Зорюшка

Река шумела и неслась неукротимым потоком, подгоняемая промозглым северным ветром. Почва под ногами хлюпала, сапоги увязали в сырой болотистой земле. С неба срывались первые крупные капли. Степан Ильич сплюнул себе под ноги, давя в сознании мысль о том, чтобы послать царя с его задумками куда-нибудь… на хутор бабочек ловить. Надо же было додуматься возвести не просто крепость — столицу будущую! — на, мать его, болоте. Да тут здоровье богатырское нужно, чтобы от чахотки в могилу не свалиться — это раз. Степан давеча лично оттаскивал грохнувшихся без сил холопов, таскавших бревна для царского домика — это два. Словом, гиблое они дело затеяли. Да разве Петра в том убедишь?.. — Не нашли еще? — звучный голос раздался прямо над ухом, и Степан Ильич вздрогнул совсем не по-мужски, очнувшись от крамольных мыслей. — Никак нет, царь батюшка, ищем. — Интересно, каков он будет? — Петр Алексеевич довольно потирал испачканные в земле широкие ладони. Царь-то хоть и не чурался возиться в грязи наряду с согнанными для постройки будущей столицы крепостными, но моральный дух несчастных работяг это не шибко поднимало. — Я говорил тебе, Ильич, что имя ему придумал? — Говорили, царь батюшка, а как иначе. Санкт-Питербурх, звучит властно. И гордо. Под стать новой столице, — льстиво покивал Степан, внутреннее передергиваясь от этой европейщины клятой. — Питербурх, да. Александр Петрович! Где же ты, мой мальчик, уж должен был появиться, начинаю переживать. Царь широким шагом направился к недавно выстроенной крепости, все налюбоваться никак не мог. Петр был свято уверен, что воплощение будущей столицы просто обязано было появиться именно под этими великолепными сводами. И как в воду глядел. Уже вечерело, налетевшая буря загнала рабочих под навесы и умотала дальше вглубь материка, а присевший на гладкий валун Степан достал было фляжку с водой, но тут из-за груды строительного мусора на него любопытно выглянули два огромных серых глаза на явно очень юном детском личике. Фляжку до рта Степан Ильич не донес, только уставился на детеныша в ответ, гадая, откуда он вообще здесь мог взяться. — Ты кто? Чего забыл тут? Малец поправил длинные каштановые кудри с лица и пропищал в ответ: — Я папеньку ищу. Вы не видели? — И кто ж твой папенька? — хмыкнул Степан, глядя на ребенка скептически. Едва болтать научился, босой стоит, и как не холодно? Подозрение закралось ему в уставшую голову. — Тебя как звать-то самого? — Санкт-Питербурх я, — признался ребенок скромно. Глаза свинцово-серые потупил и подол простой холщовой рубахи мять принялся. Рубаха едва срамоту прикрывала, Степан было бросился с себя бушлат снимать, да ойкнул испуганно, когда подхваченная ветром ткань задралась, обнажив городишко до талии. — На-ка вот, укутайся, — велел он, подхватывая ребенка на руки. — Пойдем что ли, — тонкие детские ручки обхватили его за шею, — папеньку твоего, Сашенька, обрадуем… Петр таким счастливым сделался, будто Питербурх в одночасье достроили да всех бояр и князей московских в него переселили, когда воплощение своей столицы ненаглядной увидел. Широко раскинув руки, бросился он обнимать да целовать смущенного ребенка, оставив Степана задумчиво и даже как-то виновато почесывать затылок. Как будто в случившемся была его, Степанова вина, хотя и не так это было, да царю в гневе разве объяснишь чего… Но, может, все еще обойдется? — Дай-ка взглянуть на тебя! Нет, сначала обогреем, накормим, в палатах царских разместим… Бейте из всех пушек в честь моего будущего великого творения, славьте Александра Петровича! — Царь батюшка, ты не серчай только, — попытался было вклиниться в радостные речи Петра Степан, — но есть один нюанс… — Ну что ты там бормочешь, Степка, али недоволен кто чем опять? — Да тут такое дело… Не Александр Петрович это. Петр споткнулся о слова своего холопа и перевел хмурый взгляд на чинно сидевший у него на руках крохотный Санкт-Питербурх, дергавший его за отросшие волосы и чему-то улыбавшийся. Кажется, на пререкания взрослых маленький город совершенно не обращал внимания. — И кто же это у нас по-твоему? — голос царя сделался угрожающим. Степан зажмурился и выдал шепотом, как будто это могло спасти его от неминуемой монаршей кары: — Александра. Петровна. Не вели казнить, батюшка! — сорвался таки на судорожный крик, бросаясь Петру в ноги, и не волновали его ни грязное месиво, ни болото под ногами в этот момент. Мало ли, вдруг гонцам, принесшим дурные вести, до сих пор отрубали головы? Целую минуту над Невой царила мертвая тишина. А затем царь разразился громовым хохотом, напугав и Степана, и Питербурх, и круживших над водой чаек. — Сашенька! Девчонка, стало быть! Да какая ж разница, кто, главное, что нашлась наконец! Ну-ка дай-ка еще разок на тебя взглянуть! Какая ты у меня красавица! — ворковал счастливый царь, а Степан, даже не скрываясь, издал вздох облегчения да на ноги поднялся. — Вот Михаил Юрьевич в восторге-то будет! — А кто такой Михаил Юрьевич? — задал вопрос ребенок и спрятал замерзший нос у Петра за воротником. Тот, укачивая девочку, пошел с ней вдоль воды, что-то приговаривая оживленно. — А быть столицей — это как? Нашлось царю-таки развлечение наконец - на бесконечные детские вопросы отвечать. Стало быть оставит он Степана в покое хоть на какое-то время. Взойдя на корабль под шумные аплодисменты, Петр Алексеевич широким жестом обвел кипящие по воздвижению города работы и торжественно объявил, обращаясь к новоявленной Александре Петровне: — Все это — ты, Сашенька! Самые завидные заморские столицы будут тебе в ножки кланяться да перед могуществом и величием государства русского преклоняться… А пока что совсем маленькая будущая столица гордо восседала на руках у своего отца-основателя, еще не зная, но уже догадываясь, что ее ждет действительно великое будущее. Только серые глазенки с наивно хлопающими длинными ресничками взирали на новый мир и светились каким-то добрым детским счастьем.