Сквозь тернии к звёздам

      Затяжной и трещащий скрип старых досок в очередной раз нарушает звенящую тишину. С трепещущим страхом люди, скованные в тяжёлые цепи, жмутся к стенам, боясь шелохнуться. Пронзительно холодный сквозняк, проникая сквозь единственную дверь и щели, приносит с собой свежий запах моря. Он, мгновенно исчезая, смешивается с мерзкими запахами пота, плесени, алкоголя и гнили. Весьма просторный трюм забитый металлическими клетками освещает всего одна догорающая свеча. Кажется, что вот-вот она от очередного дуновения воздуха погаснет, погружая всё во мрак.       Забившись по углам своих тюрьм, каждый со страхом попасть под горячую руку надзирателя отчаянно пытается слиться с тенью. В это время тюремщик, пренебрегая своими обязанностями, прикимарил, сидя на табурете. Лишь одна девочка, ещё не осознавая происходящего, открывает глаза после затяжного сна, который ей до этого момента не позволял узнать реальность. Хмурясь от головной боли, ребёнок осматривается, не понимая, где находится. Только приглушённый шум воды и лёгкая размеренная качка помогают ей догадаться, что она находится на корабле. Однако остаётся непостижимой загадкой, как она здесь очутилась. Буквально недавно она, молодая девушка Мияке Кохэку, сидела за столом, зачитывая до дыр надоевшие учебники перед грядущей сессией.       Полумрак не позволяет детально всё осмотреть, но атмосфера, царящая здесь, порождает не самые приятные мысли. Это кажется дурным видением, которое часто посещает её по ночам, но окружение и ощущения говорят совсем иное. Стоящая в помещении вонь; холод, что заставляет кожу покрыться мурашками; усталость и тяжесть в теле, как после изнурительных физических тренировок; боль, что ноюще напоминает о себе при минимальных движениях — всё заставляет верить, что это не плохая насмешка собственного сознания, а реальность.       С подкрадывающимся страхом девочка медленно поднимается с грязного пола. Неожиданно раздаётся приглушённый металлический звон, который тут же привлекает к себе её внимание. От шока её глаза удивлённо распахиваются, смотря на кандалы, что тяжким грузом висят на её руках и ногах. Сердце начинает учащённо биться, позволяя панике стремительно овладевать сознанием. С неверием и опасением она не спеша тянется рукой к своей шее, где так же, как и на конечностях, ощущает дискомфорт.       — Стой! Не трогай! — предельно тихий, но в тишине достаточно громкий вскрик заставляет Кохэку испуганно замереть и перевести взгляд на источник звука.       Присмотревшись, она замечает мужчину, что, как и все, сидит в клетке, расположенной в самом дальнем углу трюма. Черт лица разглядеть так и не удаётся, только глаза, в которых слабо отражается колышущийся свет свечи. Это позволяет увидеть глубокую усталость, волнение и сочувствие.       — Почему?.. — собственный севший надломленный голос, сорвавшийся на хрип в конце единственного слова, оказывается едва слышен, но пленник всё же умудряется разобрать сказанное.       Он не спешит с ответом, с трудом представляя, как ребёнку объяснить причину. Как не заставить его пойти на поводу страха и паники, что в конечном итоге может привести к ужасным последствиям? Боязливо посмотрев на их надзирателя, что по-прежнему, не реагируя на звуки, продолжает спать, он задумывается.       — Ох, дитя… Он может взорваться, если его пытаться снять, — так и не найдя подходящих слов для пленённой малышки, мужчина говорит как есть, с глубоким прискорбием отводя взгляд.       Сказанное медленно пронизывает сознание. Всё тело пробивает мелкая дрожь, а бешеный стук сердца отдаётся эхом в ушах. Она даже не замечает, как из глаз начинают течь слёзы, что безмолвно скатываются по резко побледневшим щекам. Ей не нужно объяснять, что у неё буквально висит смерть на шее в виде уродливого ошейника, как и у всех людей запертых тут.       Боясь пошевелиться, Кохэку одним только взглядом снова осматривает трюм, что порождает новую волну ужаса. Сколько же здесь людей! Десятки… Старики, подростки, женщины, дети! Столько разных лиц, жизней и судеб, скованных в убивающие цепи.       Неожиданно раздаётся металлический лязг, который заставляет Мияке резко обернуться в сторону звука. Совсем рядом оказывается девочка, которую раньше она не замечала, ведь та до этого момента неподвижно лежала без сознания. И на ней эти оковы…       Очнувшийся ребёнок сразу начинает дрожать, прекрасно помня произошедшее. Как на её деревню напали страшные люди. Как отовсюду были слышны вопли боли и отчаянные крики. Её пугает всё, а больше всего отсутствие самого близкого человека рядом. Невооружённым глазом становится видно, что её маленькое тело сильно трясёт. Испуганный взгляд загнанного зверя мечется по сторонам, надеясь найти знакомое лицо, но тщетно.       — Мама… — раздаётся тихий писклявый голосок, в то время как на глаза стремительно наворачиваются слёзы. — Мама! — срываясь на надрывной плач, ребёнок начинает всё громче и громче кричать, повторяя раз за разом одно лишь слово. Так заканчивается сон их надзирателя.       Этот вопль заставляет затрепетать всех пленников, что с ужасом уже ожидают последствия. Проснувшийся мужчина раздражённо требует девчонку заткнуться, но его приказ пролетает мимо детских ушей, заставляя его подняться с места. Каждый скрип половиц под его ногами раздаётся эхом, пробирая души пронзительным холодом.       И вот его высокий силуэт застывает напротив девочек. Всё что их разделяет — это стальные прутья их клетки. Он с силой ударяет по ним, полагая так успокоить орущего ребёнка. Однако это производит совершенно другой эффект. Испугавшись ещё больше, чем раньше, она начинает вопить лишь сильнее. Охранник от этого раздражённо хмурится и затыкает руками уши. Чаша терпения переполняется, а решётка с приглушённым мерзким скрипом открывается, позволяя мужчине зайти внутрь.       Кохэку кажется, спасение: глаза неотрывно смотрят на оставленную связку ключей в замочной скважине. Достаточно просто её взять и всех можно спасти. Но всех ли? Взгляд тут же падает на орущую сокамерницу, к которой подходит надзиратель. Грубая мужская рука хватает девочку и поднимает подобно невесомой тряпке. Он затыкает её, закрывая ей грязной ладонью рот, но она начинает сопротивляться. Вертится, брыкается, пинается, ещё больше подливая масла в огонь. Терпение иссякает, и он, словно какую-то игрушку, с размаха бросает её на пол. На старых досках появляется смазанное алое пятно. Маленькие руки сами собой сразу зажимают пульсирующее болью место удара. Она не замолкает, что провоцирует мучителя на следующие действия. И он замахивается ногой…       — Не трогай её! — не в силах на это просто смотреть Мияке, забыв про ключи, хватает тюремщика за штанину, не позволяя нанести следующий удар.       Неожидающий подобного мужчина тут же теряет равновесие, падая на пол. Злобно прошипев сквозь зубы: «Тварь!» — он, сжав ладонь в кулак, начинает со всей силы бить Кохэку по голове, дожидаясь момента, когда ребёнок его отпустит. После каждого удара боль только нарастает, но хватка не слабеет. Она отчаянно цепляется за ткань лишь сильнее. Благой мат, что звучит на фоне дикого плача, вдруг исчезает, уступая место лишь шуму в ушах. На какое-то мгновение она теряет связь с происходящим. Перед глазами появляются чёрные мушки, что стремительно застилают окружающий мир. И вот руки всё же слабеют, и пальцы отпускают.       Отбросив от себя ослабевшее тело, он поднимается на ноги. Краткая передышка без последующего удара не позволяет провалиться в небытие, постепенно возвращая способность видеть безмолвный для Кохэку реальный фильм ужасов.       Мужчина снова хватает орущего ребёнка и, достав из кармана ещё одну связку ключей, снимает ошейник. Кажется, чудо: он всё же решил её освободить! Едва сквозь неверие прорывается облегчение и радость, как в следующее мгновение в руках оказывается уже кинжал. Одним ловким движением он перерезает ей горло. Брызги крови тут же окропляют лицо убийцы. Он с довольной улыбкой бросает маленькое тело к ногам Мияке, позволяя ей понаблюдать за муками ещё живой девочки.       Она больше не кричит. Лишь, хрипя, отчаянно пытается сделать глоток воздуха, руками зажимая рану на шее, из которой стремительно сочится кровь. Она быстро растекается по полу и впитывается в деревянные доски. Из её широко распахнутых глаз, что с непониманием и диким страхом смотрят в никуда, текут слёзы. Всё тело содрогается в предсмертных конвульсиях. И вот две последние слабые попытки вдохнуть, и её руки безвольно падают.       Разум упёрто отказывается верить в произошедшее, и Кохэку, дрожа, тянется к трупу. Надеясь привести в чувство мёртвое тело, она начинает его трясти и тихо молить очнуться, но только пачкается в чужой вязкой крови. Наконец она понимает, что это бесполезно, и её сердце тревожно замирает. Находясь в какой-то прострации, Мияке смотрит на свои перемазанные ладони. В этот момент всё случившееся словно одним мощным потоком накрывает её сознание.       Воздух встаёт поперёк горла, и её скручивает рвотный позыв снова и снова, но из и так пустого желудка вырывается лишь немного желчи. Разум в попытке сохранить рассудок позволяет Кохэку провалиться во тьму, и она безвольным грузом падает на стремительно коченеющее окровавленное тело.       Их надзиратель, что всё это недолгое время наблюдал за развернувшейся трагедией, под конец лишь смеётся, наслаждаясь тишиной без детских воплей. С чувством выполненного долга он гордо выходит из клетки, снова её запирая.       — Что у тебя здесь происходит, чёрт возьми? — интересуется пришедший на крики накама убийцы, но, ещё не получив ответа, он взглядом цепляется за окровавленных детей. — Какого хрена ты творишь? Ты только что наши деньги выбросил! Кто это теперь убирать всё ещё будет?!       — Да забей, всё равно за малявок одни гроши дают, — говоря, будто о погоде, мужчина с презрением стирает краем своей грязной майки кровь с лица, лишь ненадолго задумываясь над последним вопросом. — А это пусть убирает вторая девчонка, когда придёт в сознание. Нафиг нам рабы, по-твоему?       Раздражённо фыркнув, второй не находит больше к чему придраться, поэтому молча уходит, закрывая дверь. От сильного порыва воздуха огонёк свечи наконец гаснет, уступая свои владения мраку.