(Со)зависимые.

      Золотые локоны струились по её алебастровым плечам, словно солнечные лучи, упавшие на шёлковые простыни. Она игриво посмотрела на юношу, который всё крепче сжимал её руку. Так, будто они совсем скоро расстанутся. Навсегда. Её звонкий смех разлетелся по комнате, когда он в очередной раз пытался сдуть со своего носа пух, который порхал невесомо по комнате после их боёв подушками. Она любила это место — бабушкина дача всегда была для неё чем-то родным и сакральным. Тем, чем она бы никогда не хотела делиться, потому что она — дикая собственница и не привыкла отдавать своё. А он был её, как и эта дача. Весь принадлежал только ей: от этих красивых раскосых глаз цвета илового дна, этих широких, вечно-насупленных бровей и до этих родинок на спине, из которых можно было собирать созвездия. Они были созданы друг для друга, их соткали из одной материи, а после разорвали, чтобы они спустя время соединились. И были вместе до конца.       До конца.       Он ждал её на их месте — на поле, где росли ромашки. Оно располагалось недалеко от дома возлюбленной, однако, девушка опаздывала. Прямо как подобает всем литературным дамам. Она часто таскала ему книги, которые находила в отцовской библиотеке. Они вместе читали их на этом самом поле. Сидели тут часами, иногда он приносил домашнее вино, которое они с родителями делали каждое лето. Ей оно безумно нравилось, а ему нравилось то, как розовели девчачьи щёки после пары глотков. Они пили, читали, разговаривали обо всём на этом свете, он пробовал вино с её губ, пробовал своё терпение. Терпел, чтобы не раствориться в ней полностью. Он чувствовал её власть над ним, чувствовал, что при желании она могла растоптать его, как виноград. И выпить до краёв.       Вдали показался хрупкий силуэт. Уже было почти темно, но свет, который всегда исходил от девушки, освещал дорогу перед ней. Его сердце дрогнуло. Что-то было не так. Она шла, будто на эшафот, её тело прошибала мелкая дрожь, а руки лихорадочно обнимали тело. Он не стал ждать, бросился с места тут же, отчаянно пинал подошвой пыль, бежал со всех ног. Только он притронулся к ней, она тут же обмякла в его руках. И так громко заплакала, задыхаясь в агонии. А потом, а потом… — Он убьёт тебя, убьёт, слышишь? — обхватив худое юношеское лицо, завопила она.       Отец. Снова… — Что случилось? — пытаясь успокоить девушку, непринуждённо-спокойно говорит он. Ему самому страшно, дико страшно. Не за себя, за неё. Кажется, что её сердце вот-вот разорвётся, — Посмотри на меня, пожалуйста.       Она почти ничего не может сказать. Только всхлипы, яростные движения хрупкого тела из стороны в сторону, заключённого в его объятия. — Я люблю тебя, — наконец смотрит в глаза, — люблю, люблю, — прижимается своей щекой, которая вся липкая и мокрая к его сухой и тёплой. — Что случилось? — повторяется он, — Я тоже люблю тебя, и ты знаешь, насколько сильно. Настолько, что я просто умру сейчас от твоих слёз, — не врёт и она это знает, поэтому резко замолкает. — Я люблю тебя, и… — она делает глубокий вздох, — И поэтому, я тебя бросаю. Будь счастлив, пожалуйста, я прошу тебя. Я не могу обеспечить это счастье тебе, поэтому найди себе ту, кто сможет. А я. Я не могу не послушать отца, — его руки потихоньку обмякают, а в голове дико пульсирует боль. — Ч..тт..о?       Пользуясь тем, что он замешкался, девушка резко дёргается, вырываясь из этой стальной хватки. Из кристальных глаз снова капают слёзы. — Он убьёт тебя, и я знаю, что он не шутит.       Она оказалась неправа. Убил его не отец, убила его — она. Без пистолетов, клинков, гильотин, не трогая даже руками. Словами.       Потом было многое. Он действительно смог встретить ту, которая сделала его счастливым, но он не отпустил её; не отпустил лавандовый нежный-нежный запах волос; не отпустил хмельной блеск кристально чистых глаз; не отпустил смех, от которого дрожали ресницы.       И даже когда его жена вынашивала ребёнка под сердцем, даже когда, он качал этого ребёнка на руках, его взгляд всегда был устремлён в окно. В дом напротив, где на газоне бегал мальчишка, а за ним она. У её ребёнка должны были быть его глаза — они оба это знали.       Он услышал детский плачь. Опустил голову вниз и встретился со своими же глазами. Держать на руках собственного ребёнка — это невероятное чувство. Он положит жизнь за это дитя. Он не смог уберечь то, что было ему дорого раньше. Сейчас, у него новая задача — сохранить семью, которая у него есть. То, что намекает ему на то, что жизнь незакончена.       Вся его жизнь теперь сосредоточена в этих маленьких пухлых пальчиках, в этих прелестных глазах, невинной младенческой улыбке.       В этом рыжем пушке на голове.       Он целует маленькую ладошку, слышит, как поднимается к ним с первого этажа жена, последний раз смотрит в окно. Встречается глазами с ней… Нет. У него есть дочь и любимая женщина, а она — это прошлое. Прошлое, которое ему надо отпустить. Ради дочки, у которой должно быть самое счастливое детство. В полной, любящей семье. — Как там наш цветочек? — ласково спрашивает женщина, подходя со спины.       Женские руки оплетают его предплечья, она кладёт подбородок на крепкое плечо и вдыхает приятный аромат. — Капризничает, — с полуулыбкой говорит мужчина, — Ты пришла и она сразу успокоилась. — Мне ещё в роддоме сказали, что характер у неё будет взрывной, со стрежнем, властный, — хмыкает женщина, — «Василина», в переводе с греческого — жена царя.

***

      Всё было не в порядке. Дарья только вчера проводила генеральную уборку в доме, выдраивала каждый угол, грозно расхаживая по дому с пипидастром в руке, а сегодня уже всё будто снова не так. С утра он обнаружил, что жены нет дома — уехала на работу. Спустился на первый этаж, прошёлся по кухне, отмечая блестящие поверхности и запах чистоты. Идеально чисто, не одной пылинки, ни одного пятнышка не прошло мимо стража чистоты. Всё в доме было в порядке, как и всегда. Непорядок был только в его голове.       Эльдар Квятковский удивительно хорошо умел скрывать то, что чувствовал. Наверное, к такому образу жизни стремиться нельзя, но когда ты столько лет живёшь, притупляя истинное внутри тебя, то это уже получается само собой. Осознание того, что непостижимое наконец-то само тебя постигло и теперь до него можно практически дотронуться рукой, вышибало его из колеи уже которое утро. Мужчина понимал, что он может, что он хочет, но было нельзя. Столько лет усердной работы над собой, столько дней он начатых с поцелуя той, к которой не чувствовал и половины того, что он мог. А уж он многое мог, поверьте. Чтобы что? Чтобы сейчас это всё испортить ради секундной слабости? Ему даже думать запрещено об этом. Об этой…       Погода была отвратительна. Март стал полноправным владельцем улиц совсем недавно, но уже хотелось тепла, заботы, ласки, любви. А за окном ждала только ебучая серость. Она была будто везде. Только не в их доме, который Дарья облагораживала из года в год. Тут всегда царил уют, вылизанная чистота и пахло свежими цветами. Дарить женщине цветы — приятно, особенно той, которая не требует от тебя большего. Мерзопакостная мысль, но такая верная в его ситуации.       Только стоило ему поставить чайник, как в дверь постучали. Мужчина сразу почувствовал что-то неладное, ему показалось, что душу его посетило до одури знакомое чувство, но лишь на мгновенье. Он отошёл от плиты, посмотрел на бежевые занавески, которые 17 лет назад сам купил и развесил на каждое окно. Плотно зашторивал, чтобы не видеть дом напротив. Похоже на бред. Стук повторился. Да почему нельзя позвонить в звонок? — Иду! — крикнул он, покидая кухню.       Как только подошёл к двери — сразу услышал кашель по ту сторону. Женский. Дерьмо. Нет, он не откроет эту дверь. Нет, нет, нет. Зачем? Он еле вытерпел день рождение Ильи Кудинова, вечно отводя от неё глаза. Так беспардонно заявиться, ещё и в разгар празднования. Прийти туда во всей своей безбожной красоте и также заливисто смеяться, как и 23 года назад. Это просто бесчеловечно. Но ещё более бесчеловечно — прийти в выходное утро к нему домой. Всегда была в ней эта черта — делать всё, что взбредёт в голову. Всё, что она захочет. И если раньше его это забавляло и даже восхищало, то сейчас вызывало животный страх, которых клокотал в районе солнечного сплетения. — Эльдар, я же слышу, что ты там, — не было уже той юной мягкости в голосе, но имя его с её уст звучало, как прежде. — Открой, не веди себя так… — она выдержала паузу, словно пыталась подобрать наиболее правильное слово, — По-детски.       И она снова не оставила ему выбора. Рука сама потянулась к блестящему золотом замку. Два оборота. Лёгкий скрип. Надо смазать пазы. — О чём? — как только между ними не осталось никаких преград (только в его голове) спросил Эльдар.       Он знал о чём. Прекрасно знал, тут вариантов немного и оба это отчётливо понимали. Что сподвигло её прийти сюда? Ох, слишком много всего. Необъятно много. И в 26 лет разлуки не вместится всё, что она бы хотела ему сказать. Попытается вместить в одну встречу. — Так и будем на пороге стоять? — чуть усмехнулась женщина, обнажая ряд безупречно белых зубов, — Может впустишь?       Предательски засвистел чайник, решив всё за него, приглашая непрошено-прошенную гостью в дом. — Проходи.       Кухню наполнял нежно-лимонный аромат вербены и слегка терпковатый мятный, исходящий из красивых светло-фиолетовых кружек. Марина, не стесняясь, осматривала комнату, отмечая спокойность и сдержанность в интерьере — ей он был по душе. Наверное, это очень плохо, но она всё думала и думала, что если бы жила с ним, то тоже предпочла остановиться на такой светло-бежевой цветовой гамме. Мужчина сидел прямо перед ней, истязая ложкой бедный чай. Сахар уже давно растворился в кипятке, но он не мог позволить тишине наступить. — Очень красивые кружки, — так легко это слетело с её губ, будто бы ей они действительно были интересны. — Даша покупала, — Эльдар постарался поддержать её этот «как ни в чём не бывало» тон, но получилось очень наигранно и его голос дрогнул.       Марина чуть насупилась. Сразу же опустила глаза, чтобы не видеть его лица. Нет, она абсолютно хорошо относилась к Даше, не было никакого предвзятого отношения или, тем более, ненависти. Она уже давно не маленькая, ревнивая и неуверенная в себе девочка, она прекрасно понимала эту жизнь, которая очень редко идёт на уступки и позволяет построить её так, как тебе хочется. Очень уж она своенравна и всегда советуется со своей подругой судьбой, которая думает, что знает лучше. Противиться — бесполезно, все кто противятся, сразу выкидываются на обочину бытия, сломанные и никому не нужные. Так было раньше, так и сейчас. Марина выбрала жить так, как ей было предначертано. Она выбрала страх перед властным отцом, а не свою любовь. Но сейчас ни отца, ни того, кого отец ей выбрал, как удачную пару — не было. И она может попытаться пожить так, как ей хочется. Хотя бы попробовать свободу и свою жизнь на вкус. Как этот чай сейчас. — Марина, — на выдохе говорит мужчина, — ты же явно могла попить чай и у себя дома, — его взгляд — суровый, холодный, но ей видны эти кристаллики нежности, — Давай быстрее закончим этот разговор, и ты уйдешь. — голос звучит так, будто он сейчас охрипнет, хотя вовсе и не кричит. Словно через всю его гортань протянута стальная нить, — Я не хочу, чтобы нас видела Вася. — заключает он. — Она знает? — удивлённо спрашивает женщина, со звоном опуская кружку. — О чём? — О нас. — Нет, — хмурится Эльдар, — зачем? — Ну, — он сразу замечает этот кокетливый проблеск в её глазах, — мне кажется, у нас с тобой очень интересная история. Похлеще, чем в романах, — она поправляет волосы, не отводя от мужчины взгляда. — А, или ты не рассказываешь, потому что она — не закончена? — хихикает, играется. — Боже мой, — мотает головой Квятковский, отгоняя прошлое. — Ты пришла сюда издеваться надо мной? Чего ты хочешь? — спрашивает прямо, сжимая край стола.       Женщина не торопится отвечать. Делает глоток душистого чая и встаёт с места, проводя пальцами по белой скатерти. Идеально-белая. Словно хищник на охоте, Марина крадётся к Эльдару, сверкает глазами с прищуром и когда уже оказывается рядом с ним, уловив этот аромат кедра и сандала, показательно вдыхает его и, уже выдыхая говорит: — Тебя.       Он охает, поражаясь её наглости и…и непревзойдённой сексуальности, и резко встаёт с места, оказываясь прямо перед ней. Он выше Марины на полголовы, поэтому смотрит чуть сверху. Так видно её длинные, закрученные ресницы. — Ты совсем с ума сошла?! — возмущённый до розовеющих худых щёк, он старается не повышать голос, чтобы не будить Василину, но получается всё равно громко. Невозможно себя контролировать, когда тут она. Спустя столько лет тут. Рядом. Пахнет, как прежде, розами, которые всегда сажала в своём саду. — Тебе, что, 15 лет? Ты заявилась ко мне в дом, в дом моей семьи и устроила тут какой-то цирк. Я давно забыл тебя, Марина, давно.       Он врёт. Не было и дня, чтобы он не думал о ней. Это так паршиво, но это правда. — Тогда скажи, что не любишь меня.       Её рука ловко хватает его пальцы и прижимает их к своему сердцу. Там, где всегда жило это чувство. В голове Эльдара закручивается бешенная карусель и он, сам того, не понимая, просто перестаёт дышать. Эта встреча выдалась ещё более тяжёлой, чем он себе мог только представить. Настолько тяжёлой, что он перестал принадлежать себе. Он снова возвращается в то время, когда им было по 17 и из проблем было только то, что мама не разрешала гулять Марине допоздна. Квятковский смотрит на неё, видит в отражение голубых глаз молодого и такого счастливого себя. И врезается в её губы. Рука тут же находит женский затылок и прижимает её ближе. Марина стала другая на вкус — теперь он чувствует горесть в их поцелуе. Истязает, мучает нежные губы, мстит за все года, что не прикасался к ней. Жмётся как подросток и боится, что она сейчас пропадёт. Мужчина больше не думает ни о дочери, спящей наверху, ни о жене, которая может вернуться в любой момент. Он разворачивает женщину, прижимая тазом к краю стола, пока она гладит его лицо. Чай в кружке заплескался и пролился на белую скатерть.       Теперь она не идеальна, теперь в доме Квятковских — не всё в порядке. Зато, кажется, в голове Эльдара наконец-то всё разложено по полочкам.