Зорюшка

Балы — это не всегда вихри блеска, богатства, шампанского и смеха. Для столицы и ее почетных гостей любое светское мероприятие — в первую очередь работа и служение на благо своего государства. Этому церемониалу, казалось, не будет конца и края. Александра Петровна благосклонно принимала внимание и бесконечные комплименты, искренние и фальшиво-лестные, с вежливой решительностью избегала приглашений на танец от влюбленного и даже не пытавшегося этого скрыть Гельсингфорса. Отказать с изяществом галантному кавалеру и при этом умудриться не испортить дипломатические отношения со столицей соседей — целая наука, не только дело государственной важности, но и маленькие женские хитрости. И спустя шесть бесконечных часов светской болтовни и заключений выгодных Российской империи соглашений все, о чем Петербург мечтала — это поскорее оказаться в полумраке родных покоев да позволить любимым сильным рукам снять с себя это удушающе тяжелое муслиновое платье. Такое уже случалось прежде, всего каких-то восемь лет тому назад, когда едва окрепший после своего сожжения и медленного восстановления Москва осторожно опустил кашляющую кровью Сашеньку на ее постель и принялся освобождать от многослойных тканей теплого зимнего наряда ее содрогающееся от пушечной пальбы тело. Она умоляла его выйти к бунтовщикам и остановить попытки свергнуть нового императора, заверяя, что с ней все будет в порядке, как только восстание прекратит крушить и уничтожать город, но разве он когда-нибудь ее слушался? Лихорадило Сашу всю ночь, а Михаил Юрьевич обтирал ей лицо влажным полотенцем да пальцы ее дрожащие все к губам своим бескровным прикладывал. Уж сколько наводнений она успела пережить, да только никогда прежде Московский такой заботы о ней не проявлял. Больше за город да людей беспокойство выказывал, а в те злополучные сутки впервые был рядом с ней. Сам еще пальцами едва мог двигать да особо устрашающий ожог на шее платком шелковым старался прикрывать, легким его воздуха не хватало, как будто сажа в них до сих пор сидела, и Миша порой кашлял ею в платок… Тогда-то между ними, двумя великими российскими городами, переживающими свои не лучшие времена, и зародилось что-то, чему Саше пока боязно было громкие названия давать. А вот друг ее милый, Александр Сергеевич Пушкин, в выражении своих чувств не стеснялся. Вот бы и ей однажды так научиться, чтобы не быть рядом с Мишенькой такой зажатой. Он ни на чем не настаивал, честь и невинность Сашину глубоко уважая, да кому от того было лучше? Скромными и целомудренными поцелуями руки, близко прижимающимися телами во время танцев сыт не будешь. Вот в Сашеньке этот голод тактильный и рос. А уж Москве каково? Он-то мужчина уже взрослый, видный, всякого повидавший и попробовавший… Лежа у себя в постели, накрытая одеялом мягким, как прикосновения Мишиных нежных рук, Саша осмеливалась представлять себе то самое всякое. Ласкалась осторожно, смущенно, но решительно познавала свое тело, оказавшееся неожиданно отзывчивым и жадным до касаний. Осмелев, доводила себя до исступления, со срывающимся с искусанных розоватых губ любимым именем. А он что же? Думал ли о ней, лежа в соседней опочивальне? — И как же танцует ненаглядная столица Российской империи? Из размышлений приятных вырвал голос веселый. Михаил Юрьевич, согнув спину, протягивал ей руку и лукаво улыбался, прекрасно осведомленный, что именно с ним танцует она отвратительно. Пугается своей неуклюжести, стесняется прикосновений жарких, оттого и в ногах путается, спотыкается и вообще позорится перед ним по полной программе. Однако порозовевшие щеки Александры Петровны, уже настроившейся на более приятное, чем танцы, продолжение вечера, ясно дали понять князю Московскому, что сегодня танцевать она будет с троекратным удовольствием. — Утомилась, зорюшка? Предательские мурашки всякий раз устраивали свои забеги по нежной коже Сашеньки, стоило Мише так ее назвать. До чего же родным и нежным было это прозвище, и, прильнув к его груди, ощущая не только жесткость ткани его парадного мундира, но и тепло тела Москвы, Саша поймала себя на мысли, что сил для самого главного у нее все равно оставалось предостаточно. — Буду безмерно вам благодарна, если сопроводите меня до моей опочивальни. Голубые глаза на мгновение расширились, их счастливый обладатель явно уловил хитринку в голосе столицы. До покоев они дошли под руку, игнорируя взгляды и шепотки, а стоило дверям за их спинами закрыться, как Миша подхватил Сашеньку на руки и закружил по комнате, пока не повалились оба на кровать и в поцелуе страстном слились без раздумий. Губы Мишины были кисловато-сладкими после пары бокалов шампанского, а язык проворным и умелым, так он еще никогда не целовал ее. Сашенька выгибалась под ним, пока руки ее стан, в корсет проклятый затянутый, сжимали, пока губы путешествовали по ее шее и в декольте ныряли. Грудь упругую девичью ласкали, да так, что Саша в самой себе терялась, ощущала каждой своей клеточкой это кипучее удовольствие. Между их естествами столько нелепой преграды в виде слоев ткани стояло, но разве не вся ночь у них была впереди?.. — Терпение, моя милая столица, — шепнул Миша, шаря руками по подолу и задирая его, оголяя затянутые в тончайшие шелковые чулки стройные ноги. Ох, как неприлично было бы предстать перед мужчиной в этих ужасающих кружевных панталонах, о чем Саша с самого утра, собираясь на бал, только и думала, оттого и решилась на радикальные меры… Нащупав только сорочку и ничего более под ней, Миша сначала замер, уткнувшись носом в ложбинку между тяжело вздымающимися Сашиными грудями, а затем выдохнул, и кожей Саша поймала его донельзя довольную улыбку. — А вы та еще проказница. — Я не хочу более ждать. Я хочу вас, Михаил Юрьевич, — истерзанными губами она прижалась к его, таким же опухшим и покрасневшим. Но поцелуй углубить не дала, отстранившись и откинувшись на подушки, по которым волосы ее блестящие кольцами богатыми растеклись. — Прямо сейчас. Ночь за окнами Зимнего дворца была сказочной. И обещала стать еще более волшебной, вот только… — Сашенька, твоя честь… — Моя честь принадлежит тебе, Миша, я в том перед Богом поклянусь, ежели попросишь. Он поймет и не осудит, если я тебе ее вне брака отдам. Только ты один всегда будешь, только ты… — Саша… любимая… Не говори так, еще рано нам с тобой возлежать. Ох и дурак, что же это я делаю… Давление на нее прекратилось. Миша вначале сел на постели, умыл лицо ладонями, а после и вовсе поднялся на ноги. Сердце Саши, бившееся как загнанная в силки птица, споткнулось, ударилось о свою клетку и рухнуло в живот, последние минуты сводимый желанием, а теперь… Ей оставалось только пристыженно прижимать к груди сорочку и мутными, заполняющимися влагой глазами следить за снующим по комнате Михаилом, который, к тому же, лица своего к ней старался не поворачивать. Господи. Стыд и позор какой. Что он теперь о ней думать будет? Молодая, неопытная, но жаждущая новых знаний и ощущений столица. Глупое, озабоченное дитя. Но разве это плохо, когда она его так любит? Когда хочет подарить ему свою любовь? Словно Нева вышла из берегов и обрушилась на Сашу, оставляя ее в еще большем смятении и унижении. Миша, безусловно, заметил, как она стушевалась, как горело стыдом ее лицо, как больно и унизительно было ей, отвергнутой… — Я тоже очень-очень хочу тебя, моя милая. И все будет, непременно, — он бросился к ней, целуя полыхающие скулы и сжимающиеся в кулачки руки, к груди оголенной прижатые, — но не сегодня. — Почему? — слезы так отчетливо звякнули в ее голосе, что впредь Саша дала себе зарок молчать. — Мы сегодня выпили много… наутро ты будешь жалеть, что все вот так случилось. Ты заслуживаешь большего, чем бестолковое пьяное соитие. Его слова еще сильнее пристыдили Сашу, которая теперь просто застыла посреди своей смятой постели, мечтая, чтобы пол под ней сломался, и их поглотила бездна. — Прости меня. Это я во всем виноват, совсем голову потерял, чуть было не… — лицо Миши полыхало не меньше, чем Сашино, и если она предпочитала не шевелиться вовсе, то он напротив суетливо не знал, куда себя деть. Пальцами дрожащими принялся застегивать золотые пуговицы своего камзола да волосы на лицо спадающие судорожно за уши заправлять. — Я позову твою фрейлину, чтобы помогла тебе подготовиться ко сну. — Не надо, я сама справлюсь, — в горле пересохло, и слова из него вырвались каким-то жалобным писком. — Вряд ли я готова сейчас предстать перед кем-то в таком виде. — Прости, зорюшка, — Миша звучал так искренне, так виновато, что Саша все же нашла в себе силы поднять на него взгляд. — Прости. Не думай, прошу, что в тебе все дело, не ищи какие-то несуществующие причины. Ты прекрасна, и сегодня на балу я убедился в очередной раз, что нет в мире никого тебя желаннее и краше. Поверь мне, я действительно просто хочу сделать все идеально. И Саша ему поверила. Комок в горле все еще мешал говорить внятно, и она просто кивнула, стараясь не отводить стыдливо взгляд. На лице Миши было написано такое облегчение, что он, не сдержав чувств, поцеловал ее снова, но уже целомудренно в лоб и поднялся со скрипнувшей от облегчения кровати. — Спокойной ночи, Сашенька, — прошептал он уже в дверях. Полоска света из коридора сгинула вместе с ним, и Саша в бессилии уткнулась лицом в подушку, чтобы выплеснуть в нее все свои чувства. Лучше всего справиться с личными переживаниями Александре Петровне помогала работа. Заваленный свитками письменный стол так и притягивал к себе взгляд, несколько докладов и писем так и лежали в груде непрочитанных, и Саша, чувствуя внезапную трезвость мыслей, решила посвятить остаток ночи делам государственным, иначе мысли о несостоявшемся акте любви просто сведут ее с ума или похоронят под неподъемным весом стыда. Даже в голове это звучало кошмарно, и хотя аргументы, которые привел Миша, вроде как убедили столицу, что спешить с таким действительно не стоит — в конце концов, у них, бессмертных, еще полным полно времени в будущем, и наверстать они все успеют… Покончив с докладами, в которых не оказалось ничего архиважного или хотя бы даже интересного, Саша взялась за письмо от Пушкина, в котором он выражал надежду, что столица оценит отрывок из его последнего произведения. «Люблю тебя, Петра творенье, люблю твой строгий, стройный вид…» Она читала прекрасные строки вслух, перекатывая слова любви к себе от простого русского поэта на языке, и ей казалось, что она пьет сладкий мед, теплом растекающийся у нее внутри. Что-то, может, и могло бы пошатнуть ее веру в людей, в Бога, быть может, но только не в любовь. И Миша, если он еще не уснул, наверняка сейчас терзался чувством вины, так и не получив от Саши ответа на свои извинения. В окно уже стучалось серое петербургское утро, и Сашенька, задув почти догоревшую свечу на своем столе, накинула на плечи халат и тенью выскользнула из своих покоев. Она просто повидается с Мишей и скажет ему, что все в порядке, что она поняла его правильно, и что он тоже не должен делать о ней поспешных выводов… Эти мысли даже приподняли ей настроение, пока она босыми ногами ступала по холодному паркету и бесшумной тенью проникала за двери Мишиной опочивальни. Ранним утром здесь уже кто-то был. На слугу грудной, бархатистый женский голос совершенно точно не походил. За колыхающимся балдахином виднелась Мишина фигура в одной рубашке, а на коленях перед ним сидела знакомая девушка в расписной сорочке. — Ох-х, — протянул Московский и зашипел как кот, которому на хвост наступили. — Поаккуратнее будь, Камалия. — Не беспокойся, кадерлем, не лишу же я одним неосторожным движением бедную Москву остатков достоинства, — хмыкнула Казань, двигая рукой, и ошеломленной услышанным и увиденным Саше только и оставалось, что либо вцепиться в московские патлы со всей присущей опороченной барышне яростью, либо молча уйти из этой комнаты навсегда, оставив Михаила и его бывшую — как он утверждал, зараза такая! — супругу одних. Но предательские доски под ногами скрипнули, и две пары глаз синхронно уставились на вошедшую. За окном отчетливо мелькнула молния, а значит, до грома и бури оставались считанные секунды. — В следующий раз закрывайте двери, будьте так любезны, — холодно отрезала Саша и жестом поднятой ладони остановила вскочившую было на ноги Казань, отчего татарка словно на стену налетела да и замерла с приоткрытыми губами, с которых явно собирались сорваться какие-то бесполезные оправдания. А Миша… он и не пытался что-либо предпринять. Просто сидел, опустив голову, и лица его за волосами длинными не было видно, да и что тут скажешь или сделаешь, когда ситуация, которой возлюбленная стала свидетелем, была вполне себе однозначной. И это был первый на Сашиной памяти случай, когда Москва не нашелся, что сказать. Ей больше не хотелось оставаться с ними не то что в одном дворце — в одном городе. Могла бы отдать распоряжения, чтобы почетных гостей выпроводили по домам, да сил хватило только попросить ей карету подать. Софья уехала вчера рано, потому и встретила сестру у себя в Гатчинском дворце со всей помпой. Да только опечаленной Сашеньке не было до всех этих плясок вокруг нее никакого дела. Закрылись они с Софьей в Сашиных покоях, где столица, весь день сохранявшая лицо и достоинство, наконец позволила себе дать волю слезам. — Будь я там, я бы эту басурманку за косы из дворца вытащила да поганой метлой по Невскому погнала, на виду у всех, чтобы неповадно развратничать было, — гневалась Сонечка, ласково сестру свою по плечу вздрагивающему поглаживая. — Она-то тут при чем, Соня, — Саша высморкалась в кружевной платок со своими инициалами вышитыми, — не она мне в любви клялась. Мне одно только понять бы, зачем он так со мной, раз до сих пор с ней?.. — А разве не знаешь, что у мужчин так принято? Хорошо они устраиваются, с женой, что всегда под боком, и полюбовницей молодой да красивой, — фыркнула Софья, голос ее так и сочился пренебрежением и сарказмом. — И хорошо, что у вас не дошло до близости, видать, совесть у Михаила Юрьевича в последнюю минуту все же проснулась. Саше очень хотелось верить, что совесть у Москвы все-таки была, но вместо этого она пуще прежнего залилась слезами и прильнула к Гатчине, которая, цокая языком и тяжело дыша от негодования, принялась перебирать ей волосы и шептать всякие успокаивающие глупости. С Сонечкой Саша нечасто откровенничала о личном, ее любимицей в свое время была императрица Елизавета Алексеевна, нашедшая в столице своей новой родины подругу и утешение. Уж больно одинокой была Лиза в кругу императорской семьи, и Саша отчего-то увидела в ней родственную душу. Пик расцвета Сашиных любовных чувств пришелся аккурат на дружбу с молодой императрицей, оттого и сделалась она ее поверенной в вопросах безответной, как тогда казалось, любви. Но Лизы не было вот уже семь лет, да и необходимость периодически поплакать в жилетку у Сашеньки отпала — Миша ответил ей взаимностью. И вот теперь… Саша очень отчетливо ощутила, как милой Елизаветы Алексеевны и ее добрых советов ей не хватает. — Что же делать теперь, Соня? — Любишь его? — спросила Гатчина, и грудь ее в высоком декольте тяжело сжалась в ожидании ответа. Сашенька сморгнула слезы и ничего не ответила. Все же было очевидно. — Тогда не знаю, — призналась Софья с тяжестью на сердце. — Одно тебе скажу, сестренка, — она приподняла голову Саши за подбородок и всмотрелась ей в глаза своими, такими же серыми, блестящими омутами, — ты достойна быть единственной. А он, — глаза Гатчины опасно сузились, — не достоин тебя. Права была Соня, да разве сердцу прикажешь? Не выкинешь Михаила из глупого органа, не запретишь ему биться сильнее и отчаяннее при одной только мысли о нем, только он всегда перед глазами маячит, улыбается еще, паскуда такая, да руки свои к ней тянет, спрашивая: «Ты же любишь меня, зорюшка? Не все ли равно тебе, кто еще есть?» Но нет, ей не все равно. И никогда не будет. К ночи разыгралась буря. В Петербурге, наверное, было еще хуже, брызги из Невы порой до окон дворца долетали. В гатчинском дворце было теплее и тише, чем дома, даже надобности в растопке камина не возникло. В полудреме Саше слышалась какая-то возня у ее двери, но, возможно, разговор на чуть повышенных тонах ей попросту снился. — Полноте, Софья Григорьевна, дайте же мне шанс просто объясниться! — Нет вам больше веры, князь. Александра Петровна только-только изволили уснуть, из-за вас все глаза выплакав! Ни стыда, ни совести в вас, сударь!.. Маленькая хрупкая Сонечка, так бесстрашно противостоящая решительно настроенному Михаилу, вызвала у Саши теплую сонную улыбку. Да разве могло то быть явью, все города Москву, может, и не особо любили, но не осмеливались выступать вот так в открытую против. Хороший снился Петербургу сон, раз нашелся в нем кто-то, способный поставить Москву на место… — Так, — потеряв, видимо, терпение, Михаил просто взял пискнувшую Софью на руки и переставил со своего пути, ведущего к Сашиным покоям, — я не для того скакал в эту ужасную погоду сюда, чтобы уйти ни с чем. Обещаю, — уже мягче добавил он, — я только объяснюсь с Александрой Петровной и уйду, оставив ей самой решать, что делать дальше. Двери тихо скрипнули. Саша все глубже погружалась в объятия сна. Кровать сбоку чуть прогнулась под чьим-то весом. Сон становился таким реальным… Сознание сигнализировало о какой-то опасности, и Саша резко распахнула глаза. На фоне беснующейся за окном непогоды виднелся чей-то четкий силуэт. — Как вы посмели ворваться ко мне?! Одетая в одну ночную сорочку, Саша резво натянула одеяло до самого подбородка. Михаил вздохнул и напротив принялся расстегивать промокший насквозь камзол. Вид у него был потрепанный и жалкий — видимо, и впрямь скакал от самого Петербурга под дождем. И кто только донес князю, что ее высочество именно в Гатчину изволили отбыть? Вернется — прикажет выпороть недотепу! — Сашенька, — молвил Михаил, продолжая раздеваться, а Петербург круглыми от непонимания глазами взирала на него и сильнее вжималась в спасительную перину, — я знаю, о чем ты подумала сегодня утром, обнаружив у меня в опочивальне Камалию. — Вряд ли у меня были какие-то другие варианты, — не сдержавшись, огрызнулась она. — Что это вы делаете, Михаил Юрьевич? Вы что намерены сде… ах! В совершеннейшем ужасе Саша юркнула под одеяло, когда Миша перед ней остался буквально в одном исподнем. — Ничего такого, что бросит тень на вашу репутацию. Скорее уж моя будет окончательно загублена. Но лучше уж увидеть вам все как есть, чем и дальше слыть мне изменщиком и лгуном. Саша осторожно приоткрыла одеяло, чтобы взглянуть на происходящее одним пока только глазом. — Клянусь, не хотел вам в том признаваться. Стыда бы не обрался потом, — Миша и впрямь мучительно краснел, что даже в полумраке комнаты было видно. Больше того, протяни Саша руку и коснись его щек, она бы ощутила идущий от них нестерпимый жар. — Вчера ночью я, потеряв от тебя, моя любовь, голову окончательно… решил, что все мои недуги… ох, как бы выразиться помягче… Может, я… лучше покажу тебе? Саше ничего иного не оставалось, кроме как убрать с лица одеяло, и Миша, зажмурившись, опустил нательное белье до колен, оголяясь и вызывая у Саши судорожный вздох. — Ах! Михаил Ю… боже, как же это так? От паха и до середины бедер кожа Московского была покрыта красными, пузырящимися ожогами. В воздухе между молодыми людьми повис отчетливый запах каких-то лечебных трав. Самое печальное зрелище представлял половой орган. От покрасневшей головки и до сжавшихся яичек на нем не было буквально живого места. Пальцы Сашеньки машинально потянулись было вперед, но тут же стыдливо сжались в кулачок, а другой рукой она прикрыла раскрывшиеся в изумлении и сострадании губы. — Как же тебе больно было все это время, — прошептала она, поднимая на него виноватый взор. — Это-то ладно, к боли я привык, — у Миши почти получился будничный тон. Саша поднялась на колени и обхватила его лицо ладонями, заставляя смотреть на себя, а не пялиться в сторону на ножку прикроватной тумбочки. — Не работает там ничего, как ни старайся. Прошлой ночью я, тебя в объятиях сжимая, в этом окончательно убедился. Камалия готовит для меня лечебную мазь, она снимает боль и понемногу заживляет кожу. Вчера вот… ты и увидела, как она наносит ее мне. О такой проблеме деликатной разве расскажешь кому, позора и стыда не оберешься, а у самого не получается так хорошо обрабатывать раны… да и от Камалии мне там скрывать нечего, всякими друг друга видали. Но, Сашенька, я… кроме этого вот безобразия… я ничего от тебя не скрывал, клянусь. И не обманывал никогда. Не посмел бы… любить одну, а ласку дарить другой. Не хочу так. Все тебе одной хочу дарить, только тебе… Из глаз его прекрасных готовы были политься слезы. Саша целовала его лицо и мысленно ругала себя, на чем свет стоит. Дурочка беспросветная! Да чтоб ей пусто за эти треклятые сутки было! Да даже когда проигравший Константинополь во время подписания Кючук-Кайнарджийского договора осмелился ее прилюдно в свой гарем пригласить, ей так неловко не было! — Мишенька, прости… Прости меня, родной мой, какая же я… — Ты — самая лучшая, зорюшка. Лучшее, что было и будет в моей жизни, прости и ты меня, что сразу не сказал, до катастрофы довел своим молчанием и стыдливостью… Думал, ты брезговать будешь… — Дурак! — сердито выкрикнула Саша, обнимая его за непутевую шею. Миша счастливо сопел ей в плечо, больше не сдерживая слез. — Но как же так? Почему не проходит? Москва ведь отстроилась, краше прежнего стала, я думала, у тебя и вовсе уже ожогов не осталось… — Не знаю, — Михаил потянулся к карману своих брюк, откуда извлек баночку с той самой мазью, которую делала для него Казань, и Саша осторожно зачерпнула густой вязкой смеси пальцами. — Думаю построить еще парочку храмов, вдруг поможет… Саша едва сдержала смешок — у Миши на все проблемы одно решение, но… вдруг и впрямь поможет ему окончательно от пожара излечиться? — и опустила взгляд на болезное местечко. Не таким она себе его представляла, да что уж теперь… Вот выздоровеет Миша окончательно — и член его красивым и сильным станет. Между ног от одной только мысли что-то екнуло, и Саша поспешила отогнать порочные думы. — Садись, — велела она строго, и Миша подчинился. Оглядев фронт работ, Сашенька весело сверкнула глазами: — Если доверяешь. — Тебе жизнь свою доверю. Ничего, они это переживут. И строительство храма в честь победы над Наполеоном возобновят, и еще парочку в довесок достроят. На все, как любил говаривать Миша, божья воля. А пока… ласкаться и другими способами смогут. Главное, что отныне стесняться друг друга вовек перестанут. После такой-то жаркой ночи с мазями лечебными.