В мечтах и наяву

      Длинная узкая тень скользнула по тёмной стене невысокого одноэтажного здания, и массивная стеклянная дверь, ведущая в огромную оранжерею, скрипнув, отворилась. Хрупкая девичья фигура в чёрно-синей форме городской академии Невермор как следует огляделась, убедилась в отсутствии свидетелей и юркнула в спящее помещение, плотно прикрыв дверь за собой. По вечерам её секретное укрытие было безлюдно, и девушка неслышно двинулась знакомым путём между высоких длинных рядов с бурной экзотичной растительностью в самую дальнюю часть строения. Утопающее в пышной зелени и диковинных цветах пространство встретило её торжественной тишиной и умиротворением, и тревожно оглядывающаяся по привычке по сторонам вечерняя гостья наконец расслабилась. Порой ожидание прихода сюда в течение долгого учебного дня казалось невыносимо тяжким, и она с замиранием следила за передвижением часовых стрелок до достижения ими заветных пяти часов. Именно в это время заведующая оранжереей и преподаватель ботаники мисс Торнхилл гасила свет и уходила домой, заканчивая ухаживать и кормить любимых Венериных мухоловок, Непентесов, Саррацений, Библисов и других плотоядных зелёных питомцев в больших глиняных и пластиковых горшках и невольно освобождая место пристально следящей за ней белокурой студентке.       Несмотря на сильную духоту, влажность и явно несоответствующее целям её визитов назначение, Энид Синклер считала оранжерею весьма уютной, почти домашней, личной, своей, и, пусть даже чувствуя себя каждый раз маленькой злостной преступницей, переступающей порог закрытого на ночь здания, лучшего места для своего сокрытия она пока не могла найти. В коридорах и залах школы почти всегда было многолюдно, а оставаться в спальне Офелия-холл она находила тем более нежелательным и рискованным во избежание каких-либо подозрений её не в меру бдительной и сверхчуткой соседки по комнате.       Миновав небольшой, рабочий, свободный от бурной растительности участок с учебными столами, стульями и лабораторным оборудованием, Энид достигла выстроенных в ряд деревянных шкафов с садовым инвентарём и спряталась за массивной хозяйственной мебелью. Это было её тайное место, её укрытие, её санктум, куда никто больше не смел входить и нарушать великий священный час глубокого внутреннего погружения и сладких грёз. Ей нравилось приходить сюда и проводить время одной, в полной тишине и покое, среди сотен хоть и хищных, но вполне безвредных для неё существ, а главное, здесь почему-то было легко мечтать. Мечтать о будущем, мечтать о настоящем, но несколько другом, мечтать о самом волнующем и прекрасном, мечтать об отношениях, о близости и о большой любви, о которой, к своему сожалению, она пока ещё знала так немного.       Но самым главным для Энид Синклер было мечтать о девушке, что три долгих томительных месяца проживала с ней бок о бок в одной комнате, училась с ней в одном классе и казалась почти родной, в то же время оставаясь неизменно и горестно чужой, далёкой и недосягаемой, а оттого, как сладкий запретный плод, всё более и более желанной.       Энид любила её: с первого дня, с первого взгляда, с первого фирменного «Уйди от меня» – беззаветно, горячо и мучительно; до боли, до слёз, до бредового забытья, – но, прекрасно сознавая всю патологичность, глупость, невзаимность и недопустимость подобных чувств, сцепляла трещащую по швам волю скрепами оголённых нервов и тщательно скрывала всё внутри себя. Уэнсдей Аддамс вела себя неизменно холодно и недружелюбно, сторонясь страдающей по ней соседки по комнате, как от чумы, и Энид обречённо понимала, что это навсегда. Достучаться до холодного, равнодушного, закрытого для всех сердца не получалось даже у искренне любящих её и друг друга родителей, и тянущаяся к полной своей противоположности, как магнит, белокурый оборотень никак не могла взять в толк, в кого девушка с чёрными глазами и двумя косичками выросла такой недоверчивой и нелюдимой.       То ли дело её собственные неблагополучные предки: чёрствая, эгоистичная, придирающаяся ко всем по поводу и без мать да бесхребетный отец-подкаблучник, готовый на любые унижения, лишь бы только не злить любимую, норовистую, падкую до скандалов супругу. Вопреки нездоровым и отнюдь не самым примерным семейным отношениям, Энид очень хотела любить и быть любимой, пусть даже для этого ей бы также пришлось немало страдать. Глядя на бойкую, своенравную, упёртую и принципиальную во всём Уэнсдей Аддамс, она не переставая ловила себя на мысли, как сильно восхищается этой удивительной, стойкой, непохожей ни на кого девушкой и насколько отчаянно жаждет быть с ней. Предельная безэмоциональность, холодность и отрешённость на удивление лишь подстёгивали без того немалый и недружеский интерес, заставляя думать о мрачной черноглазой брюнетке снова и снова и фантазировать об их возможных отношениях с утроенной силой. Сколько раз Энид до слёз и дрожи представляла, как Уэнсдей Аддамс подходит к ней, властно берёт её за подбородок, притягивает к себе и целует: долго, медленно, с чувством, с обязательной долей беспрекословного авторитета и преобладания, и Энид тает, изнемогает и сходит от этого поцелуя с ума, молясь всем на свете Богам лишь о том, чтобы он длился вечно. Девушка полагала, что многим другим не понравилось бы подобное отношение, не понравилась бы демонстрируемая над ними власть и непонятно чем данное влияние, равно как не понравилась бы и отведённая им роль слабого, подчинённого и зависимого партнёра.       А вот Энид Синклер этого хотелось. Хотелось, чтобы Уэнсдей Аддамс владела ей, контролировала её, подчиняла и заставляла делать всё только так, как ей хочется.       Хотелось, чтобы она своими действиями и словами раз за разом давала понять, что Энид принадлежит лишь ей.       Хотелось быть с ней, быть её, быть только для неё и ради неё... в любой ситуации и обстановке.       Но наряду со всем вышеперечисленным Энид Синклер до умопомрачения хотелось хоть раз увидеть скрытую от неё морально и физически Уэнсдей Аддамс абсолютно голой.       Сквозь густой клубящийся мутно-розовый туман в голове тотчас нарисовалась картинка уютного массажного кабинета. Энид помнила, как хмурая темноволосая одноклассница периодически жаловалась на боли в шее и спине и вот наконец решилась посетить соответствующего специалиста. Красочно и наглядно обаятельная девушка-оборотень представила, как суровая неприветливая брюнетка лежит животом вниз на высоком массажном столике. Вокруг расставлены горящие свечи и благовония, свет потушен, где-то негромко играет музыка. Аддамс полностью обнажена, длинные тёмные косы волос непривычно расплетены и волнами рассыпаны по узким выточенным плечам, гладкая эластичная кожа блестит от увлажняющих кремов и масел. Массажиста нигде не видно, зато видно, как она, Энид, будто зачарованная, подходит к лежащей на столике соседке и начинает касаться обеими руками её фантастической холёной кожи: мягкой, словно шёлк; горячей, словно воск; желанной, словно воздух. Начиная с женственных плеч, перетекает к области спины и лопаток, далее ещё ниже – к осиной талии и пояснице, пока наконец не достигает таких упругих, таких манящих и аппетитных половинок ягодиц...       Мягко сжимая в своём воображении округлую заднюю плоть Уэнсдей Аддамс, Энид с шумом выдохнула и не заметила, как её пребывающая в реальности рука мягко скользнула к ней в промежность и принялась поглаживать специфично тянущий и ноющий низ живота. Внезапно девушке стало жарко. Она не была поклонницей мастурбаций и самоудовлетворения, но, когда дело касалось Уэнсдей Аддамс, была просто не в силах себя остановить. Как ещё она могла физически реализовать испытываемое ею лишь в воображении? И, главное, где? Незаметно, быстро, результативно. Нестерпимое и бесконтрольное возбуждение охватывало её подобно вирусной лихорадке всякий раз, когда она представляла Уэнсдей рядом, и тонущая в красочных однополых картинках девушка к своему стыду безвозвратно и стремительно теряла себя среди них.       И хорошо, если в этот момент она находилась не на уроке.       ...Сжать... и разжать... Сжать... и снова разжать... Обнажённая задняя часть Уэнсдей Аддамс просто завладевает руками и взором Энид Синклер. Такая реалистичная, такая невообразимо приятная...       Глаза жгучей брюнетки приоткрываются, и она с недовольством уставляется на стоящую рядом одноклассницу.       – Как ты смеешь меня касаться, Синклер? – привычным, полным недовольства и пренебрежения тоном цедит она. – Разве я давала тебе такое разрешение?       Заробевшая и растерянная Энид тотчас отступает. Она прекрасно понимает, чтó именно с ней происходит и почему ей так хочется её трогать, но девушка также отчётливо сознаёт, что ни за что на свете не решится рассказать об этом Уэнсдей. Аддамс нехотя встаёт со столика и, даже не думая прикрываться, подходит к девушке. Её грудь вблизи кажется больше, чем под плотной мешковатой одеждой, а бёдра – шире и рельефнее; безупречно выбритый бритвой лобок влечёт гладкостью и наглядностью. Полные молочные бугорки с крупными тёмно-коричневыми сосками чуть заметно покачиваются при ходьбе, и Энид едва сдерживает в себе дичайший, почти животный порыв наброситься на них и втянуть каждый поочерёдно к себе в рот.       Потрясающе женственная фигура. И невероятно, просто божественно сексуальная.       Охваченная навязчивыми фантазиями Энид пытается подобрать слова для ответа на прозвучавший вопрос, однако рассерженная брюнетка возмущённо опережает её.       – Вот именно. Не давала. Тебя давно уже пора научить перестать делать то, о чем тебя не просят. Пялиться на меня всё время, например.       Смущённая блондинка молчит и делает вид, что забыла глазами что-то очень важное на полу. Это совсем не то поведение, которое она всегда проявляет в присутствии Уэнсдей, но определённо именно то, которое хочет проявить с ней рядом здесь и сейчас. Которое должна при ней проявить. Пусть она ругается и кричит, пусть гнобит её и ненавидит, лишь бы позволила ещё хоть немного побыть с ней в этой завораживающей интимной комнате и насладиться зрелищем своего влажного, блестящего, влекущего, идеально депилированного тела.       – До чего же ты смешна и нелепа, Синклер. Всегда была, есть и будешь. Всегда отстой и всегда – подо мной!       С этими словами Аддамс наклоняется и выуживает откуда-то из-под стола тяжёлые металлические наручники.       – Живо давай на стол, – командует она.       Сердце Энид падает куда-то вглубь живота и сжимается там в болезненный скользкий комок. Завороженная видом абсолютно голой напарницы, на полном серьёзе грозящей ей наручниками, она теряет дар речи и просто столбенеет напротив неё.       – Уэнсдей, я...       – Живо, я сказала!       Не дожидаясь ответа, Аддамс грубо толкает заробевшего оборотня на массажный столик, и блондинка неуклюже опрокидывается поперёк него на живот. Грозная грозовая туча Невермора с самой знаменитой, пугающей многих одним лишь своим звучанием фамилией ловко набрасывает наручники на запястья Синклер, параллельно пристёгивая их к опорной конструкции стола. Тугие браслеты больно давят и жмут, но жаждущая наказания, как самой жизни, Энид сразу натягивает их ещё сильнее – так, чтобы холодный металл впился в кожу до самых костей. Она всегда была втайне неравнодушна к таким вещам, а потому мечтала как можно скорее в полной мере насладиться даримым ей ощущением неподвижности и неизбежности скорого причинения боли.       Оперевшись о небольшой, заваленный хозяйственным хламом столик, мучимая нездоровыми фантазиями Энид Синклер нетерпеливо проникла рукой под свою длинную чёрно-синюю форменную юбку и глубоко запустила пальцы в ставшее очень тесным и мокрым нижнее бельё. Едва ощутив там обильную вязкую влагу, девушке показалось, что ещё секунда – и мощный оргазм просто взорвёт её изнутри. Греховный соблазн овладел несчастной, как дьявольская одержимость, и чем больше Энид думала об обнажённой, грубо доминирующей над ней однокласснице, тем сильнее желала вступить с ней в развратный физический контакт.       Хотя бы в своих мечтах.       Краем тонущего, настойчиво призывающего к благоразумию и порядочности сознания она понимала, что воображаемое ею ненормально, аморально и возмутительно, но поделать с собой уже ничего не могла. Уэнсдей притягивала её к себе и возбуждала своим дерзким, вызывающим, а порой и циничным поведением настолько, что Энид была обязана ощутить её рядом хотя бы в своём воображении. Отпустить все свои принципы и гордость, сбросить фальшивую маску взаимного безразличия и сдержанности и явить наконец истинную себя она могла только сейчас. Густой обволакивающий полумрак от буйной экзотической растительности и комфортное безмолвие оранжерейного помещения как нельзя кстати этому способствовали, и яркие впечатляющие картинки оживали в её голове подобно кадрам на экране 3D-кинотеатра.       Девушка в красках представила, как Уэнсдей Аддамс обходит стол и, задрав полосатую школьную юбку, стаскивает с её бёдер кружевное шёлковое бельё. Заслышав неясную возню, Энид поворачивает голову и видит, как брюнетка вытаскивает из кучи своей сваленной на стуле одежды широкий кожаный ремень с заклёпками, который она по обыкновению носила вместе с любимыми чёрными джинсами. Губы оборотня испускают восхищённый вздох: это лучшее из того, о чём она может мечтать.       Уэнсдей собирается... отшлёпать её вот этим?       Энид так сильно заведена и взбудоражена, что взору хищной брюнетки открывается пропитавшее её трусики объёмное мокрое пятно.       – Если бы я только знала, – снисходительно замечает она, – я бы сделала это с тобой уже давно.       Первый же мощный удар жёсткого ремня по горящим в нетерпении ягодицам срывает с губ Синклер громкий и протяжный стон.       Господи, как же хорошо...       Чувствительную пятую точку обжигает, словно огнём, и Энид физически ощущает, как на гладкой молочно-белой коже пролегает широкая саднящая полоса, которая наверняка потом будет долго болеть и мешать ей сидеть ровно. Декоративные стальные заклёпки дают дополнительный эффект, отпечатывая на нежной бархатистой поверхности заострённые красноватые следы, и пребывающая в глубоком экстазе девушка отчаянно желает, чтобы они не заживали как можно дольше.       Прекрасно. Она сделает всё возможное, чтобы продлить своё удовольствие.       Второй усиленный, полный сознательности и усердия шлепок заставляет её дёрнуться вместе с массажным столиком, однако прочно фиксирующие запястья наручники не позволяют сменить положение. Захлёбываясь от наслаждения, Энид стискивает зубы, но шумный вздох чистейшего удовлетворения и восторга выдаёт её с потрохами.       – Бедный отсталый оборотень хочет что-то сказать, не правда ли? Так пусть говорит!       Невзирая на прозвучавшее требование, Энид зажмуривается и подавляет готовый вырваться из пересохшего горла стыдливый возглас. Ей больно и стыдно находиться перед Уэнсдей в таком положении.       Больно, стыдно и чрезвычайно унизительно.       Однако помимо и превыше этого всего – приятно…       – Говори, Синклер! – властно велит Аддамс. – Ты, что, оглохла?       Следующий удар широкого кожаного ремня по обнажённым, просящим ещё, ещё и ещё ягодицам развязывает блондинке язык и заставляет почти кричать:       – Ахх... Да, Уэнсдей, ДА!!! Мне нравится, сделай это ещё!       – Ох. Ну надо же. Такая скромная и примерная на вид девочка и такая озабоченная глубоко внутри.       Видя невинную, уничижительно распластанную под ней напарницу, Уэнсдей нескрываемо ликует. Вот теперь они обе на своих местах. Наконец-то она по достоинству и в полной мере подчинит, овладеет и начнёт руководить той, что всегда была лишь её блёклой тенью. Что всегда так нелепо, прилюдно и жалко набивалась к ней в подружки. А теперь станет ещё и её любовницей. Робкой, послушной, готовой ради неё и её желаний на всё – такой, какой она всегда и должна была рядом с ней быть.       Звонкие интенсивные удары по задней части тела Энид Синклер продолжаются с завидным усердием, грубостью и постоянством наравне со всё более активно работающей между ног фантазирующей девушки рукой. С каждым новым шлепком юная волчица вскрикивает, стонет и извивается, её полные чистейшего и нескрываемого удовольствия стенания заполняют небольшое пространство массажного кабинета. Она знает: ещё пара таких подходов – и она будет не в состоянии сдерживать стремительно подступающий оргазм.       – Нравится то, что я делаю, Синклер?       Ей нравится. Очень. До такой степени, что она готова умолять её делать это с ней до бесконечности. Бить её своим чёртовым ремнём с заклёпками на массажном столе и заставлять чувствовать себя плохой девочкой.       Ведь быть хорошей, благоразумной и порядочной ей уже до смерти надоело.       После двух дюжин насыщенных громких шлепков ягодицы Энид Синклер приобретают почти бордовый оттенок. Впивающиеся в мягкую податливую плоть металлические вставки отпечатывают на ней неровную сетку отметин – в некоторых местах уже до крови. Гибкий кожаный атрибут болезненно жжёт и саднит кожу, а нездоровый интерес и запал брюнетки – сердце юного оборотня.       Довольная проделанной работой Уэнсдей наконец отбрасывает ремень в сторону и прижимается сзади своими обнажёнными бёдрами к пылающим ярко-красным бёдрам одноклассницы. Она знает, что они смотрятся восхитительно эротично вместе, и Энид так сильно хочется, чтобы она грубо взяла её прямо на этом столе. Брюнетка наклоняется к лицу вспотевшей обездвиженной напарницы и дразняще шепчет:       – А теперь давай-ка проверим, как тебе понравилось твоё наказание. Если недостаточно, я добавлю ремня ещё.       Оборотень глухо стонет, кусая сухие губы, когда тёплая женственная ладонь неторопливо начинает свой путь по её животу вниз, щекоча и очерчивая кончиками пальцев восприимчивую эрогенную зону. Достигая влажного, гладко выбритого лобка, она целенаправленно медлит, дразнит, испытывает её, вынуждая ещё активнее дёргаться и ёрзать поперёк узкого массажного столика.       – Я возбуждаю тебя... да, Энид?       Пальцы Уэнсдей ощущаются просто фантастически нежными и приятными, как если бы хмурая неласковая брюнетка в кои-то веки правда желала подарить подруге полноценное наслаждение и комфорт, и полная нетерпения и жажды близости блондинка жадно шепчет:       – Да, Уэнсдей... да. О, чёрт! Ну, давай же... я вся твоя...       Улыбка коварной брюнетки-собственницы становится шире. Уэнсдей знает, чего Энид Синклер сейчас хочет больше всего. О чём мечтает, грезит, видит сны и не может перестать думать ни на одну чёртову секунду. Всё, что бы её ни окружало, напоминает ей о ней. Поэтому, когда её изящные тонкие пальцы достигают заветной точки, она начинает медленно, аккуратно, до самого упора входить в свою влажную, истекающую запредельным сексуальным желанием и готовностью напарницу. Энид вскрикивает, вибрируя всем телом, и машинально подаётся назад, до изнеможения, до онемения в руках натягивая наручники, врезаясь в пах Уэнсдей сзади и насаживаясь на неё сильнее, глубже, яростнее, настойчивее. А затем начинает двигаться...       Вверх.       Вниз.       Вверх.       Вниз.       Вверх.       Вниз...       О, Боже...       – Умница, Энид. Хорошая девочка. Посмотри, как ты славно смотришься поверх моих пальцев. И никакой член не нужен, правда же?       – Ооо… ДА, УЭНСДЕЙ, ДА... Ммммммфффххх... вот так, малыш, ещё... Давай же!       Громко и мучительно застонав, Энид мокро и обильно кончила на свою ладонь. Перед закрывающимися расфокусированными глазами закружились разноцветные пульсирующие круги, а до предела возбуждённый корпус свело мощной эротической судорогой. Ей до безрассудства хотелось продлить заветное сказочное видение, однако хрупкий юношеский организм всегда сдавался гораздо раньше того времени, как она действительно была готова. Немыслимое наслаждение безжалостно и свирепо затопило тело и разум, и девушка едва не рухнула на стоящий позади неё стол. Представлять вместо своей руки умелые шаловливые пальчики Уэнсдей Аддамс было стыдно, но до безумия захватывающе и приятно, и взмокшая разгорячённая Энид Синклер продолжала усиленно ласкать себя до тех пор, пока непристойное, навязчивое, поработившее её видение наконец полностью не рассеялось.       Снова. Так ярко, так сочно, так эмоционально… Как если бы всё это и правда было наяву...       – Энид? Ты что тут делаешь?       Энид подскочила, словно облитая ведром воды, и вскинула голову, в неверии обнаруживая стоящую у шкафов подругу. Уэнсдей с изумлением оглядывала красную запханную одноклассницу в помятой форменной юбке и её разоблачённое тайное укрытие, очевидно, появившись как раз вовремя, чтобы застать самый что ни на есть интересный момент.       Или, точнее, к несчастью для Энид, как раз не вовремя.       Вне себя от стыда и смущения девушка была готова провалиться сквозь землю.       Уэнсдей Аддамс... здесь... в закрытой оранжерее... Как же так?       Неужели она что-то заметила?!       – Я решила пойти за тобой, услышала, как ты зовёшь, и...       Брюнетка многозначительно замолкла, и её взгляд безошибочно дал понять, что она не только слышала, но и видела всё, что происходило здесь, как минимум последнюю пару минут.       О, Господи.       Нет, нет, только не это!       – Уэнсдей, это... это не то, что ты...       – А я всё думаю, куда ты постоянно сбегаешь по вечерам? Прячешься от меня, скрываешь что-то, да и вообще ведёшь себя непонятно. Теперь я, кажется, поняла.       Аддамс как-то странно и оценивающе взглянула на неё, и Энид пуще прежнего залилась краской. Подумать только, вот стыдобища! Представить себе такое она не могла бы даже в самом своём кошмарном сне. Чтобы взять и вот так глупо, наивно и необдуманно спалиться на ровном месте, мечтая о Уэнсдей Аддамс, – здесь, в этой самой оранжерее, фактически в её присутствии...       Ну и что она теперь о ней подумает?       В глубине тёмно-карих глаз блеснул огонёк, и юный оборотень была готова поклясться, что распознала в нём польщение вкупе с некоторой заинтересованностью. А может, в её текущем, безнадёжно влюблённом и помешанном на её соседке состоянии ей это всего лишь привиделось.       – Так ты, что, приходишь сюда... чтобы фантазировать обо мне? Да, Энид?       Озорной огонёк блеснул ярче, заметнее, живее, и Уэнсдей вдруг стала медленно приближаться к смущённой, напуганной, теряющейся под пристальным сквозным взором блондинке. Узкое женственное плечо в чёрном свитере задело длинные листья какого-то хищного ярко-розового цветка, и по тускло освещённым стеклянным стенам оранжереи задвигались в дивном вечернем танце встревоженные тени.       – Уэнсдей, я просто... мммппх!       – ...чтобы считать меня своей девушкой?       – Я просто хотела… хоть ненадолго… чтобы мы…       – ...и представлять нас с тобой вместе?       Энид сглотнула и сделала глубокий вдох, понимая, что у неё кружится голова и не хватает воздуха от духоты, волнения, напряжения и того, что Уэнсдей Аддамс подошла к ней уже слишком, слишком близко. Чужое дыхание приятно обдало открытую зону шеи над воротником, а тонкие пальцы игриво сжали и начали теребить неплотную ткань рубашки под расстёгнутым студенческим блейзером – дразня, провоцируя, соблазняя. Ведь Уэнсдей не знала, не могла знать, что с ней так нельзя... что для неё, давно и безнадёжно влюблённой и отчаявшейся, всё это может быть чревато. В горле сдавило и пересохло, измученное сводящей с ума потребностью и неукротимой любовью сердце бешеным барабаном забилось в горящей запретными чувствами груди, и Энид всеми силами цеплялась за остатки трезвого разума, чтобы только лишь устоять, чтобы только не отключиться в это самое важное для неё мгновение...       – А знаешь, в этом и правда ведь что-то есть. И я хочу понять, что именно. Ты покажешь?       И, не дожидаясь ответа, Уэнсдей Аддамс взяла Энид Синклер за подбородок, притянула её лицо к себе и, не отрывая взгляда от сочных нежных манящих девичьих губ, прильнула к ним в долгом, медленном, чувственном и невероятно властном поцелуе.