(Со)зависимые.

      Вдох…       Выдох…       Перед глазами всё плывёт, до ушей обрывками доносится монолог учительницы.       Вдох…       Выдох…       Он сжимает руки, лежащие на парте, в кулаки, в попытке привести себя в норму. Но нормальным тут и не пахло.       Вдох…       Тело прошибает озноб.       Выдох…       Хочется вырвать себе руки и ноги, чтоб суставы так не крутили, не выламывали конечности.       Вдох…       Хочется, чтоб это всё прекратилось.       Сука, выдох…       Хочется наркоты. Безумно, нечеловечески хочется и от этого желания всё идёт яркими пятнами.       Киса не принимал ничего сильнее травки с той вечеринки у Риты. Он в целом-то не был поклонником синтетики, в основном старался ограничиваться травой, иногда седативными. С таким он столкнулся впервые, так ещё и где, — на уроке биологии! В школе! Хуже и не придумаешь. Он чувствовал, как по спине течет холодный пот, как тело, раз за разом, вздрагивает, а пальцы сводит в судорогах. Мучительно больно, он будто вовсе и не существует больше. Всё, что от него осталось — адская боль. Может он попал в чистилище?       Рядом с ним сидит Хэнк, который время от времени кидает косые взгляды на друга, но Киса старается изо всех сил не показывать того, как ему херово. Только безумный взгляд его выдает. Рядом сидит Хэнк, а в самом дальнем углу класса за Кисой наблюдает она.       Сальные редкие волосы белого цвета, впалые глазницы, а сами глаза здоровые и красные, будто капиляры полопались. Кожа серая, вся покрыта язвами и какими-то ранами, вонь слышно даже сюда. Запах гниения (не)человеческого тела. Эта тварь сидит и скалит свои жёлтые крупные зубы, половина из которых уже выпали. Эта тварь потирает свои хлюпенькие ладошки, перебирает пальцами: длинными и костлявыми. Эта тварь знает, что имеет над ним неописуемую власть.       Эта тварь — ломка.       Очередной приступ судорог заставляет парня скрючит пальцы, резко выпрямить ноги и отъехать назад на стуле. Это не остаётся незамеченным. Боря резко поворачивает на друга голову. Учительница озадаченно смотрит на их парту. — Кислов, с тобой всё нормально? — с прищуром спросила женщина. — Д-д-д…да.       Нет.       Он зажмуривает глаза до цветного шума сквозь пустоту, но даже в этом секундном небытие голову посещают мысли о наркотиках. Ни дня, ни секунды без них. Жизни без них нет, с ними — тоже. — У тебя есть с собой? — обеспокоенно, но в то эже время, будто абсолютно равнодушно, спрашивает Хэнк.       Он никогда не поддерживал увлечения друга. Знал, к чему это приведёт, знал же. Останавливать Кису было бесполезно. Он пытался, заводил не один разговор, но одним своим взглядом Киса сводил их на «нет». Нет, он не бросит. Будет вот так мучиться, гореть изнутри от желания принять, но не бросит. Он не бросит до тех пор, пока на его могилу не бросят горсть земли. — Немного, — с тяжелым вздохом отвечает Ваня. — Так чего сидишь, идиот? — шепчет Боря, подталкивая Кислова.       Хэнк злится и объект, вызывающий нехорошие эмоции не ясен. Стоит ли злиться на Кису, который стал жертвой зависимости? Да, по собственной воле, но… сколько таких же как он? Начать — не стоит ничего, а бросить — равносильно смерти. В прямом смысле. Стоит ли ему злиться на себя? Он же мог остановить это, связать друга по рукам и ногам, ибо разговоры не помогают. Но вместо этого Боря с радостью принимал косой из его рук, ведь трава — это не наркотик. Все они виноваты, все вовлечены в порочный круг веществ и препаратов, все потом поплатятся. Просто Кислова настигла эта участь первым.       Киса бегло смотрит на друга, тот утвердительно кивает головой. Кучерявый юноша встаёт с места, опираясь на парту, спотыкается, забывает рюкзак и направляется к выходу. — Кислов, ты куда? — возмущается учительница.       Он молчит. Его больше не интересует ничего. В дверях его уже ждёт она. Улыбается, отвратительные большие глаза заговорчески сверкают.       Она победила.       Ведёт его коридорами школы, цепко держа юную тёплую руку. У самой кожа мертвецки холодная. Он собирается дойти до мужского туалета на первом этаже, но очередной приступ судорог сгибает его пополам. Он чувствует, как ломит всё тело и полыхает кожа.       Она стоит прямо напротив, возле какой-то двери. Киса быстро хватается за ручку, вваливается вовнутрь. Туалет. Наверное, женский. Плевать — он сейчас всё быстро сделает и уйдёт.       Ваня открывает кран, подставляя лицо под холодную струю воды, чувствует, как тошнота подступает к горлу. Нет, нет, только не это! Через несколько секунд ему становится лучше. Он поднимает голову и встречается глазами с самим собой. Замученный, зашуганный, глаза блёклые и потухшие. Кожа почти зелёная и очень сухая. И нахуя он во всё это влез?       Ударяет руками об раковину: не сильно, просто в порыве гнева это было нужно. Сзади него в отражении снова появляется она. Нетерпеливая, неутомимая жажда. Хватает его за шею и тащит в последнюю кабинку. Ждать она не умела и хотела получить своё без остатка, как можно скорее.       Годы жизни человеческой плавно перетекали в её ужасные нечеловеческие лапы.

***

      Залогом успешного и продуктивного дня Василина считала хороший сон. Она очень любила спать, подходила серьёзно к вопросу режима и старалась его не нарушать. Каждый раз, как ей не удавалось высыпаться — день выходил утомительным.       Последнее время со сном у Василины отношения испортились. Кислов, приезд Шведовых, странное поведение отца. Он стал каким-то отстранённым, будто его всё время что-то волновало, но поделиться этим он не мог. Мама этого будто и не замечала, а может и, правда, только Вася смогла разглядеть эту поволоку грусти, озадаченно нахмуренные брови. Будто он всё никак не мог на что-то решиться, но несделанное его терзало всё более остервенело. Как завести разговор?       Как не заснуть?       Веки слипались, будто были измазаны суперклеем, а рука, старательно подпирающая тяжёлую голову, затекла и неприятно покалывала. В целом, состояние у Василины было не лучшим. Она опять пролежала в кровати полночи: то ей было душно, то холодно, то становилось очень непонятно грустно, а потом голову посещала внезапная идея или мысль. Так, около часу ночи, она поднялась с кровати, резко скинув с себя одеяло. Включила ночник, прошла к столу. На нём лежал небольшой фиолетовый блокнотик с белыми листами, половина из которых были в набросках. Она открыла сразу же на нужной странице и начала всматриваться. Берег моря, пирс, бушующие волны и бездонное небо с парочкой чаек. Рисунок был неплох, даже очень неплох. Природа есть лучшее вдохновение. Василина задумчиво почесала подбородок и сощурилась. Она хочет перенести это на мольберт! Добавить красок, оживить этот прекрасный пейзаж и повесить себе на стену, нет — подарить родителям! Да, точно, она так давно ничего для них не рисовала. С этой мыслью она отправилась обратно в кровать, но, воодушевившись и загоревшись идеей, сна ей было не видать.       Зато сейчас, она бы очень сладко могла уснуть под бубнёж учительницы, просто прелесть. Даже одеяла и подушки не требовалось, чтобы провалиться в сладкую дрёму. В кабинет проникало полудневное солнце, сверкало на молодой коже, ласкало и убаюкивало. Василина зевнула, прикрыв рот рукой. Нет, так больше продолжаться не может. Ещё и душно стало. Она одной рукой расстегнула пару верхних пуговиц на зелёной шёлковой рубашке. Ловко схватила карандаш со стороны парты Ильи и, намотав волосы в пучок, закрепил им. Стало чуть полегче, шею больше не пекло от прилипших рыжих волосков.       Илья посмотрел на Васю, которая сидела рядом с ним, прикрыв глаза. В ярких, косых лучах солнца, волосы у неё, как обычно заиграли медью. Может янтарём…или огнём. В общем, чем-то таким, таким… что не описать каким! Буйным, дерзким, взбалмошным и незабываем. Июльским костром у моря.       Кожа её, на контрасте с волосами, была нездорово бледной. Редкая россыпь веснушек, хорошо заметные венки и мешки под глазами. Ресницы были почти прозрачными и чуть подрагивали. Она поняла, что друг её рассматривал, и резко распахнула глаза, повела ими в сторону. — Что? — Ничего.       Ну, ладно. — Тебе не душно? — чуть громче спросила девушка, приглаживая вверх малочисленные волоски с затылка. — Нормально вроде, — шепнул в ответ Илья, — А тебе плохо? — Жарко очень и спать хочу. — Может, выйдешь, а то ты какая-то бледная, — обеспокоенно предложил парень. — Да, пожалуй.       Учительница что-то возмущённо кинула ей вслед, а Илья провёл глазами до самой двери, но Василина уже ничего не замечала и не видела. Стоило ей подняться с места, как внезапно закружилась голова, и всё перед ней стало смазанным, будто масляным. Дверь закрылась, она приложилась спиной к холодному бетону стен, почувствовала, как карандаш больно прижимается к коже головы. Василину бросило в жар и захотелось умыться. Она смахнула с виска упругий локон и направилась к туалету на этом этаже.       Дверь открылась со скрипом. Девушка прошла к раковине, открыла кран и наклонилась под струю прохладной воды. Набрала в ладони, плеснула на лицо, задевая волосы у висков. Василина подняла голову и замерла. Вода всё также текла из крана. Позади неё были кабинки, и в одной из них были видны чьи-то ноги. Предположительно, человек стоял на коленях. Ей стало не по себе, ибо размер у обуви был явно не женским. Она осторожно закрыла воду и отошла в сторону, спряталась за стеной, которая разделяла туалет и небольшой предбанник с зеркалом в полный рост. Отошла в угол, затаила дыхание и стала ждать. Неизвестно чего, кого, но любопытство заиграло на струнах нервов и сковало тело стальными канатами.       Кабинка открылась, Василина напряглась и сжала штаны на бёдрах пальцами. И зачем ей это? Вдруг это просто девчонка с большим размером ног?       Ох…       Каштановые кудри качнулись вместе с головой, зрачки, кажется, расширились ещё больше. Он шмыгнул носом, остановился, будто для того, чтобы сфокусировать взгляд и усмехнулся. — Серьёзно?       Да, сука. Серьёзнее некуда. Если это ебучие галюны, то, пожалуйста, верните тварь в белом. Пусть сам чёрт придёт за ним, пусть настанет апокалипсис и весь мир исчезнет. Вместе с этими зелёными глазами напротив него. Это же почти нереально, башню сносит от осознания. Из всех людей, обучающихся в школе, именно она. Именно эти ебучие рыжие волосы, этот испуганный, но всё равно надменный взгляд, эти вечно-хмурые брови. Почему всегда именно она? — Что ты тут делал? — нервно сглотнув, спросила Василина. — Ебать не должно. — Кислов, что ты делал в женском туалете?       И ситуация могла показаться комичной, если бы перед ним не стояла Василина Квятковская. Если бы он — не был Ваней Кисловым. Но это они. Оба испуганные, взвинченные и очень настороженные друг к другу. Ни смеха, ни грехов, ни-ко-го и ни-че-го. Только они. Точнее, только эта ложбинка между тонкими ключицами и он. Уёбанный от наркоты и полностью потерянный. Дай бог, не в этом пространстве под её вытянутой шеей. — До мужского не добежал, — старается усмехнуться, пошутить, блять, да хоть что-то сделать.       Хотя бы на миллиметр двинуться. От неё — к ней. Малейшее движение приведёт к поражению. — Очень остроумно, — хмыкает Василина и наконец-то перестаёт терроризировать брюки, — Кислов, я спрашиваю последний раз… — И что… — её рука тянется к воротнику на блузе, чуть поправляет. Теперь эту ямочку видно больше, о нет, — …дальше? — он нервно дёргает бровью.       Он ненавидел мефедрон именно из-за резко возникающего желания. Касаться… Ему так хотелось касаться… Кого угодно, но точно не её. Василину Квятковскую он желал меньше всех девушек на планете. Просто это мефедрон. — Что? — И что дальше? — повторяет он, сжимая руки в кулаки,— Я не отвечу — сдашь меня директрисе? — лукаво щурится Киса, — Расскажешь, что я подглядывал за девочками в туалете, да? — двигает бровью и делает шаг вперёд, — Я ведь могу сказать, что ты была не против, Квятковская. — Ещё шаг, и вот между ними даже руки не протянуть. — Придурок… — она собирается отвернуться, но замечает что-то белое у него под носом. Немного порошка над верхней губой приковывает её взгляд, — Ты с ума сошёл? — она смотрит прямо ему в глаза, замечает, что радужки карей почти не видать, сплошная пугающая чернота.       Пу-сто-та.       Он понимает, куда смотрит девушка, рука машинально тянется к носу, он пальцем вытирает порошок и растерянно смотрит на Василину. Надо что-то сказать, как-то оправдаться, хоть что-то сделать, лишь бы она перестала вот так смотреть. Разочарованно, с отвращением, так тяжело, что скулы сводит.       Тишину разрезает цокот каблуков. Друг на друга смотрят испуганно, Василина в который раз проклинает себя, что вообще осталась в этом туалете. Господи, туалет, ванная… Всё так нелепо, неправильно. Правильно и не могло быть.       Киса отходит от шока быстрее. Внезапно хватает её за рукав, тянет на себя, она врезается в его грудь, чувствует запах сигарет и ещё чего-то, что распознать не может. Что он вообще делает? Ваня перехватывает её руку, в несколько шагов пересекает туалет, ведёт куда-то за кабинки, пока она отмечает, что шаги стали чётче и слышнее. Он открывает какую-то дверь, в самом углу туалета и заталкивает туда девушку. Следом заходит сам, закрывая.       Внутри темно и воняет старыми тряпками. Ещё и запах табака… Да её сейчас стошнит, мать вашу! Его руки по обе стороны её головы. Несколько сантиметров разницы в росте вовсе не ощущаются. Лица друг напротив друга, глаза поднимать страшно. Даже в этой темноте она увидит этот нездоровый блеск. Дышит он тяжело и прямо ей в висок, будто специально. Она почти не дышит, точно сейчас умрёт.       Василина упиралась каждым уголком своего тела в его тело, они сливались чуть ли не в единое целое.       Единое разное, единое невозможное.       Этакий конструктор: деталька к детальке, изгиб к изгибу. Несовместимое совместилось, необъяснимое объяснилось, неподлежащее сказалось.       Её руки были сложены на груди, чтобы хоть как-то оградить себя от Кислова. Он мотнул головой, прислушался к тому, что происходило за дверью. Надо отвлечься и не думать, что он почти её касается.       Звонкий цокот, звук закрывающейся кабинки, звуки испорожнения… блять. Ладно, лучше уж это. Лучше думать о мерзком. О чём-то, что не имеет ничего общего с этими острыми ключицами, этой ложбинкой между ними, с этим запахом жасмина. Дверь кабинки открылась, человек прошёл, полилась вода из крана. Мефедрон, ебаный мефедрон… Почему так хочется посмотреть, потрогать, ощутить?       Пыльное помещение будто сузилось. Захотелось чихнуть, и контролировать себя было тяжело. Она чуть дрогнула, приоткрыла рот, сделала глубокий вдох в попытке сдержать чих. Его рука оказалась на её лице. Он просто закрыл ей рот рукой. Ощущение грубоватой кожи на собственных губах вызвало немое возмущение. Она вскинула брови, пнула его коленом в ногу. Рука сжалась сильнее.       У неё удивительно мягкая кожа, почти бархат. Как хорошо, что внутри этой подсобки сплошная темнота, иначе бы она смогла заметить, как покраснело его лицо. — Ало, да Сергей Геннадиевич? — за дверью раздался женский высокий голос, — В учительскую? — неужели сейчас уйдёт… — Да, хорошо, сейчас.       Снова удары каблука о кафель.       А руку он убирать не спешит. Он чувствует, как Квятковская горячо дышит прямо в центр ладони, из-за этого рука становится чуть влажная. Господи.       Дверь закрылась. Василина схватила его руку, отдёрнула от своего лица и испепеляюще уставилась на Кису. — Что ты творишь? — Надо было, чтоб нас засекли и хуй пойми что подумали? — хмыкнул Кислов.       Резонно, и спорить не хочется. Хотя нет, хочется, но аргументов не сыскать. Значит стоит принять поражение и молча ретироваться. Вася тянется к дверной ручке, но её опережают, и дверь в туалет снова открывается. Да всем невтерпёж или что?       Пара рук ловко возвращает её на место. Он держит её плечи, отмечает, что они очень костлявые. Кажется, надави чуть сильнее и косточки превратятся в труху.       В этот раз обыватель туалета справился быстрее. Меньше минуты, для них — больше вечности — и человек покидает помещение.       А рассудок медленно покидает Кислова. Утекает, словно песок меж пальцев. — Ты принимал здесь?       Задаёт вопрос, заранее зная ответ.       Молчит, вспоминает то, как не так давно еле оклемался, очнулся. Первое, что тогда увидел — её глаза. Заплаканные и перепуганные. — Кислов, ты же чуть не умер тогда! — гневно подмечает Василина. — Я ходил в туалет, — зачем-то врёт, хоть и смысла нет. — И случайно упал носом в порошок? — Тебя это никак не касается.       Ка-са-е-тся. Он её сейчас касается. И так настойчиво, не отпускает, ещё немного и руки занемеют. Намертво к ней прирастут. Зачемпочему? — Отпусти меня, — спокойно просит Василина. — Нет.       Что он творит? Что творит с ним мефедрон? Наркотики — зло, в прямом и самом крамольном его проявлении. — Что, прости? — со смешком спрашивает и смотрит прямо в глаза.       Нет, не может он руки расцепить. Это уже невозможно.       Касаться, ощущать, смотреть. Чувствовать.       Чувствовать набат бьющегося сердца, наркотическое опьянение и хтоническое желание.       Чувствовать внезапный страх, дрожь ресниц и его руки на своих плечах.

Чувствовать Чувствовать Чувствовать

      Его губы на своих губах.

Не дышать Не дышать Не дышать

      Он поддаётся странному порыву, решается и не думает. В целом, как обычно.       Она замирает в шоке, не отвечает и слишком много думает. В целом… Целого нет ничего.       Руки крепче сжимают её, он хочет ближе. Горячие и сухие губы. Он сминает их, жадничает и всё никак не успокоится.       И Василина тоже. Брыкается, пытается оттолкнуть.       Этого не должно происходить. Она не должна вот так вот бороться с ним, бороться с собой. С мыслями, что губы у него очень мягкие и такие приятные.       Нет.       Она последний раз делает попытку отстранить Кису. Дёргает плечами, одновременно упирается руками в его грудь. Кусает нижнюю губу. Он от неожиданности шипит ей в рот, отходит и упирается в стену.       Хотелось зарядить себе в лицо с кулака, нахуй разнести башку. Убиться, убить её и человека, который придумал наркотики. Это всё привело его сюда. К ней и к её губам. К точке невозврата.       Он усмехается, откидывая голову на стену, лишь бы не видеть её.       Слышит, как за ней закрываются двери: одна, вторая.       Слышит, как еле-еле бьется сердце.

Бьётся Бьётся Бьётся