я врач, могу подтвердить. Контролер фыркнул, но, еще раз взглянув на его погоны, нехотя отступил, а солдат как раз нашел свой документ и показал. Проверяющий перешел к следующим пассажирам, а парень виновато улыбнулся: – Спасибо вам, товарищ военврач. – Да было бы за что, – устало махнул рукой Илья. Глаза слипались, хотелось снова поскорее ехать и спокойно спать. Ранним утром поезд остановился в Смоленске. Илья купил на перроне кружку кваса – тот был сладким, с легким привкусом дыма. Пожилая торговка, разговорившись с ним, заметила, что ее сын тоже из медслужбы. – Он у меня санитарную машину водит. Только вот не пишет уже третий месяц! Боюсь я за него… – посетовала старушка. – А вдруг вы пересечетесь с ним? Вот бы он узнал, что у него недавно племянник родился… – Я передам, если встречу, – сказал Илья, прекрасно понимая, что обещание это пустое. Последние километры давались все тяжелее. Нетерпение смешалось с усталостью, Илья был вымотан дорогой и бездействием. За окном мелькали мальчишка в огромной не по росту куртке, пасший коров на лугу; группа пленных немцев, под конвоем грузивших вагоны с углем; девушки, стиравшие в ручье белье; свежеструганные столбики с красными звездочками у переезда – братская могила; и снова поля и перелески, небо в высоких перистых облаках, и от всего этого рябило в глазах, а в груди начинала закипать какая-то щемящая радость. А за спиной детский голос нетерпеливо спрашивал: – Ну когда уже приедем, мам, когда? Илья тоже задавался этим вопросом. Полтора дня пути уже казались вечностью… Когда поезд остановился на Белорусском вокзале, Илья еще несколько секунд не мог подняться с места. В ушах так и стоял грохот колес, а перед глазами – лицо пожилой торговки, девочка с орехами, солдат в треснувших очках… Но суета вокруг все же заставила встряхнуться и выйти вместе со всеми из вагона. Илья сжал в кармане ключ от квартиры, который носил с собой все три года… «А вдруг дети меня не узнают?» – кольнула непрошенная мысль. – «Что если они на меня злятся, что не приехал на похороны? Но ведь я правда тогда не мог…» Илья быстро себя оборвал и запретил пока думать об этом. Сейчас главным было добраться до дома – он уже почти приехал. В здании вокзала пахло свежей краской и хлебом из буфета, но стоило выйти на улицу, в нос тут же ударили запахи пыли и бензина. Столица встретила Илью ясным, совсем не военным небом. Хотя вдали еще виднелся висящий на тросах аэростат заграждения, но уже не надутый – словно призрак прошедшей войны. За время его отсутствия Москва изменилась. Практически исчезли с улиц баррикады из мешков с песком и противотанковые ежи, только брусчатка вся была во вмятинах после бомбежек первого военного года. Люди спешили по своим делам, бодро звенели трамваи, работали магазины и парикмахерские – город жил. Илья не мог надышаться этим воздухом и насмотреться вокруг. Покинув Москву три года назад, он наконец снова вернулся домой – пусть пока и на короткое время. Он так и стоял на ступенях, оглядываясь по сторонам со смесью восторга и волнения. Илья вздохнул и направился к трамвайной остановке. Ему повезло – ждать почти не пришлось. Народу было много, но Илья ловко протиснулся вперед и забился в самый угол в конце вагона. Кондуктор, суровая женщина лет тридцати с медалью «За оборону Москвы» на груди, хотела уже взять протянутый им рубль за проезд, но взглянув на его погоны и нашивку, махнула рукой: – Так езжайте, товарищ военврач. Илья благодарно улыбнулся и отвернулся к окну. Трамвай, скрипя колесами, ехал мимо знакомых улиц, залитых солнцем. Но он делал это так медленно! Будто нарочно, чтобы Илья успел передумать все, что копил в себе эти три года. Хотя, может это было и к лучшему, размышлял он, а то если бы сразу примчался – разрыдался бы у дверей как мальчишка. За стеклом проплывала улица Горького – когда-то они гуляли здесь всей семьей; аптека на углу, в которую он бегал, когда болели домашние; «Гастроном», где Вера по знакомству покупала очень вкусное варенье, а теперь сюда выстроились огромные очереди… Он сжал челюсть, вдруг так ясно представив себе жену, но поняв, что больше она не встретит его на пороге, как раньше. Наконец, он вышел на своей остановке. Пруд, где они когда-то катались на лодке, теперь зарос тиной. Зато деревья стали выше… Но вот улицы казались какими-то узкими, а дома на них непропорционально широкими. Похоже, он просто отвык от лабиринта больших городов. Сколько шагов осталось пройти до дома? Сто? Двести? Он нарочно старался идти как можно медленнее, пытался не сбиться с шага, не побежать. Стоило зайти в родной двор, как все чувства будто еще больше обострились. Почти забытые запахи и звуки вновь окружили Илью и буквально вскружили голову. Двор тоже изменился: вместо пионов и флоксов под окнами теперь росла картошка, а на углу дома висела табличка с указанием бомбоубежища. Шагая по дорожке к дому, он запрокинул голову, желая увидеть окна своей квартиры на третьем этаже, но тут же сонную тишину августовского полудня прорезал детский вопль, заставивший взметнуться к небу стайку голубей: – Папа! Папочка! С другого конца двора к нему во весь дух неслась его дочь, его Фенечка. Надо же, узнала… Илья поскорее присел, бросив рядом вещмешок и сняв фуражку, и распахнул руки, счастливо улыбаясь. Феня бросилась ему в объятия, едва не сбивая с ног, но ему удалось удержать равновесие. – Папочка, ты вернулся! Вернулся! А я тебя каждый-каждый день ждала, папа! – тараторила Фенечка, изо всех сил прижимаясь к отцу, обвив ручками его шею. – Девочка моя… – только и смог выдавить Илья, сглотнув тут же вставший в горле ком и зарывшись носом в ее мягкие волосы. Вдоволь наобнимавшись, Илья подхватил Феню на руки и прямо так поднялся с ней в квартиру. Дверь оказалась не заперта, и он беспрепятственно вошел в переднюю. Едва Илья опустил дочь на пол и снял с плеча вещмешок, как из кухни показалась мама, услышав, что кто-то пришел. Сперва она замерла от неожиданности, увидев, что внучка вернулась с прогулки не одна, и, видимо, боялась поверить своим глазам. – Здравствуй, мама, – с улыбкой сказал Илья, протягивая руки и шагая ей навстречу, и она тут же повисла у него на шее, расплакавшись от счастья. Феня обнимала их обоих, насколько хватало рук, и поочередно бросала взгляд то на отца, то на бабушку. – Ну чего ты плачешь, бабуля?! – вопрошала девочка с искренним непониманием. – Все же хорошо! – Именно поэтому и плачу, хорошая моя! – утирая слезы, отозвалась она. Еще немного постояв в этом обруче рук, они отпустили друг друга. – Ты надолго приехал, Илюшенька? – спросила сына мать. Илья на мгновение задумался. – Дали десять суток, но это с учетом дороги, а так… У нас есть сегодня и еще шесть полноценных дней. – Как мало! – всплеснула руками она, чмокнула Илью в щеку и наконец совсем его отпустила. – Ну ничего! Главное – что ты приехал, мой родной. Живой и здоровый. Мария Андреевна, утирая слезы, вернулась было на кухню, но тут же показалась снова: – Ты, наверно, голодный с дороги, Илюшенька? Супчик вот-вот будет готов. Илья махнул рукой: – Не беспокойся, я подожду. Мария Андреевна окончательно вернулась к готовке, эмалированная кастрюля вовсю источала аппетитный аромат щей. Феня так и не отходила от отца ни на шаг, жадно разглядывая его своими большими выразительными глазами. Илья снял фуражку и сапоги и обратился к дочери: – А где Дима? – На рыбалку с Петькой ушел рано утром, скоро вернется, – тут же с готовностью выдала она и добавила, не дожидаясь вопроса: – А дядя Ваня пока в командировке, но со дня на день тоже должен приехать. Илья кивнул и прошел в гостиную. Здесь тоже многое изменилось за время его отсутствия. Чувствовалась некоторая заброшенность этой комнаты, что домашние теперь редко здесь задерживались, стараясь проводить свободное время на теплой кухне или в спальне. Илья осмотрелся, пытаясь понять, отчего комната теперь кажется чересчур пустой. Пианино все так же стояло у стены, накрытое чехлом, а на крышке громоздилась большая стопка нот, завернутая в старые газеты. На диван тоже была наброшена старая простыня, скрывающая под собой и маленькие подушки-думки. Сбоку от дивана, перевязанные бечевкой, были сложены книги. Точнее, их малая часть. Теперь Илья понял, что его смутило. – Мам, а где книжный шкаф и кофейный столик? – обернувшись, крикнул он, на секунду забыв, что рядом с ним дочь. Мария Андреевна тут же показалась из коридора, будто ждала прямо у входа. – На растопку пошли, Илюша, – вздохнула она. – И некоторые книги тоже, к сожалению. Не волнуйся, вся твоя медицина осталась на месте и Верины ноты я не трогала, но пришлось пожертвовать беллетристикой и некоторыми фолиантами. Очень уж хорошо горело собрание сочинений Толстого. Илья невольно рассмеялся и покачал головой: – Я всегда догадывался, что ты его недолюбливаешь. Мария Андреевна махнула на него рукой и вернулась на кухню. – Папа, пойдем в нашу комнату, я тебе свои рисунки покажу, – Феня потянула его за рукав и потащила в детскую. Эта комната осталась почти такой же, лишь плотные темные шторы выбивались из привычной обстановки, а в углу стоял ящик из-под снарядов, служивший теперь хранилищем для игрушек. Из него выглядывали деревянная лошадка-качалка, которую Илья смастерил еще для Димы, клубки разноцветной пряжи и большой резиновый мяч. Повсюду чувствовалась мамина рука. Она даже умудрилась сохранить фиалку на подоконнике! – Смотри, пап, я рисовала нашу улицу. И бабушку, и… дядю Ваню. А Димка мне отказался позировать, сказал, что это глупости, я его по памяти рисовала. – Феня достала из тумбочки стопку листов со своими рисунками и положила перед отцом. Илья разглядывал листы, отмечая про себя, что действительно выходило неплохо, усиленно улыбался и кивал, а сам краем глаза следил за живой мимикой дочери. – Замечательно у тебя получается, солнышко, – сказал он, просмотрев все рисунки. Она благодарно обняла его, а потом подняла на него взгляд и серьезно спросила: – А ты теперь снова будешь в своей спальне спать, папочка? Дядя Ваня там почти не живет, он в разъездах все время… А мы туда не заходим почти, только полы моем. Тебя проводить? Илья почувствовал, как сжалось сердце. Он выдавил улыбку и погладил дочь по голове. – Спасибо, моя хорошая, я бы хотел зайти туда один. Феня внимательно посмотрела на него своими большими глазами, еще раз обняла его за талию и стала убирать рисунки обратно в стол. Илья вышел из детской и прошел к двери своей спальни. Встав на пороге, он помедлил, взялся за ручку, глубоко вздохнул – и вошел. Комната была прохладной и тихой. Пахло пылью… и косметикой: фиалковой пудрой и ее духами. Туалетный столик Веры стоял на своем месте, заставленный флаконами, шкатулками, расческами. Все было прибрано, но не тронуто, будто она вот-вот вернется с занятий. Лишь небольшое пространство перед зеркалом было очищено, и там лежали стопка почтовой бумаги, чернильница и перо. Видимо, Иван использовал этот уголок, чтобы писать письма. Кровать была застелена чисто, но как-то по-походному. Спальня стала странным гибридом мавзолея и временной стоянки. Теперь она снова отходила в его распоряжение. Илья медленно прошел к столику, провел пальцами по красивой крышке одного из флаконов, не решаясь его открыть. Затем опустился на стул и закрыл лицо руками, позволив волне памяти накрыть себя с головой. Он не знал, сколько прошло времени – может, пять минут, может, полчаса. Его вывел из оцепенения хлопок входной двери и громкий, радостный возглас, донесшийся из прихожей: – Бабуля, я дома! Мы с Петькой столько рыбы наловили и поровну разделили! Голос Димы стал пониже, повзрослевше-хрипловатым. Илья встал, провел рукой по лицу, смахнул навернувшуюся влагу и вышел из комнаты. В прихожей стоял его сын. Долговязый, в выцветшей рубашке, с загорелым лицом. В руках он держал небольшое ведерко, увлеченно показывая бабушке, стоявшей рядом, свой улов и сначала не заметил отца. – Дима, – тихо позвал Илья. Мальчик обернулся. Сначала в его глазах мелькнуло недоумение, потом недоверие, и наконец – ослепительная, все затмевающая радость. Он поспешно, с грохотом поставил ведро на пол. – Пап?.. Папа! Он не побежал, а буквально ринулся через всю прихожую и врезался в отца с такой силой, что Илья едва устоял на ногах. Он обхватил сына, чувствуя, как тот вырос, как окрепли его кости, но в этот момент Дима был не взрослеющим подростком, а маленьким мальчиком, который дождался своего отца. Илья сжимал его, гладил по стриженой щетке волос, не в силах вымолвить ни слова. – Ты вернулся, – глухо, уткнувшись в его плечо, прошептал Дима. – Ты наконец-то вернулся. – Вернулся, сынок, – хрипло ответил Илья. – Теперь я дома. *** После обеда дети, шумно споря о своих пионерских планах, умчались из дома, и в кухне воцарилась тишина, особенно заметная после стихания детского галдежа. Илья медлил с посудой, перетирая одну и ту же тарелку, пока мать не взяла ее у него из рук. – Сядь, Илюша, – мягко сказала Мария Андреевна. – Отдохни. Он опустился на стул, и только теперь, в этой тишине, его броня окончательно рассыпалась. Он посмотрел на скатерть, провел по ней ладонью, разгладил едва видную складку, и набрался духу. – Мама… – его голос дрогнул. – Я бы… хотел узнать про Веру. Как все было. И хотел бы навестить. Мария Андреевна тяжело, от самой груди, вздохнула. Она протянула руку через стол и сжала его ладонь в своей. Она говорила тихо, с долгими, тягучими паузами, подбирая слова. Он слушал, стиснув зубы, глядя в одну точку, и ему было невыносимо больно, но он впитывал каждую деталь. Ему это было нужно. Чтобы окончательно принять. И жить с этим. – …Я до сих пор так благодарна Тонечке. Что не бросила детей, сразу забрала к себе. И занималась похоронами… Добрейшей души женщина, хотя у самой забот немало. Илья кивнул, с трудом разжимая челюсти. – Может… она отведет меня? К ней. Я бы тоже хотел поблагодарить ее лично, – он виновато посмотрел на мать, боясь ранить ее своим желанием пойти туда без семьи, без нее. Но она поняла его. Всегда понимала. Ее взгляд был полон тихой печали и бездонного сочувствия. – Конечно, сынок. Иди. Она должна быть дома. Илья поднялся, и ноги его были ватными. Несколько шагов по лестничной площадке отделяли его от квартиры напротив. Он постоял, собираясь с духом, прежде чем нажать на звонок. Дверь открылась почти сразу, словно его ждали. На пороге стояла сама Антонина Ивановна, в простом домашнем платье. На ее лице за три года проступили новые морщины, но глаза были такими же добрыми. – Илюша… – выдохнула она, и в ее голосе прозвучали и радостное изумление, и горечь, и готовность помочь. – Заходи, родной. Он кивнул, не в силах вымолвить ни слова, и переступил порог. Дверь закрылась с тихим щелчком, словно разделяя время на «до» и «после». Илья стоял у железной калитки кладбища, сжимая в руке небольшой букет полевых цветов, собранных по дороге. Антонина Ивановна указала вглубь: – Вон там, у той березки. Я пока своих проведаю, а ты не торопись, Илюша, будь здесь, сколько нужно. А я тебя потом у выхода подожду. – Спасибо… – кивнул Илья, чувствуя, как комок подступает к горлу. На простой деревянной табличке, уже потрескавшейся от дождей, была выбита лаконичная надпись: «Третьякова Вера Павловна. 1909 – 1942». Илья опустился на колени, аккуратно положил на холмик цветы и провел пальцами по табличке. – Здравствуй, Веронька. Прости, что я так поздно… – голос сорвался. Ветер шевелил листья березы и казалось, что сама Вера отвечает ему. – Прости, что не смог приехать и проститься с тобой тогда. Мне так жаль, милая… Илья закрыл лицо рукой, слезы катились по щекам, но он не пытался их остановить, теперь дав волю чувствам. Впервые за два года после ее смерти он не сдерживался. Наконец успокоившись, Илья отнял руку от лица и поднял на табличку красные глаза, представляя на месте букв лицо почившей супруги. – А дети так подросли… Дима вытянулся, наверно, ростом пойдет в деда. А Феня становится все больше на тебя похожа, улыбка та же. Я смотрел на нее сегодня и сердце замирало… – Илья грустно улыбнулся. – Ты бы, наверно, посмеялась надо мной, что как всегда говорю банальности. Ветер играл в ветвях березы, и Илья молчал, будто вслушиваясь в ответ. – Ты знаешь, я так боялся, что дети меня не узнают, когда вернусь домой. Но Феня прямо издалека узнала и побежала ко мне, представляешь? Я ведь целый год думал, что… Что она меня не вспомнит. Ваня писал, что она просила называть его папой. – Илья помолчал и продолжил: – А про Ваню тебе, наверное, дети и мама уже все рассказали, правда? Он чудесный парень, хороший друг. Он меня очень поддержал, когда… – голос снова дрогнул и Илья надолго умолк, не озвучивая очевидное. – Ты поначалу мне часто снилась. А потом… Однажды приснилось, будто ты Моцарта играешь, а я подхожу, обнимаю тебя, и в какой-то момент понимаю, что ты уже не со мной. Что ты меня покинула. И еще сказала, чтобы я дальше жил… И что еще новую любовь найду. По щеке снова покатилась слеза, Илья шмыгнул носом и вытер лицо. – И вот, видишь, пока живу, – он тяжело вздохнул. – Не знаю, доживу ли до конца войны, но я постараюсь, обещаю. Илья снова умолк, задумавшись, как сказать о том, что давно его тяготило. – Там, в госпитале, есть одна медсестра, Люба. У нее тоже погиб муж. Мы с ней… – он передернул плечами. – Не знаю точно, что между нами, но рядом с ней мне будто бы легче. Ты ведь не ревнуешь, Верунь? Сильнее зашумел ветер, вдалеке каркнула ворона. Илья закрыл глаза, представляя перед собой лицо жены. Теперь навсегда молодое. Илья посидел еще немного, рассказывая о том, как жил и работал без нее все это время, о том, как ехал домой и как его встретила семья. Он посмотрел на часы, отметил, что сидит здесь уже довольно долго, и пообещал себе вернуться сюда в следующий раз в одиночку. Он поднялся, поцеловал пальцы и прикоснулся к табличке. – До свиданья, Веронька. Спасибо тебе за все. Я еще приду потом. Возвращаясь домой, Илья чувствовал странное облегчение – будто камень, который он носил в груди все эти годы, наконец сдвинулся с места. Война еще не кончилась, но в его сердце что-то изменилось. Как будто Вера, наконец, отпустила его. *** Когда Илья вернулся, Мария Андреевна почти нагрела ему воду для мытья и уже приготовила домашнюю одежду. Илья долго смывал с себя грязь дорог, запах госпиталя и давно непроходящую усталость. А вскоре после ванны его ждал и ужин. Дети тоже успели вернуться – как раз к столу. Похоже, без него здесь давно устоялся свой ритм, которого вся семья негласно придерживалась. Вечерний свет, густой и золотой, лился из окна, ложась на скатерть обеденного стола. Ужинали снова все вместе. Днем слишком долго поговорить не удалось, а теперь никто никуда не спешил. Илья медленно, даже как-то вдумчиво ел свою порцию разваристой гречневой каши с жареной рыбой. – Представляешь, пап, мы с Димой ежика видели, когда с почты возвращались, – поделилась Феня. – Вот как? – удивился Илья. – Ежи в городе – это редкость. Они лесные жители. – А я помню… – начал неуверенно Дима, но все же решил закончить свою мысль: – Мама рассказывала, что ты ей ежа на втором свидании подарил. А он на следующую же ночь убежал. Все за столом немного печально заулыбались. Илья согласно покивал, тут же ударяясь в воспоминания: – Да, верно. Мама потом долго мне это припоминала. Особенно когда готовила «ежики». Она их часто любила готовить. И еще говорила: «Эти не убегут». – Угу, – Дима почесал затылок, вспоминая. – А я когда маленький был совсем, сначала долго не хотел их есть, отказывался, плакал. Думал, что они из настоящих ежей сделаны. Мне их было жалко. И еще уверен был, что они колоться будут. Илья хмыкнул, и в уголках его глаз собрались лучики морщин. – Да, года три или четыре тебе тогда было. А она тебе объяснила, что ежики они только по названию, потому что в рисе прячутся, а на самом деле очень даже съедобные. – Да, я их потом полюбил очень, они получались очень вкусные, – заключил Дима. Мария Андреевна, молча наблюдавшая за ними, подлила Илье в стакан квасу из кувшина. – Ешь, Илюша, ешь, а то худой такой, одни кости. В госпитале-то что, не кормят совсем, вся еда для больных только? А как же врачи? Они же все силы отдают, а их чем кормят, воздухом и солнышком? Илья с комичным отчаянием взглянул на мать. – Мама, да там одной перловкой кормят! Я ею сыт по горло! Кажется, мне ее на десять жизней вперед скормили. Ты знаешь, я так соскучился по простой жареной картошке… Объесться бы ею до отвала и ничего больше не надо. Феня, аккуратно ковыряющая вилкой в тарелке, подняла на отца строгий взгляд. – Зря ты так говоришь, папа. Перловая каша очень вкусная и полезная. И дядя Ваня говорил, что на фронте она сил прибавляет. Илья улыбнулся, посмотрев на дочь. В ее серьезности было столько от него самого. – Ты права, Фенечка. Конечно, она полезная и вкусная. Просто я так давно не ел нормальной, домашней, только со сковородки поджаристой картошки, что уже и забыл ее вкус. – Обязательно завтра нажарю, сынок, – с улыбкой сказала Мария Андреевна. – С лучком, как ты любишь. – Мама часто жарила картошку с луком, – тихо, почти про себя, заметила Феня. Она отложила вилку и повернулась к отцу, ее лицо стало вдруг очень сосредоточенным. – Пап, а ведь бабушка режет картошку совсем не так, как мама. Все за столом затихли, слушая ее. Даже Дима перестал жевать. – Мама делала половинки кружочков, аккуратненькие такие, а бабушка режет брусочками. Совсем по-другому получается. Илья потянулся через стол и провел рукой по ее волосам. – Да, я знаю, милая. – И дядя Ваня тоже резал полу-кружочки, когда готовил, – продолжала Феня, ее голос звенел детской уверенностью. Она говорила не просто о картошке, а о чем-то гораздо большем. – Вот когда у меня будет свой дом и я буду в нем хозяйка, я тоже буду делать все как мама! И картошку жарить, и «ежиков» таких же буду лепить. – Она откинулась на стуле, удовлетворенная своим заявлением. В кухне повисла тишина, наполненная не грустью, а светлой, горьковатой нежностью. В этих простых словах была вся неизбывная тоска по матери и жене, а также надежда на то, что самое главное в ней – ее любовь, ее привычки, ее умение делать дом домом – не умрет, а останется жить в этих детях. Мария Андреевна смахнула ладонью непослушную слезу и встала, чтобы собрать пустые тарелки. – Ну что ж, – сказала она, и голос ее дрогнул лишь на секунду. – Значит, так и будем делать. Как мама. Вечер за окном был тихим и темным, но в комнате горел теплый желтый свет. Илья сидел в кресле в прохладной гостиной и чувствовал, как тяжелая усталость по капле отступает. Дети устроились у его ног на потертом ковре. Феня с восторгом ловила каждое его движение, а Дима пытался выглядеть сдержанным и взрослым, но глаза его тоже горели нетерпением. – Пап, а мы недавно салюты смотрели! – начала Феня, не в силах более сдерживаться. Слова вырывались из нее пулеметной очередью. – И еще в кино ходили, и на спектакли. И на выставке были! Илья улыбнулся, откинувшись на спинку кресла. Он наслаждался этой обыденной, самой прекрасной в мире суетой. – Не торопись так, Фенечка, – сказал он мягко. – На какой выставке? Расскажи по порядку. – На выставке трофейной техники! – не выдержал Дима, перебивая сестру. Его сдержанность лопнула, как мыльный пузырь. – Там был сбитый самолет, пап, настоящий «Мессер»! Весь в пробоинах, и поломанный винт торчал! Феня, не желая уступать брату, дернула отца за рукав домашней рубашки: – А ты видел их, пап? Немецкие самолеты. Они правда такие страшные? Улыбка не сошла с его лица, но взгляд на мгновение стал отсутствующим, устремленным куда-то внутрь себя. Илья видел перед глазами не обломки на выставке, а всполохи пламени в ночном небе, слышал не детские возгласы, а вой пикирующих «Юнкерсов» и сухой треск зениток. И, конечно, вспомнил тот самый «Мессер», из-за которого он теперь сидел здесь. – Видел, детки, – ответил он, отгоняя видения. Голос его прозвучал чуть глуше. – Вы у меня совсем культурные стали. Молодцы. Но Феня уже неслась дальше, подхваченная вихрем воспоминаний: – А еще мы видели, как по улицам пленных водили! Целую колонну! Илья внимательно посмотрел на детей. Дима брезгливо поморщился. – Они были такие грязные, папа, – сказал он, и в его голосе зазвучали нотки, неумело копирующие взрослое презрение. – И жалкие. В лохмотьях. Идут, головы повесили. Неудивительно, что мы их побеждаем. – Бабушка их пожалела, – вставила Феня, оглянувшись на брата, и в ее голосе послышалась неуверенность. – Сказала: «Бедные, заблудшие… тоже люди». А я не знаю… – Жалко, дядя Ваня их тогда не снимал, в командировке был, – посетовал Дима. – А то бы ты увидел! Илья помолчал, глядя на их взволнованные лица. Он видел в них отголоски той большой ненависти, что витала в воздухе, и ростки простого человеческого сострадания, которые бережно взращивала его мать. – Бабушка права, – тихо, но очень четко сказал он. – Они действительно несчастные, заблудшие люди. Но знаете что? Очень скоро это все окончательно закончится. А вы будьте добрыми. Даже к тем, кого не понимаете. Обещайте мне? Он поочередно посмотрел на дочь и сына. Они оба серьезно кивнули. – Обещаем. Илья тяжело, но с облегчением вздохнул и притянул их обоих к себе, ощутив тонкие, хрупкие косточки плеч и запах детских волос – самый дорогой и мирный запах на свете. Дима первым нарушил тишину. Он вдруг посмотрел на отца не по-детски серьезно. – Ты устал, папа? – спросил он, и в его голосе была не просто забота, а внезапно открывшееся понимание, что отец принес с собой не только радость, но и груз чего-то очень тяжелого. – Немного, сынок, – признался Илья. – Но сидеть здесь, с вами – лучше любого отдыха. *** Илье не спалось. Непривычная тишина давила, а мысли, теснившиеся в голове весь день, даже на ночь не хотели покидать его. Он ворочался, то и дело порываясь встать покурить, но сдерживал себя: не хотелось шарахаться в темноте и кого-нибудь случайно разбудить. Но и без его вины в квартире нашелся еще один полуночник. Дверь тихонько скрипнула и в проеме возник силуэт. – Пап, ты не спишь? – послышался громкий шепот Димы. Илья увидел, как сын сделал пару несмелых шагов вглубь комнаты и снова повторил вопрос: – Не спишь, пап? Илья вздохнул и отозвался негромко: – Нет, сынок. Что ты хотел? Дима засопел и осторожно подошел к постели, вытянув руку перед собой. Илья поймал его ладонь и аккуратно притянул к себе, приобнимая. – Можно я с тобой побуду? – Что, не спится тебе, да? – улыбнулся Илья, погладив сына по спине ладонью. – Не-а, не спится… – виновато отозвался Дима. – Ну иди сюда, – разрешил Илья, откинул покрывало и подвинулся, освобождая ребенку нагретое место. Дима тут же забрался на кровать и, накрывшись простыней, прижался к отцу. Мальчик ластился, словно маленький котенок, чуть поворочался, устраиваясь поудобней, уткнулся ему в бок и затих. Его ровное дыхание обжигало кожу даже через ткань. Илья обнял его покрепче и поцеловал в макушку. Они помолчали с минуту, а потом Дима осторожно подал голос, задавая вопрос: – Пап… А ты о маме вспоминаешь? Илья вздохнул и погладил сына по плечу. – Конечно, вспоминаю, сынок. Постоянно. – Я тоже… – Дима немного помолчал и вгляделся в лицо отца. – Я, знаешь, о чем часто думаю? – О чем, сынок? – О нашем последнем дне с ней. Я все время думаю, что она из-за меня… – голос мальчика внезапно сорвался, и Илья почувствовал, как сын уткнулся лицом в его рубаху. Илья крепко прижал ребенка к себе и снова поцеловал в макушку. – Ну что ты такое говоришь, Димочка, сынок! Здесь совершенно нет твоей вины! – Нет, ты дослушай! – голос прозвучал немного плаксиво, но настойчиво. Дима выдохнул и, будто бы справившись с эмоциями, продолжил: – Мама в тот день собралась в магазин и перчатку посеяла. Ну, понимаешь, одну нашла на комоде, а вторую нет. И попросила меня ей помочь поискать. А я самолет клеил, у него крыло отвалилось. И я не хотел прерываться, хотел сначала доделать… Понимаешь? – Понимаю… – И она поискала, не нашла, и тогда сказала, что пойдет так, что уже не очень и холодно… – Губы ребенка задрожали, он шмыгнул, вытер нос, но упрямо продолжил рассказывать. – И она зашла ко мне, обняла меня, попросила потом еще поискать. И ушла. И больше не вернулась… Если бы она быстрей ушла, то… А как дверь за ней закрылась, я пошел и почти сразу нашел ее перчатку, она за комод завалилась и там застряла. Я ее достал и все ждал, когда она придет, хотел извиниться за нерасторопность. Я не успел извиниться, пап! Дима захлебнулся последними словами и зарыдал, что есть сил прижимаясь к отцу. А Илья почувствовал, что и сам готов всплакнуть, но как он мог позволить себе такое? Не при сыне. Не сейчас. Он прижимал к себе ребенка, успокаивающе гладил его и целовал. Но вот плач сошел на нет и мальчик затих, лишь время от времени шмыгая носом. Илья наконец нашел в себе силы и сказал: – Сынок… Ты ничего не смог бы изменить. Запомни, твоей вины здесь нет. Бабушка мне рассказала, что все случилось на обратном пути… Ну, то есть, на ее пути было слишком много переменных, понимаешь? Это была просто роковая случайность. Дима поднял на отца заплаканные глаза, утирая кулаком мокрые щеки. – Да?.. – Да. – Илья покивал, стараясь сделать убедительное лицо. Дима тяжело вздохнул и снова уткнулся ему в уже изрядно отсыревшую от слез рубаху. Они еще долго лежали рядом, пока мальчик не уснул. Илья осторожно встал, стараясь не потревожить сына, и ушел на кухню, где выкурил подряд две папиросы. Спать не хотелось совершенно.