Цвет платья твоего

      Только когда гигантские ворота Призрачного двора скрылись за поворотом, Вэнь Кэсин, наконец, смог облегчённо вздохнуть. Он до последнего момента боялся, что опекун отменит поездку из-за каких-нибудь неожиданно возникших срочных дел. Но теперь они ехали по большой дороге в роскошной повозке, полной мягких подушек и изысканных закусок. Опекун любил путешествовать со всеми удобствами. Вэнь Кэсин отдёрнул занавеску и с любопытством глядел в окно. Всё, что попадалось навстречу, казалось ему безумно интересным. Сосна на холме с причудливо изогнутыми ветками, цапля, бредущая по маленькому болотцу, приземистые деревенские домики, крестьянин в сером халате, присевший отдохнуть у обочины, облака, похожие на комья пуха, лениво плывущие по высокому небу. Днём они сгустились, потемнели, стянулись в мрачную лиловую тучу, и вдруг по верху повозки весело застучали крупные капли. Ярко-синяя молния надвое разрезала небо, и прямо над головой раздался мощный гром, от которого, как показалось Вэнь Кэсину, повозка подпрыгнула на всех своих четырёх колёсах. Опекун, задремавший на груде подушек, поднял голову и велел притворить окно. Приказ Вэнь Кэсин выполнил, а потом открыл дверь и выскочил на дорогу прямо под теплые струи летнего дождя.       — Пролился дождь: как творог — грязь. Дорога — сущий ад!       Но дальние поля, взгляни, как нежно зелены!       Цветущей ивы легкий дым окутал стольный град.       Что может сердцу быть милей, чем первый миг весны!       Стихи Вэнь Кэсин не любил и не понимал. Однако опекун и тётушка Ло заставляли учить их наизусть, и он монотонно бубнил строку за строкой, пока взрослые пили чай. Но этот удивительный, красочный мир вызвал к жизни столько эмоций, что выплеснуть их можно было только стихами, и никак иначе! Строки, которые казались бессмысленным набором слов, внезапно обрели глубину, словно подсветились изнутри! Вэнь Кэсин вдруг осознал, что поэзия была тем языком, на котором следовало говорить с этим миром!       И он кричал, размахивая руками и шлёпая по моментально образовавшимся на дороге лужам. Одежда мгновенно намокла и облепила тело, подол платья оказался забрызганным грязью, заколка отлетела куда-то на обочину, влажные тяжёлые волосы упали на плечи. А Вэнь Кэсин чувствовал себя в абсолютной гармонии со всем, что его окружало. Но дождь как-то возмутительно быстро закончился. Робкие лучи солнца заиграли на боках омытой ливнем повозки, отразились в лужах на дороге, и над полем, к несказанному восторгу Вэнь Кэсина, повисла высокая бледная радуга. Пахло свежими зелёными листьями, мокрой землей и счастьем. Вэнь Кэсин увидел у дороги цветущий куст сирени. Наломав мокрых веток, он ворвался в повозку и бухнул их прямо на колени изумлённому опекуну. Правда, тот быстро пришёл в себя, назвал Вэнь Кэсина « наказанием за грехи своей жизни», за шиворот выкинул обратно на дорогу, заставил переодеться в сухое, а затем выудил из кучи свитков самый зубодробительный философский трактат и велел выучить до вечера наизусть первые пять страниц, запретив открывать окно и пялиться без дела по сторонам. На память Вэнь Кэсин никогда не жаловался, поэтому назло опекуну выучил весь трактат полностью и отбарабанил слово в слово.       В Призрачный двор Вэнь Кэсин попал десять лет назад и с тех пор никогда не покидал его. Голые красные скалы, сухой воздух, небо, вечно затянутое тучами, за которые почти не проникали солнечные лучи, полумрак, скудная растительность — вот мир, в котором он жил всё это время. Не то чтобы он страдал по этому поводу, но чем старше Вэнь Кэсин становился, тем больше ему хотелось выйти за гигантские серые ворота. Однако опекун был неумолим. «Ты не готов! — говорил он неизменно. — Ещё не время!» Когда же это самое счастливое время настанет, Вэнь Кэсину было невдомёк. Поэтому он решил взять дело в свои руки, когда в шестнадцать лет узнал о турнире совершенствующихся, который Белый двор проводил раз в два года. Вэнь Кэсин попытался сбежать, спустившись по верёвочной лестнице с отвесной стены. Опекун, который до этого никогда его и пальцем не тронул, разъярился так, что выпорол собственноручно, после чего два месяца Вэнь Кэсин мог спать только на животе. Правда, потом пообещал, что если воспитанник больше не выкинет ничего подобного и благополучно доживёт до своего восемнадцатилетия, то они вместе посетят следующий турнир, чтобы другие дворы могли увидеть наследника Призрачной долины. Турнир всегда был для глав Великих дворов поводом встретиться и обсудить свои дела в узком кругу. — Но я хочу участвовать! — расстроился Вэнь Кэсин. — Никто в здравом уме не выйдет сражаться с призраком, — как малому ребёнку разъяснил ему опекун. — А если мои способности к тому времени не проявятся? — с надеждой спросил Вэнь Кэсин. — А если проявятся прямо во время боя? — передразнил его опекун. — Хочешь сражаться — сражайся со мной или с другими призраками.       Сражаться с опекуном было неинтересно, потому что через пять минут Вэнь Кэсин уже лежал на земле, а нога опекуна в ослепительно белом сапоге стояла у него на груди. С призраками тоже было скучно. Шестнадцатилетний Вэнь Кэсин без всякого меча с одним веером в руках без труда побеждал любого призрака.       За два года, прошедшие после этого разговора, Вэнь Кэсину удалось смириться с тем, что путь на турнир ему закрыт, но всё же страшно хотелось посмотреть на других мастеров, на их техники, на способы ведения боя, однако, когда они покинули Призрачный двор, вдруг оказалось, что, кроме боевых искусств, в мире есть много чего интересного. Мир переливался яркими красками, звенел птичьими голосами, оглушал людским шумом, мир манил и звал к себе. И в блеске молнии, шуме грома, тёплых струях дождя, в запахе сирени Вэнь Кэсин чувствовал обещание чего-то громадного и прекрасного. Оно ждало где-то там, впереди.       На ночлег опекун решил остановиться в небольшом городке. В этот день там была ярмарка, и Вэнь Кэсин ошалел от ароматов еды и специй, от разноцветных фонарей, от россыпи причудливых украшений на прилавках, но больше всего от павильончика, где продавались пао. Опекун всегда ходил в ослепительно белом, призраки почти все в ярко-красном, самого Вэнь Кэсина одевали в голубовато-серые немаркие цвета, учитывая его любознательность и активность… В общем и целом Вэнь Кэсин никогда не задумывался над тем, во что он одет. Главное, чтобы было удобно. Но эти пао, зелёные, розовые, бирюзовые, лиловые, с вышивкой, с изысканными узорами на ткани, словно бы говорили: «Надень нас, и ты станешь частью этого прекрасного, яркого, неповторимого мира, станешь в нём своим!» — Молодой господин может примерить любое платье. Я дам хорошую скидку, — сказал продавец, заметив жадный взгляд.       Вэнь Кэсин беспомощно оглянулся на опекуна. — Что?! — показательно изумился тот. –Желаешь сменить гардероб? Так белый — самый благородный цвет. Или хочешь продемонстрировать всем, что наследник Призрачного двора не имеет элементарного вкуса?       Гордость не позволяла Вэнь Кэсину ничего сказать. Он закусил губу и мужественно вышел из павильона. Но, как назло, гостиница, где они разместились, оказалась прямо напротив. С высокой веранды, куда опекун распорядился подать ужин, прекрасно были видны удивительные одежды, и взгляд Вэнь Кэсина всё время натыкался на них. Опекун с аппетитом поглощал еду, не обращая никакого внимания на страдания своего воспитанника. — Я устал и хочу спать, позвольте мне уйти, — не выдержал этой пытки Вэнь Кэсин.       Опекун насмешливо посмотрел на него. — Вот уж не думал, что ты, паршивец, окажешься таким модником! Держи!       Вэнь Кэсин машинально поймал… увесистый кошелёк с серебром. — Можешь купить всё это потрясающее безобразие! Надеюсь, что в нём ты не будешь хотя бы бегать под дождём по грязи!       Когда через два часа Вэнь Кэсин вернулся на веранду, опекун, пивший чай, отставил в сторону чашку, внимательно посмотрел на воспитанника в пао сочного зелёного цвета с ярко-красным нижним одеянием и усмехнулся. — Кто бы мог подумать…       Он не закончил фразу, достал из рукава белую нефритовую шпильку. У Вэнь Кэсина заколотилось сердце. Шпилька была единственной памятью о родителях, опекун иногда давал её подержать в руках в награду за хорошее поведение, а затем вновь забирал, опасаясь, что живой и шебутной воспитанник ненароком где-нибудь её потеряет. Каждый раз, когда Вэнь Кэсин благоговейно держал шпильку на ладони и осторожно гладил кончиками пальцев, ему казалось, что он чувствует тепло родительской любви, что в этот миг мама и папа где-то рядом. — С днём рождения, мелкий паршивец! — сказал опекун, он развернул Вэнь Кэсина спиной к себе, заколол ему волосы шпилькой и вышел, напоследок хлопнув по плечу.