Рефлексирую

      Был ли Федор дураком? Он так не считал. Не считал, когда пиздился по малолетке за гаражами с Усольскими гопниками. Не считал, когда получил за дипломку позорную тройку. Не считал, когда практически с голым задом рванул в Питер. Он с какой-то подозрительной уверенность знал, что обязательно что-то выгорит. И что в крайнем случае он вернется домой.       А домой возвращаться решительно не хотелось. Серые, обшарпанные панельки и вечный холод, мягко говоря, не прельщал. В Питере с теплом, конечно, тоже было напряжно, но…       Федор не считал себя дураком. До тех пор, пока не взвалил на себя роль мамочки-папочки-и-личного-психолога для Андрея Пирокинезиса.       Раздражающе задергался нерв под губой. Нервное, что ли? Вообще, стоило бы напрячься, потому что, когда шалят лицевые нервы — это очень жирный намек. Но обращать внимание на такую ерунду Федор не считал необходимым. Кто захочет разбираться с этим, когда есть проблемы более глобальные? Например, то, что осталась последняя сигарета и ее он только что чуть не сломал. Или то, что гребаная зажигалка решила, что играть в Прометея ей надоело и пора на покой. Или то, что примерно час назад все прекрасно работало (есть крохотная вероятность, что проблема в трясущихся от злости руках, но, что вы, Федор НЕ злится)       Или то, что ебаный Андрей Федорович:       Первое: съебал из номера с самого утра и никому ничего не сказал       Второе: не явился на сауд-чек       Третье: пришел за пятнадцать минут до выхода, еле стоящий на ногах.       Сука.       О том, что Федор оборвал трубку в надежде дозвониться, можно промолчать. Но он волновался за этого дебила. Они в незнакомом городе. Не было никаких гарантий, что он не наткнулся на местную фауну. Но нет. Он просто бухал в каком-то баре.       Как он в таком состоянии смог добраться до клуба – Федор не знал. И совершенно точно не хотел знать. Все, что хотел Федор – никогда (ни в одной из блядских реальностей и вселенных) не знакомиться с одним отбитым уебком.       До выхода оставалось чуть меньше десяти минут, но заходить обратно в набитую людьми гримерку, где один вмазаный (а сомневаться в этом не приходилось) ебанат ноет от несправедливости, не было ни сил, ни желания.       Чтоб его переехало асфальтоукладчиком. Насмерть.       Вообще, по-хорошему Феде бы сейчас и правда туда надо. Оценить насколько все плохо, может ли Андрей стоять на ногах, и если да, то шевелится ли у него рот. Потому что у него все не как у людей. У него иногда две эти способности исключают друг друга. Он может скакать, как конь, но путаться в словах и задыхаться каждые… постоянно. Или валяться мешком картошки (говна), но поразительно четко выговаривать все звука мира. Правда так или иначе, оба варианта то еще дерьмо. Потому что тогда (всегда) вывозить концерт Федору.       Ему сейчас нужно в гримерку, растолкать Андрея – потому что этот пидорас не слышит никого, кроме Феди (сколько можно врать, Пиро и его уже давно не слышит).Наверное, нужно дать ему воды, растрясти, дать волшебного пендаля и отправить на сцену.       Но Стед заебался. Он тоже в туре. Он тоже скачет по сцене. У него, блядь, тоже не самый здоровый организм. И у него тоже сдают нервы. Только когда он говорит, что устал, его игнорируют примерно… Все. Ведь Федя профи. Федя – ответственный чувак. Федя встанет и пойдет ебашить дальше, еще и еще. Но он за-е-бал-ся. Заебался настолько, что, наверное, если услышит невнятное, протяжное «Фе-е-е-едор», что-то разъебет. Вероятно, даже не что-то. Кого-то. Поэтому он жадно затянулся и попытался унять ебучую дрожь в руках. А об Андрее есть кому позаботиться. Тот же Беседин. Просто так он что ли зарплату получает?       Влад кайфовый мужик. Правда. И он помогает, без него Федор бы не вывез этот ебучий тур. Но он слишком мягкий. У него не хватает чего-то (смелости или желания связываться с одной истеричной сукой), чтобы дать Андрею пизды. А Феде хватает. Федя ведь не просто рэпер, который по случайности занимает одну с ним сцену. Федор не просто друг. Федор кумир. Федор самый-любимый-музыкант. Федор просто самый-любимый.       В Федора можно утыкаться, когда ломка. Федору можно говорить «иди нахуй» и точно знать, что он вернется. Федора можно яростно хватать за футболку, плеваться ядом в лицо, и не бояться, что прилетит по ебалу.       Федора можно целовать утрами, тихо шептать про любовь, а вечером уходить в номер с девочкой. И знать, что Федя растолкает утром, проконтролирует, отправит в душ и даст таблеток.       А Федору нельзя ничего.       Ему терпеть и зажмуривать глаза. Потому что у Андрея любовь больная, исполосованная шрамами, замотанная грязными бинтами. Но живая, яркая.       Андрей, сука, и перестать делать больно не может и отпустить тоже.       А так хочется. Федя любит, правда. До зуда, до нервных тиков. Он бы все отдал, чтобы Андрей хотя бы просто слез с наркоты. Он бы все положил на кон. Даже любовь, даже боль. Потому что кроме этого придурка с крашенными волосами будто бы не нужен никто.       Только никому эти жертвы не уперлись. Андрей кивает, целует пьяно, а потом снова идет за дозой.       Наркоманами очень легко даются обещания. Только тебя… Я брошу… Больше не буду… Ты… Люблю…       Для Андрея слова будто вообще не значат ничего. Их всегда столько, что хочется обратно в глотку запихать. И скотчем заклеить, чтобы никогда-никогда. Потому что от слов тоже плохо. Федор не глыба. Андрей говорит, что тот холодный, по-сибирски суровый. Но ему тоже больно. Даже слишком. Ему не все равно на Андреевское «ненавижу». Не все равно на «лицемер». Далеко не похуй на «иди нахуй». Особенно если недавно это было «люблю-люблю-люблю»       И ведь не только словами. Жестами, улыбками, пледом, спизженным у Беседина. Сладким латте. Таблетками, потому что «Федор, блядь, еще раз ты прыгнешь на этой ебучей сцене, я тебя лично уебашу! Тебе спину не жалко?!»       Осталось пять минут. Идти все равно придется. Потому что люди не виноваты в том, что у них Андрюша – долбоеб.       Он проходит сразу к сцене. Вот-вот выход. Из гримерки слышны оры, не трудно догадаться, что (вернее кто) устроил кипиш.       Стед прислушался и именно в этот момент услышал.       - Да, убери, блядь свои руки! Федора позовите! – а потом приглушенное:       - Пиздуй на сцену, страшилище       Голос утихает, останется только мерный гул, а потом Андрей Пирокинезис практически вываливается из прохода. Трясет отросшей – да, бля, ты не шаришь, так и надо – челкой и смотрит по сторонам. На удивление двигается почти осознанно и даже не собирает все стены мира. Андрей заметил Федю и уверенно направился к нему. Но в это же мгновение выскочил взмыленный и злой Влад и с матами начал подталкивать их ближе к выходу на сцену.       - Федя, удачи, все будет. Андрей! С тобой ещё поговорим.       Федорович мгновенно закатил глаза и еле слышно фыркнул. Все трое прекрасно понимают, что никакого серьезного разговора не будет. Андрей выступит так, как сможет, Федор подстрахует. Влад похвалит. Все       Зал встречает гулом, криками и аплодисментами. Это чувство пьянящей свободы невозможно переоценить. Концертная жизнь затягивает всех, как наркотик. Лица людей, которые знают тебя, твои строчки, которым в кайф орать их с тобой…       Да, многие из них пришли не к нему, Федору Логвинову, а к Андрюше Пирокинезису. И Федя соврет, если скажет, что ему плевать. Нет. Не плевать. Но это реальность. Людям интересен интеллектуальный рэп для девочек, с налетом экзистенциальности. А не полуандеграундное музло Феди. Обидно? Нет.       Да.       Андрей внезапно бодро начинает. Непонятно даже, с чего Стед решил, что он в говно. Возможно, просто увидел то, что так сильно хотел увидеть. Но Пиро на сцене удивительно холоден и отстранен. Он держится на расстоянии, не подходит близко, не орет в ухо. Нехорошее предчувствие стучит в затылке, но Федя гонит мысли как можно дальше.       Люди орут, тянутся руками к Федору, и тот не видит ни одной причины, чтобы не отвечать на их визги. Откуда-то находится сила, а злость, бушевавшая получасом ранее, придает огня. Федор с особой агрессией орет «Ненависть» и «Аллилуйя». Андрей почти сам вывозит свои треки.       Все почти хорошо. Раздражение уходит, тело заполняется приятной усталостью, Федор представляет себя сосудом, наполняющимся радостью и удовлетворением. Он не помнит ни одного концерта в этом чертовом, проклинаемом всеми богами туре, где чувствовал себя таким счастливым.       Он буквально вылетает за кулисы. Хочется курить и на улицу. Вдохнуть холодного, весеннего воздуха.       О том, что сигареты закончились, Федя вспоминает только на крыльце. Несколько раз растерянно хлопает себя по карманам, но находит только зажигалку. Чиркает колесико несколько раз, и та загорается равномерным пламенем. Забавно, пару часов назад казалось, что она приказала долго жить. Курить все еще хочется, но идти в помещение, чтобы просить у кого-то сигареты, хочется меньше. Иначе обязательно кто-то увяжется за ним, подтянется еще кто-нибудь и блаженные минуты одиночества закончатся быстро. Но жалеть о том, что покинул здание клуба так поспешно Федор начинает буквально через несколько минут. Промокшая насквозь футболка холодит кожу, прилипает к ней. Весенний вечерний ветер пытается выдуть остатки души. Но возвращаться мучительно не хочется. Не хочется. Совершенно.       На плечи падает куртка. А на лестницу опускается тело Андрея. Одиночество закончилось.       - Ты че без куртки выпер? У нас еще четыре города.       Прозвучало грубо, особенно с охрипшим голосом, но Федор прекрасно знал, чем чревато болеть в туре. Это значит моментально выпасть из жизни. А позволить себе это было непозволительной роскошью.       Андрей вытянул из рук Феди зажигалку и прикурил сигарету сначала Феде, потом себе. Сигареты у него всегда были сладкие, Логвинов такие не любил, но курить все еще хотелось. Андрей тоже плевался от крепких Фединых, но упорно продолжал таскать их из пачки.       - Ты куда с утра пропал?       Совсем тихо и пришлось откашляться, чтобы голос приобрел хоть какой-то окрас.       Андрей не ответил. Он смотрел вперед. До них долетали крики толпы, которая выходила с главного входа. Андрей глубоко затянулся и медленно выдохнул.       - Ты в следующий тур один поедешь, Федь. Без меня. Мы распадаемся.       Что-то оборвалось и ухнуло вниз. В произнесенное не очень верилось, но стало больно-больно и мигом как-то совсем тоскливо. Радость, переполнявшие после концерта, сдулась как проткнутый воздушный шар.       - Андрей? Ты чего, проспись.       Но Пиро смотрел трезво и осознанно. Губы тонкие кривил в издевательской улыбке. И ждал. Чего ждал – Федя не понимал.       Ноги совсем перестали держать вес тела и накатившего понимания серьезности ситуации, и Федя опустился на грязные, оплёванные ступени. Рядом с Федоровичем.       - Почему, Андрей?       - Хватит, Федь. Мне надоело.       Не докуренный бычок полетел на землю, запущенный рукой с длинными тонкими пальцами. Федор бессознательно залип на руки Андрея в попытке отвлечься от странных, гнетущих мыслей и вернуться в реальность. Андрей ударил его обухом по голове. Лучше бы он эту голову отрубил. Но нет же, нет он оставил мучиться. Как жестоко.       Андрей поднялся, по-собачьи тряхнул челкой и открыл дверь. Федя растерянно следил за угловатыми, дергаными движениями. Пиро остановился, открыл рот, будто хотел что-то сказать, но, видимо не найдя слов, ушел в темноту коридора.       Надоело. Хватит, Федь. Федь.       Андрей его и не называл так никогда. Федя. Но чаще – Федор. Никто, кроме него так не умел. Зато сам Стед придумывал кучу прозвищ и сокращений. У Андрея имя удобное, кучу всего можно придумать.       Его хватило только прошептать в никуда       - А я? Как же я?       Стало тошно. О себе думать не хотелось. Нельзя обманывать себя тем, что он не знал, что так будет. Все знал, каждый день, каждую минуту. Андрея ничего не увлекает надолго, и Федор все время ждал, когда же придет его черед. Андрей играет людьми. И кому, как не Феде это знать… ***       На каких внутренних силах они сумели дотянуть до последнего города Федор не знал. После того вечера он напился в номере и уснул прямо на полу, рядом с кроватью. Не истерил, не орал и не бил посуду, они же не в дешевом сериале, Боже. Просто молча глотал водку. Они снимали этот номер с Андреем, но тот так и не явился (не удивительно), и как Федя потом узнал – спал у Беседина. Утром его растолкал Влад, стянул откуда-то взявшийся плед с тела и пихнул аспирин с водой.       Он не спросил ни о чем и в тот день, ни в любой другой. Только смотрел виновато и не останавливал, когда Федя напивался после концертов. Андрей все так же исчезал до и после выступлений, и никто не знал, куда он пропадает. Федя слышал несколько раз, как Влад пытался добиться от него хоть сколько-то внятного ответа, но Пирокинезис упорно отмалчивался. Ему б в партизаны. Сам Федор был почти уверен в том, что тот бухал где-то в барах. С фанатами или фанатками. Это не имело смыла. Федору было все равно.       Нет.       Они почти не пересекались и не разговаривали все это время. На сцене оба держались отстранённо-холодно. Остальные парни из команды пытались узнать какая кошка пробежала между ними, но оба упорно молчали. Хотя самому Федору и ответить по-хорошему было нечего. Он чувствовал себя преданным, но они не ссорились и не ругались. Андрей просто делал вид, что Стеда не существует в его жизни.       Только однажды за полторы недели Федор услышал, как хлопнула дверь соседнего номера в очередной гостинице. Он был уже в том состоянии, когда море по колено и горы по пояс. Поэтому он пошел «в гости». Ему было необходимо, как воздух понять «почему». Почему?       - Открой! Открывай, блядь!       Ему было плевать какое количество народа он перебудит. Совершенно не имело значения, что охрана может вывести его вон и ночевать Феде под скамейкой в каком-нибудь парке. Ему хотелось понять, что больно не только ему. Что Андрей, сука, тоже что-то чувствует. Понять, что все не так, как кажется.       Федорович на удивление открыл. Так резко, что Федя чуть было не скатился кубарем ему в ноги. Андрей сначала посмотрел на него раздраженно, но очевидно увидел что-то в глазах Федора и просто шире открыл дверь.       - Не ори. Все спят.       От Андрея пахло холодом, свежестью и сигаретами. Совсем не пахло алкоголем. Федор задумался над тем, где же он все таки пропадал.       - Говори.       Грубо и безразлично. Андрей никогда не говорил так. Только не с ним, не с Федей. Андрей всегда смотрел на Федора восхищенно и преданно. Андрей его любил.       - Почему, Андрей?       - Нам тесно на одной сцене. Материала столько, что в один концерт все не поместится. Пора давать концерты раздельно.       - Да плевать мне на концерты! Похуй, слышишь меня?! Ты же…       Федя захлебнулся словами и мыслями. Не мог произнести то. Что крутилось на языке все эти дни.       - Ты же меня предал… Почему, Андрей? Как же так.       Федя опустился на кровать. На самый край. Руки предательски дрожали, и он закрыл ими лицо. Андрей тихо присел рядом. Его тепло чувствовалось где-то в районе левого уха. Слез – слава богам – не было, но была усталость. Невъебенная, разрушающая. Он так долго привыкал жить рядом с Андреем, бок о бок, терпеть все его загоны и заморочки, что представить себя одному было страшно. Он так сильно привязался к тараканам одного крашеного ублюдка, что чувствовал себя ребенком, у которого отобрали конфету. Неприятно и очень-очень страшно. Чем он это заслужил?       - Так надо, Федь. Теперь ты сам за себя.       Про себя он не сказал ни слова. Потому что очевидно – уходит именно Федор. Андрей остается с отлаженной командой, со всей тусовкой, так хорошо знакомой обоим. Со списком городов. А Феде останутся только неизменный Питер-Москва и деньги со сведения. Потому что сколько бы он не хорохорился, сколько бы не выл о том, что ему и без Андрея нормально, что всех их он на хую вертел, что… Понятно, что он без аудитории Андрея мало кому интересен.       Больше Андрей ничего не сказал, но Федор был почти уверен, что чувствовал лёгкий поцелуй где-то на плече. Как прощание. И обещание, что больше никогда-никогда. Чтобы не было никакой надежды. И ушел. Из своего собственного номера. И из жизни Феди. Навсегда?       Завтра пережить последний концерт. И тогда пусть Андрей Пирокинезис катится к черту. К черту, слышите?! *** ПироСтед распался. И Андрей своими руками сломал все, что было ему так дорого. Он смел все, что они вместе так долго строили. Больно ли было? Безумно. Андрей бы самолично лег в гроб и заколотил его гвоздями изнутри.       Мог ли он сам себе объяснить зачем?       Андрей Федора любил. Любил искренне. И прекрасно видел, как отчаянно тот пытается его спасти. Пытается разгадать и предугадать, что именно Андрей выкинет в следующий раз. Как оберегал его от людей. Как терпел все его выходки. Андрей был для него палачом, Андрей кормил его всем этим дерьмом с ложечки, а Федор хлебал и хлебал.       Сначала это было почти игрой. Мог ли Андрей всерьез поверить, что Федор, мессия и муза всего его творчества, что Федор, который никому и никогда не верит – влюбится. И в кого? В Андрея. Доверит светлые расточки в его неумелые мозолистые руки.       Как можно? Ему ли не знать, что Андрей – мудак. Что Андрей не знает, что делать со своей жизнью, не только с чьей-то. Что Андрей – наркоман с желанием сгореть красиво и быстро. А Федя не такой. Федя теплый и домашний. Феде нужен кто-то, чтобы дарить тепло и получать взамен.       Целоваться с ним было приятно. Так пьяняще хорошо, что Андрей бы жил этими моментами. Теперь живет воспоминаниями об этих секундах.       А потом стало страшно. Страшно, когда он осознал, что глупая влюбленность переросла во что-то глубокое. Любовь – светлое чувство? Смеетесь? Любовь утягивала в омут такой силы, что не спастись, не удержаться.       Так зачем он так подло выкинул самого близкого человека из своей жизни?       Потому что трус. Испугался, привязанности такой силы, которой не чувствовал никогда. Андрей – сумасброд. Андрею плевать на всех, кроме себя. Почему тогда, когда он смотрел в те карие глаза сердце предательски сжималось?       Они не виделись уже месяцев восемь. Или больше? Андрей не помнил. Он не помнил даже, когда в последний раз засыпал без стакана чего-то крепкого. Федора он как-то случайно увидел в одном из маленьких Питерских баров. Но подойти смелости не хватило. Андрей был уверен, что стоит ему снова посмотреть в родное лицо – он упадет на колени и попросится обратно. Как сбежавший пес, он погибал без хозяина. Он опоздал, он порвал все это слишком поздно. Они уже переплелись так плотно, что не найти ни головы, ни ног.       И он был уверен, что Федору больно. Андрей знал от парней из тусовки – Федя рассорился почти со всеми. Федорович его знал. В нем говорила боль от предательства. Влад Айко, почти единственный, кто с Федором общался до сих пор неплохо, несколько раз говорил, что выглядит тот паршиво. Андрею не нужно было представлять насколько – можно было просто посмотреть в зеркало.       Ах, да. В его доме теперь не зеркал. Сначала было просто мерзко смотреть на себя, картина была отвратительная. Он каждый раз вспоминать с каким трепетом Федя смотрел на него, а потом буквально видеть потерянный взгляд. Он снился ему ночами.       Он слышал надсадное «почему». Он себя ненавидел.       А потом его демоны начали приходить к нему не только во сне. Андрей сходил с ума, прекрасно понимая, что это последствия таблеток и алкоголя. Но в конце концов он просто перебил все зеркала в квартире.       У него сейчас концерт. Остался час.       Людей в Питерской гримерке много. Даже слишком. А Андрей впервые будет на сцене один. Один на один со своим страхом. Со своим предательством. Ему никогда не отмыться от того, сколько боли он причинил родному человеку. Никогда они этого не забудут.       Сознание уже плывет. Ему не хочется выступать. Не хочется идти ко всем этим людям. Не хочется. Никто не похлопает его по спине и не подхватит. Когда он начнет задыхаться. Никто не зачитает вместе с ним «Культуру» и «Сагу».       Андрей все это время пересушивал треки Федора. И хотелось вспороть себе вены. Потому что кому, как не Андрею знать насколько многогранна может быть человеческая боль. И насколько многогранна боль Федора. Андрей ведь лучше других знает, каких пинков Федор получил от суки-судьбы. И знает, что от, что он сделал подкосило Федю надолго. На очень-очень долго.       Андрей поднимается с дивана тяжело. Осталось полчаса, может чуть меньше. Кто-то теребит его за плечо, а Андрея окатывает такой волной агрессии. Так сильно, что он с утробным криком переворачивает стволик с какими-то безделушками. Беседин что-то кричит, бегают организаторы и собирают расколовшиеся стаканы и сваленные в кучу бутылки. А Андрею хочется смеяться. Он все убил. Все разрушил. Лучше бы себя убил.       Выход на сцену не помнил. Ничего не помнил. Ни начала, ни шума толпы. У него перед глазами пелена из ебучих слез. Он всегда чересчур эмоционален. У него проносятся все с Федей выступления. Так хочется почувствовать теплую широкую ладонь между лопатками. И не чествовать гребаное сердце, что для чего-то все еще качает кровь.       На концерте как всегда много гостей. Выходит, и Юра Ангел, и Влад Айко, и даже Кирилл приходит поддержать. Не хватает только одного человека. Того, ради которого можно было бы послать всех их к чертям.       Андрей прекрасно знает, что Федя говорил у него за спиной. Что Андрей все всегда портил, что концерты срывал, что слабое звено всей команды. Забавно, что на это обижались совсем другие люди. Андрей – нет. На правду не обижаются.       У него срывается голос. На первых же треках. Непривычно стоять на сцене, зная, что никто не подхватит. Это же совсем другое. Не так важно. Что увидят или услышат те, кто стоят в зале. Андрею-то как раз все равно. Ему всегда было важно, что происходит в моменте. В тот самый миг, когда есть надежное плечо. Важно какая химия происходит между артистами. И ни с кем, никогда больше такого не будет.       Его прорывает на позорные обидные слезы. Он захлёбывается своей болью. И нельзя спрятаться за пультом, потому что никто не прикроет жопу. Никто не допоет припевы за него.       Он надевает повязку на несколько треков раньше, чем хотел. И договаривается с собой, что не снимет ее до самого конца. Ебучая жалость на лицах разъедает душу. Он несет какой-то пьяный бред и чувствует, как черная повязка пропитывается влагой.       - Друзья… Не проебывайте шансы. Нет того, чье терпение можно испытывать вечно, даже если кажется, что есть.       Люди орут что-то одобрительное в ответ, подначивая пояснить, что именно он имеет в виду.       - Цените тех, кто вас любит. Надо не любить в ответ. Нет…Нужно уважать, верить и быть рядом. Потому что, когда человек уйдет – будет поздно что-то менять.       Он всхлипнул и наощупь утер нос рукавом толстовки. Строчки вспомнились сами собой и пьяный мозг заставил рот работать на автомате воспроизводя звуки - Останется лишь преданность Преданно тлеть внутри черепной коробки Ты – вечный странник, а путь короткий Упасть на грудь, как в народ Где нас кинут в тот пруд Да с грудой металла на шее или в распутье дорог…       Люди мгновенно подхватили. «Сага о маяках и скалах» для многих была любимым треком, и Андрей понимал, почему. Она и для самого Андрея была одной из лучших. - А где ты станешь мишенью для глаз? Потерянных в себе не находят на Google Maps И мы стреляем друг в друга этими фразочками с нуля «Привет, я в порядке, я ненавижу тебя».       Допеть не получилось. Но это за него сделал зал. До ушей долетело «Все забирай, прошу, оставь себя».       Плечи затряслись. Андрей сдернул с себя повязку и булькнув что-то в извинение ушел в гримерку. На оставшихся людей было плевать. Андрей не смог. Не справился один. Не удивительно.       Он сел прямо за кулисами. Кто-то мгновенно подал бутылку воды и полотенце. Беседин с Юрой пытались растрясти, хватали за руки, Влад что-то кричал.       А Федорович ничего не слышал, кроме стука сердца.       - Андрей, осталось немного. Надо выступить. Люди ждут.       - Я не могу, не могу больше, Влад. Пожалуйста, не надо. Влад, больно.       Влад понимал. Не мог не понимать.       - Андрей, ну пожалуйста.       Андрей поднялся и посмотрел в глаза собеседнику.       - Два трека. Больше я не вывезу.       Рядом возник Айко с бокалом чего-то алкогольного.       - Давай я к тебе на бэки? Только на вечер. Только надо что-то, что я знаю. Решение мягко говоря говно. Очень плохо. Но решать нужно было быстро. И другого варианта не то, чтобы был.       - «Пять» и «Витаминки». Вывезешь?       Собственный голос показался расстроенным и заплаканным. Но Влад уверенно кивнул и попросил второй микрофон.       Первый трек пролетел быстро. Влад подхватывал вовремя, но все не то. Совсем не то.       А на «Витаминках» Андрей чуть не выхаркал легкие. Так сильно орал. Вперемешку со слезами и соплями. Вперемешку с мыслями, с извинениями. Он никогда не врал, когда говорил, что этот трек для него личное. Он написался тогда, когда Андрей был очень близко к тому самому «заснуть». И вот теперь от снова в этой точке. Опять.       Пиро чувствовал, что гордости у него уже не осталось. Ничего не осталось. Выжженное поле. Хотелось к Феде, хотелось дышать ему в ухо и смеяться в затылок. Только… Кому он теперь нужен?       А потом, сидя в гримерке, посреди копошащихся людей он увидел твит. «Привет» «Я в порядке» «Я ненавижу тебя»       Руки сами набрали номер. Не было никакого шанса на то, что Андрей не в блоке. Ни малейшего. Но гудки шли. А потом он услышал голос. Тот, от которого все внутри свернулось в тугой узел и наверняка останется в таком положении на долго.       Федор ничего не говорил, только дышал в трубку. На фоне кто-то орал, поэтому сомнений в том, что он здесь, где-то рядом не оставалось.       - Ты видел, да?       Федя хмыкнул.       - Хотел посмотреть на то, что ты создаешь. Не мог пропустить.       - Цепочка из слабых звеньев?       - Мне просто было очень больно.       Телефон не передавал всего. Динамик отрезал все эмоции, делая голос механическим и неживым, но Андрей все равно услышал нечто мягкое, обволакивающее все нутро. Федор пришел не просто так. Он пришел посмотреть справится ли Андрей один. Так ли ему больно или все равно. И, видимо, увидел достаточно, чтобы попробовать простить.       Пора наступить себе на горло и признать, что ко всем прочим зависимостям у него появилась еще одна. И она оказалось самой сильной из возможных. Поэтому свою спесь он мог засунуть себе в зад. Это уже не поменять.       - Федь, я…Я извиниться хотел. Мне без тебя херово…       Он имел право не прощать. Имел право никогда больше его не видеть. Но он уже ответил ему. И Андрей посмел понадеяться на то, что Федя тоже не может так.       - Как же я тебя ненавижу, Андрей. Как один человек может приносить столько боли? Только что мне делать с моим ебучим сердцем, а?       - Вырви сердце, сожги себя, действуй.       - Говорить цитатами – кринж. Говорить цитатами своих же собственных треков – вообще пиздец.       Андрей растерянно хмыкнул.       - Я особенная звездочка.       - Ответь хотя бы сейчас: почему ты это сделал?       Он имел право знать. И если Андрей хотел спасти их обоих – нужно было хоть раз быть честным.       - Испугался. Было бы слишком больно, если бы ты ушел. И я…       - И ты сделал это первым. И как? Спасся?       Ответ был очевидным. Не требовал слов. Их и не было. Слова у Андрея были для всего ебаного мира, но не для Федора. Впервые они, слова эти, были нужны кому-то. А он не мог ничего.       - Прости, Федь. Простишь?       - Выйди.       Не было сомнений, что Федю пропустят во внутренней дворик клуба. Федю все знали. Тем более где-то там хотят парни. Андрей на последнем топливе рванул к выходу.       Федя стоял там. Кутался в свою привычную куртку. И ждал.       Андрей замер. А если и правда не простит? А если скажет никогда больше не подходить. Не дать руку. Не быть даже просто другом? Как? Как тогда?       Но Федя расставил руки. И Андрей влетел в него со всей скорости. Привычные, такие родные объятия. Он будто кочевник все эти месяцы ходил по миру и только сейчас оказался дома. И из этого дома не хотелось никуда.       - Это последний раз, Андрей. Больше не приму. Со мной нельзя так. Если не можешь навсегда – лучше уйди сейчас. Если я хоть немного важен – уйди сейчас. Я не выдержу еще боли. Я не заслужил.       Не заслужил. Никто не заслужил. Андрея Пирокинезиса любить больно. Самому Андрею раньше было плевать на всех. Плевать кому и как сильно. Так что же поменялось?       - Не уйду, Федь. Веришь?       Федя смотрел ему в глаза и почему-то верил. Почему-то кивал и целовал. Почему-то прижимал к себе бережно, будто мог поломать. Андрей бы сам себя на части разорвал и в Мойку выкинул. А Федя нет. Федя любит. Лю-бит. У Феди любовь мягкая, бережная. Федя любит глазами, любит руками. Федя может быть тенью. Федя готов просто быть рядом. Федя знает, что Андрей быстро устает от людей, что его до тошноты выматывают постоянные голоса и руки. Даже сегодня. Федя знал, как все будет. Федя знал, что к концу Андрей возненавидит всех. И поэтому пришел. Потому что Андрею будет плохо и больно.       А Андрей может так любить?       Он не знает. Но попробует. Потому что давно утратил свою независимость. Теперь он принадлежит кому-то. Так ли это плохо? ***       Андрей проснулся раньше. Такое случалось редко. Он закоренелая сова, а Федор не умеет спать до часу дня. Но Федя спал. А солнце ярко светило в окно, оставляя лучи на лице. Андрей чувствовал себя безобразно счастливым. Несмотря на головную боль.       Он потянулся к тумбочке за телефоном и сердце – то самое, которое будто и не умеет ничего чувствовать уже – затопило волной щемящей нежности. Там, на тумбе стоял стакан и блистер с аспирином.       Федя проворчал что-то во сне и перевернулся на другой бок.       Андрей впервые все сделал правильно