Хочешь быть моим вдохновением?

Чанбин наблюдает за Феликсом. Тот, устроившийся в очень неудобной позе — почти лёжа, — как-то кое-как выкручивает голову вместе с фотоаппаратом, пытаясь поймать объективом усевшуюся на какой-то наверняка известный Феликсу, но определённо точно неизвестный Чанбину цветок. Похож на фиалку. Потом Феликс выпрямляется и свободной от камеры рукой отряхивает джинсы на коленках от прилипшей грязи и испачканной лужами листвы. — Ну как? Чанбин тянется к фотоаппарату, принимая его так аккуратно, словно не очень дорогая камера стала вдруг неземным сокровищем: — Сфотографировалась? Бабочка, я имею в виду, — он улыбается. — Я дурак? — С чего бы? — Феликс удивлённо поднимает брови. — Ты милый. Чанбин улыбается шире. Вообще-то они одноклассники, и Чанбин крутит в голове мысль об этом (об одноклассниках, «я имею в виду»), пока Феликс рядом с ним ползёт до дома, по пути просматривая фотографии и хвастаясь перед Чанбином каждой первой («посмотри, здесь она пошевелила усиком и свет падает очень удачно»), и Чанбин, хоть в фотографии понимает не больше, чем император Сунджон в управлении автобусом, кивает восхищённо на каждую, потому что действительно восхищён. Не фотографиями — хотя ими тоже, понятное дело, — а, скорее, тем, как у Феликса глаза сверкают от гордости собой, от того, как хорошо получилась бабочка. Для него Феликс красив своей одержимостью. Всё это — «всё это»: их прогулки, их «Чанбин, посмотри, какое небо красивое», их соприкасающиеся лица, носами уткнувшиеся в крошечный нераспечатанный снимок, — началось довольно давно. Потому что год назад Феликс подсел к нему на биологии и ткнул пальцем в щёку «такие милые ямочки». И Чанбин влюбился. За Феликсом он не бегал даже — скорее, Феликс за ним, причём так же, как за остальными. Феликс — человек-магнит. Сначала он пристаёт к человеку, и хватает пяти минут, чтобы человек ушёл за ним куда угодно. Человек-магнит — человек-солнце. Феликса любят все, но Чанбин — особенно. У Феликса веснушки, у Феликса рубашка никогда не заправлена и застегнута вечно не на те пуговицы, потому что Феликс (всегда) опаздывает, и это тоже важный факт. У Феликса маленькие руки, австралийский голос, кольца на пальцах, вечный фотоаппарат через плечо — нагоняи за него, — и голос, такой глубокий, что Чанбин затягивается в него как в болото. Феликс — это Феликс, и любить его можно только за это. Они сидят за столом вместе: Чонин, Сынмин, Джисон, Хёнджин, Феликс и Чанбин, вечно неосознанно трогающий Феликса коленом — если повезёт. Хёнджин с Джисоном смотрят на него с подозрением, потому что «ты странный в последнее время», а Сынмин хлопает по плечу и желает удачи, кто бы это ни был. Чонин просто улыбается, и выглядит это почему-то издевательски. Чанбину хочется их убить. Потом они с Феликсом случайно дошли до его дома вместе, потому что «о, оказывается мне по пути», хотя Чанбин живёт совсем в другой стороне, но у Феликса веснушки, улыбка, такая солнечная, что зонт не нужен, и старый Canon в чехле. Феликс фотографирует по дороге всё, включая Чанбина, и тот смущается, но позволяет, в душе надеясь, что Феликс не удаляет все его фотографии, когда чистит галерею. Потом выясняется, что Феликс её не чистит вообще, и Чанбин не знает, нравится ему эта новость или нет. В один из дней Феликс приносит ему распечатанную фотографию: Чанбин, уставившийся куда-то далеко в небо, и выглядит она так, будто Феликс с фотоаппаратом в руке был не то что рождён, а ещё у матери в утробе фотографировал, — и кладёт на парту. Чанбин смотрит на фотографию и расцветает. — Нравится? — в голосе Феликса слышится волнение, и это приятно. — Конечно, — Чанбин совершенно искренен, потому что Феликсу лгать невозможно вообще — совесть берёт, — это во-первых. Во-вторых, врать тут и не нужно, — Очень красивая. Ты… могу я её забрать? Он, конечно, хотел бы, чтобы Феликс оставил её себе и рассматривал каждый раз по вечерам, но это, разумеется, не то что на грани невозможного, а от возможного дальше, чем от Кореи до Луны самолётом, так что он молча сдаётся обстоятельствам и говорит то, что сказал бы каждый, кто совсем не влюблён. — Конечно. Феликс улыбается — Чанбин тает. — Я рад, что тебе понравилось. Не против, если я и себе оставлю копию? Это одна из лучших моих фотографий, так что я хотел бы… ну… добавить её в портфолио. — Какое портфолио? — Чанбин запихивает бабочек в животе (Бог, оказывается, есть, если очень сильно захотеть) поглубже. — Ты не говорил. Хочешь стать фотографом? Феликс розовеет и опускает глаза в пол: — Думаешь, у меня получится? Мои фотографии не очень хороши, но если я буду тренироваться… долго и упорно… С бабочками Чанбин не справляется и улыбается так широко, насколько это вообще возможно, и выдаёт первое, на что хватило мозгов: — Для меня твои фотографии самые лучшие. Феликс розовеет сильнее, так, что что становятся ярче бледные обычно веснушки, и пищит тихое «спасибо». Чанбин надеется, что не потому, что испугался его откровенности, и потому спешит добавить: — Я не имею в виду, что только для меня. Они в принципе очень хорошие, как по мне. — Согласен, — Сынмин с парты позади них очухивается от крепкого после математики сна. — Феликс, ты лучший фотограф в нашей школе. И ещё: ребята, найдите-ка себе комнату. Чанбин не зря тягает гантели три раза в неделю, так что из словесной битвы Сынмин выходит с позором и не очень словесным синяком под глазом. Впрочем, ему достаточно обеда, чтобы простить Чанбина окончательно и навсегда. До следующей шутки, разумеется.

***

Чуть позже их с Феликсом «я провожу тебя до дома» превращаются постепенно в «Чанбин, я собираюсь в парк, потому что там утки вылезают из воды и бродят по траве, ты не хочешь со мной? Мне одиноко одному» и «вишня зацвела, я обязан её сфотографировать, она очень красивая! Но мне так одиноко одному» и далее по списку. Чанбин каждый раз трепещет от восторга, потому что это он (не Сынмин, не Хёнджин, не Чонин и не Джисон) спасает Феликса от одиночества, и потому откладывает все дела ради уток, ради вишни, ради Феликса. Они проводят вместе ненормально много времени, и Чанбину это нравится. Феликс фотографирует его с утками, с вишней, и Чанбину это очень нравится. Однажды он аккуратно просит Феликса дать ему фотоаппарат, чтобы он смог сфотографировать его сам. — Серьёзно? — глаза у Феликса становятся похожими на большие блюдца и вновь проступают веснушки. — Для меня странно это слышать. И приятно. — Почему странно? — Чанбин аккуратно принимает камеру, боясь, что она развалится у него в руках. — Не знаю, — Феликс жмёт плечам, краска исчезает. — Просто до этого никто этого не делал. — Чего не делал? — Чанбин притворяется идиотом, чтобы услышать это от Феликса, а не додумывать самому, параллельно пытаясь найти, куда нажимать. — Не просил меня сфотографировать, — Феликс, улыбаясь, наклоняется к нему, чтобы помочь разобраться. — Спасибо. Чанбин изо всех сил пытается скрыть смущение. Он фотографирует Феликса по-разному: с лицом, задранным вверх, наклонённым в сторону, сидя, стоя и на корточках. Феликс неуклюже опирается на дерево, почти падает, и Чанбин едва не бросается ловить едва успевшего ухватиться за ствол беднягу. Они вместе смеются, а Чанбин всё щёлкает Кэноном, пытаясь ухватить последние мгновения такого Феликса. Не позирующего, не напяливающего на себя маску кадра ради. Настоящего и самого красивого на свете.

***

Феликс приглашает его на пикник фотографировать облака. Само по себе приглашение странное, естественно, но от Феликса слышать такое — обычное дело, и у Чанбина каждый раз от него крышу сносит. Понятное дело. Они идут куда-то, куда ведёт его Феликс, вооружённый только камерой и энтузиазмом, пока Чанбин тащится позади, нагруженный сумками с едой и ковриками, чувствуя себя полным идиотом. Если «пикник» в понимании Феликса — попрыгать по полю и фотографировать всё, что движется и не движется, то сам он — дурачина, раз надеялся на (Господи боже) действительно свидание. Они с Феликсом на долбанном пикнике на коврике, целуются под романтичную рекламу самсунга, так ты это себе представляешь, Со Чанбин? А потом Феликс останавливается, глаза у него блестят от возбуждения и восторга: — Я так рад, что ты пришёл! Без тебя было бы… не так. Не то. И спасибо, что взял вещи. Я с дополнительных занятий не успел домой зайти. Хотел… хотел пораньше на наш пикник. Тебе помочь с пакетами? На душе у Чанбина расцветает что-то, похожее на огромный тюльпан. По крайней мере, по ощущениям. Он отрицательно мотает головой (разумеется), потому что дай он Феликсу сумку — тот, изящный, фарфоровый, переломится пополам. Они приходят спустя сорок минут, и Чанбин устал бы, не будь рядом с ним восторженно рассказывающего о курсах фотографии Феликса, освещающего, кажется, всё вокруг, включая его сердце. Феликс озабоченно глядит на гору принесённых вещей: — Тебе помочь разложиться? — Не стоит, — Чанбин и вправду не собирается нагружать так и порхающего от нетерпения Феликса. — Можешь идти снимать свои кусты. Феликс смеётся и мигом исчезает из поля зрения. Чанбин принимается за коврики. Через полчаса Феликс, уставший, падает рядом с ним с улыбкой такой широкой, что, Чанбину кажется, щёки вот-вот лопнут: — Посмотри, какой кадр! — фотографией тычут ему прямо в лицо, и Чанбину не остаётся ничего, кроме (очень желанного) поражения. Они едят клубнику и какие-то пирожные, пока Феликс взахлёб, гипнотизируя, рассказывает что-то об устройстве фотоаппарата, пока Чанбин не может сосредоточиться ни на чём, кроме его голоса и веснушек. Веснушки. — Ты такой красивый сейчас, — выпаливает он, не сдерживаясь, и прячет взгляд в коврик, тут же пытаясь хоть как-то спасти положение. — Прости, вырвалось. Феликс немедленно наклоняется к нему, и прямо с клубникой во рту заворожённо переспрашивает, глотая половину букв и с трудом вышепелявивая другую: — Ы правда ыак читаешь? Чанбин ржёт прямо в коврик, пока Феликс, разделавшись с клубникой, злобно пинается пятками по его коврику, и инцидент исчерпан. Вроде как. Полчаса они сидят, тянут дерьмовую газировку и болтают о всяком, а потом Феликс растягивается на коврике как довольный кот и упирается взглядом в облака. Те плывут, никуда не спеша, и Чанбин, поддавшись моменту, так же ложится на спину, жалея, что между ними корзинка с едой, и так же пялится в голубое застеленное облаками небо. — Ты тоже очень красивый, — Чанбин думает, что ослышался, и мигом поворачивает голову к Феликсу. Тот смотрит на него в упор, не пряча глаза. — Я имею в виду… не только сейчас. Всегда. Знаешь, зачем я позвал тебя сюда? Чанбин теряется окончательно, и в голове вместо мыслей обезьянка с двумя бьющимися друг о друга тарелками: — Фотографировать облака с кустами? Феликс вновь устремляет в небо задумчивый взгляд: — Я ещё ни разу не сфотографировал их, если ты заметил. — Почему? — Чанбин чувствует себя так, будто его хорошенько стукнули по затылку. Феликс щурится, спасаясь от неожиданно показавшегося солнца: — Потому что предпочёл бы фотографировать тебя. Потому что ты — моё вдохновение. Они долго молчат, пока Чанбин переваривает услышанное и пытается понять, не спит ли он вообще. Феликс разрушает тишину первым, улыбаясь небу: — Прости, я ошибся, думаю. Мне казалось, мы… Господи, забудь. Представь, что я этого не говорил, ладно? Чанбин улыбается небу тоже: — Могу я тебя поцеловать? Феликс отворачивается от неба и глядит на него глазами-блюдцами, пока светятся на солнце волосы и переливаются веснушки: — Что? — Я хочу поцеловать тебя, — повторяет Чанбин, ощущая себя полным идиотом. Так разрушить момент мог только он. — И я… Договорить он не успевает — Феликс валит корзинку на землю, прыгает на него, вышибая из груди остатки воздуха, и прижимается к губам губами. Поцелуй поначалу неловкий, идиотский, потому что оба путаются друг в друге, но неловкость имеет свойство исчезать, а уверенность — появляться, так что целуются они долго, глубоко и мокро, и у Чанбина — Боже — встал бы, потому что бёдра Феликса на его бёдрах, — но Феликс отстраняется первым, и глаза у него блестящие, возбуждённые и, кажется, влюблённые. — Я люблю твои ямочки на щеках, — шепчет он сбивчиво на ухо, продолжая седлать Чанбина, почти ложась на него сверху. — Твоё чувство юмора… — Твои веснушки, — Чанбин перебивает, тоже шёпотом, будто громкость собьёт им момент. — Твой голос… — Твой смех, твои руки, — Феликс улыбается, врываясь в его слова. — Твои браслеты, твою открытость… — Твой акцент, — Чанбин вновь говорит поверх него. — Твои губы, твои горящие глаза… — Твои эмоции, твою честность… — Твои фотографии… — Ты… — Феликс выдыхает тихо-тихо, смотрит ему прямо в глаза. — Мне нравишься ты. Я люблю тебя. — Я влюблён в тебя с того момента, как ты подсел ко мне и ткнул в щёку пальцем. — Чанбин смеётся ему в ухо. — Вот настолько давно. — Я ведь подсел не просто так, — Феликс розовеет. — Ты мне понравился. — Мы идиоты, — Чанбин хохочет, не скрываясь. — Два трусливых идиота. Феликс прижимается к нему сильнее. Они лежат рядом очень долго, растянувшись на коврике, и смотрят на небо. Там облака похожи на животных, на дома, на машины, и Феликс каждый раз указывает на что-то, что, по мнению Чанбина, совершенно бесформенное, но стоит Феликсу начать описывать — и перед глазами рисуется картинка. Сама по себе. — Феликс, — он не отрывает от облаков взгляда. — Помнишь, я хотел сказать тебе кое-что, когда говорил, что хочу поцеловать? — Да, — тот немедленно поворачивается. — Что именно? Прости, что перебил… Чанбин улыбается, вспоминая, каким образом его перебили, и мотает головой: — Я вовсе не жалею об этом. Но, если хочешь знать, я хотел бы быть твоим вдохновением, если ты позволишь. Феликс молча улыбается, касается губами двух пальцев и передает касание Чанбину. И ответ очевиден.