разнотравье чувств.

Когда пропели первые петухи, Джисон уже сидел на кровати и сонно потирал глаза. Небо только окрашивалось рассветом, и утренний туман потихоньку рассеивался. В доме было тихо, только слышно как на ветке сопит сычик, а за стенкой что-то шепчет бабушка. Она всегда встаёт раньше солнца и мира, встречает новый день и напевает себе под нос. На кровати Джисона цветастым клубочком свернулся кот, притворяясь спящим. Джисон прекрасно знал, что он проснулся с первым шевелением и теперь наблюдает. Хан тихонько погладил кота за ушком, взял чистую рубашку, штаны и вышел из дома. Джисон обогнул дом и остановился у большой бочки с водой, сложил аккуратно одежду на ящике с яблоками, что стоял рядом, и набрал в ладони воды. Ночь была прохладной, и вода оказалась чуть ли не ледяной. Джисон умылся, слегка намочил волосы, чтобы привести их в порядок, но потом всё же решил окатить себя утренним холодом полностью. Облился, попрыгал чтобы согреться и потянулся к полотенцу, что висело на крючке, заметил пару глаз, что за ним наблюдали из пышного куста малины. Вздрогнув от неожиданности и выругавшись, Джисон сообразил обмотать ткань вокруг бёдер. — Феликс, белены объелся?! Ты что тут делаешь? Из кустов вышел юноша, протягивая к Джисону руки. — С добрым утром, мой золотой! Вот, сорвал для тебя ягод с первой росой, она ещё даже не успела высохнуть. С особой заботой собирал, самые сладкие выбрал, — Феликс вручил Джисону букет лесных ягод и лёг на землю. — Эх, как же приятно щекочет трава мои косточки, а бусинки росы так и норовят в волосах запутаться. — Слушай, зерновая романтика, ты вообще чего ради явился-то? Сейчас только рассвет занимается, нельзя тебе ещё ходить, — Джисон выбрал пару ягод земляники и голубики и с удовольствием съел. И правда хороши. — Поле ведь недалеко, да и я быстро управлюсь, — Феликс вдохнул полной грудью, зарылся пальцами в мокрую траву и строго посмотрел на Джисона. — Я видел Минхо. Хан, что наметил себе ещё пару сочных ягод, замер и закрыл глаза. Он постоял так немножко, наконец очнулся, положил букет ягод на ящик и принялся одеваться, игнорируя напряжённый взгляд своего друга. — Он сразу к полю пошёл, как я понял, я его увидел ещё издалека. Изменился вроде, а вроде и таким же остался. Душа-то не меняется, все такая же светлая и добрая. Джисон молча повесил полотенце обратно, задумался. Лёг рядом с Феликсом и взглянул в светлеющее небо. — Знаю, я видел его. Не узнал сперва даже, за перевёртыша принял. Я к Чонину ходил, он тоже его почуял. Не представляю, что делать теперь. — А что делать? Идти и знакомиться заново. Оберегать его надобно, а то проглядим и угодит в лапы к кому-нибудь из наших, — Феликс повернулся к Джисону и прошептал, — а коль к нашим угодит, так навсегда здесь и останется! Сердцу твоему разве это не мило? Джисон хотел возмутиться, но, повернувшись, обнаружил, что друг его уже исчез. Полежав ещё немного на влажной траве, Джисон поднялся, отряхнул травинки и пошёл в дом. Бабушка хлопотала на кухне, готовила завтрак. Слышался аромат свежего хлеба, чабреца и малины. Джисон достал тарелки и кружки, помог накрыть на стол. Завтракали всегда в тишине, прислушиваясь к песне рассвета: деревня просыпалась. У кого-то скрипнула калитка, кто-то спешил по дорожке к речке, чтобы рыбу наловить. У Джисона на сегодня тоже было много дел, поэтому он быстренько управился с едой, допил чай и отнёс свою тарелку на кухню. А потом вдруг осознал, что в доме слишком тихо. — А куда сычик наш делся? — Джисон привычно посмотрел в тот угол, где всегда сидело пернатое чудо, но там было пусто. — Не видела его сегодня, поди, прячется где? — Бабушка спокойно пила чай и смотрела в открытое окно. — А может и вовсе убёг? — Нет, ему здесь слишком хорошо. Кормят, поят, пузо чешут. Не сыч, а летающий... Тут Джисон резко замолчал, побледнел и ринулся в свою комнату. — Ах ты бес крылатый, да кто позволил?! Бабушка тяжело вздохнула, поставила чашку на стол, встала и направилась следом в комнату внука. Джисон с воплями выпрыгнул из комнаты, демонстрируя в руках разодранный холщовый мешочек в правой руке, а в левой — странно довольного сыча, который крылья распустил словно ромашки цвет. Он будто улыбался. — Нашёл-таки, зараза! Я же упрятал надёжно, не должен был сунуться. — А куда ты, соколик мой, сбор свой упрятал-то? — Бабушка аккуратно шагула к внуку.— Уж не под подушку ли? Джисон насупился. Пробурчал что-то про «сожру его однажды» и «никакого личного пространства» и, вручив бабушке сыча, скрылся в комнате. Подушка лежала на полу, а по простыни были раскиданы остатки его засушенных трав. Рядом сидел кот и с отрешённым видом наблюдал, как Джисон убирает последствия от гулянки сыча. И у Джисона закрадывалась мысль, что эти двое странно спелись в последнее время, и сам сыч подушку точно не смог бы уронить. — Ты что, тоже к этому лапу приложил? И не стыдно? Кот не обратил внимания на этот вопрос, вильнул хвостом и скрылся из виду за открытой дверью. — Ну точно спелись. Когда только успели? Джисон привёл кровать в порядок, убрал остатки мешочка в корзинку и вышел из комнаты. Взял сумку, сложил туда скляночки с отварами, старую потёртую записную книжку и открыл дверь, оказываясь во дворе. Солнышко нежно пригревало, и настроение Джисона немного улучшилось. Он обулся в любимые ботиночки, зашнуровал их и двинулся к соседям. Обычно, если кто-то делает заказ, то за лекарством они сами и приходят. Но в этот раз Джисон сделал отвар для старушки, которая была его частой гостьей, и, поэтому он решил отнести сам, а заодно и остальные отдать. Выйдя за калитку, Хан поправил ремешок от сумки на своём плече и отправляясь вниз по небольшой тропинке. Их дом стоял прямо на опушке леса, окружённый дикорастущими кустами лесной малины, чубушника и шиповника. От калитки тянулась небольшая дорожка, по бокам которой росла трава и щекотала щиколотки всем, кто осмеливался подойти. Желающих было не много, обычно они останавливались, не сделав и пары шагов, и Хан всегда выходил встречать их сам. Джисон прошёл еще немного мимо густых зарослей жимолости и покошенных калиток, выходя к нужному дому. Незаметно спросил разрешения — вежливость и обычай; отворив калитку, прошёл к крыльцу, поднялся по ступенькам и постучал. Дверь ему не отворили, но послышался сухой кашель и приглашение зайти в дом. Джисон снял обувь, оставил её на крыльце. В доме царила полутьма, многочисленные полки заставлены различной посудой, фигурками и рамками с фотографиями. Старушка лежала на диване и слушала радио. — А, Джисончик, заходи, родимый, проходи, лучик. Уж не серчай, не встречаю тебя сегодня, сон меня сморил да неохота вставать стало, — с дивана послышалось хихиканье. — Не волнуйтесь, госпожа Пак, уж не впервой в вашем доме обитать мне, каждый уголочек тут знаю. — Джисон поставил сумку на стол, открыл её и достал небольшой пузырёк с фиолетовой жидкостью. — Вот, принёс вам настойку. А раз вас в сон клонит, значит, опять ночь не спали? Когда закончился настой? — То бишь, дня четыре назад последний глоточек и сделала, — старушка села, оперевшись на спинку дивана, — да всё дойти не могла до тебя, в огороде на солнце припеклась — сморило вот меня. — И я не проверил, на сбор трав уходил, — Хан нахмурился. — А больше ничего не беспокоит? — Нет, родненький, со сном только и мучаюсь. Джисон кивнул и протянул старушке скляночку. — Как принимать помните? Получив в ответ согласный кивок, Хан взял сумку со стола и принялся собираться. — Кстати, его можно просто втирать в лоб на ночь, тоже будет помогать. — Хорошо, лучик, спасибо тебе, родненький. Возьми со стола хлеба краюшку да яйца, куры у меня хорошо снеслись нынче. Хан поблагодарил, поклонился и, положив дары в сумку, вышел из дома. Хотел было обуться, но заметил, что в его левом ботиночке что-то шевелится. — А ты как тут оказался? А сидел там цыпленок, которому всё было в этом мире в новинку, а любопытство играло в нём искрами. Аккуратно взяв жёлтенький комочек счастья в руки, Джисон вернул его курочке, что мигом оказалась рядом в поисках своего ненаглядного чада. Легкая улыбка тронула губы Хана, он посмотрел немного на пернатое семейство и, наконец обувшись, вышел со двора. Он посещал ещё пару домов, оставлял настойки, мешочки с травами, забирал небольшие дары. Они с бабушкой плату брали только тем, что люди могут дать сами. Обычно это бывали овощи, выпечка или что-то для дома. Так у Джисона в комнате появилась шкатулка с резным узором, старая книга со стихами и салфетка, дивно вышитая руками заботливой девушки, чьего парня Джисон вылечил от простуды. Когда Джисон закончил разносить настойки, время перешагнуло за полдень. Решив, что оставшиеся дела можно сдвинуть и на завтра, так как всё важное он уже сделал, Джисон осознал, что сегодня нужно ему отдохнуть душой. Последний заказ исполнен, значит, можно возвращаться домой. Отворив калитку, он прошёл по тропке узкой к дому. На крыльце сидел сычик и грел перышки в лучах солнышка. Распластавшись по доскам, он расправил крылья и чудно прикрыл глаза. Вертел головой вправо-влево, лапки вытягивал, чтобы каждую частичку тела своего обнять теплом. — Ты же таешь на солнышке, стечешь, как ручеек по лесенкам, — Джисон опустился рядышком и погладил сычика по холке. — Чудо ты лесное. Как бы отвечая на слова Хана, сычик повернул голову в его сторону и издал чуть слышный писк. Джисон подумал, что пора бы дать имя этой птице, но пока что ничего толкового в голову не шло. Видно, имя своё он ещё не обрел. Бабушки не было, значит, либо ходит в лесу, либо гуляет у реки. Решив, что дары разберёт чуть позже, Джисон оставил свою сумку на полу кухни. Босиком он прошёлся по залитому солнцем крыльцу, спустился по ступенькам и ступил на зелёную траву. Джисон обувь не любил, всё босой ходил, только ботиночки свои хранил с особым трепетом и надевал лишь, когда нужно было отдавать заказы. Ботиночки те бабушка подарила, когда ему только за восемь десятилетий стукнуло, так и носит с той поры. Износятся — подлатает и дальше носит. А босыми ножками да по свежей травушке пробежать, на крыльях ветра промчаться меж деревьев, так и душа оживает и цветёт. Джисон постоял в невысокой траве, дал отдохнуть ступням и отправился в путь. К полю пройти можно было длинным и коротким путями, но последний знали лишь немногие. Джисон решил, что на сегодня он достаточно прогулялся по деревне и свернул с основной дороги, скрывшись в высоких кустарниках. Лишь пару шагов ступил, как оказался в тишине и покое леса. По веткам прыгали незримые птицы, разносили свою песнь, лучи солнца тихонько проглядывали сквозь листву, скромно присаживаясь на плече и оставляя следы. Джисон неслышно ступал, чтобы не потревожить лес и его жителей, но всё равно был замечен. Он лопатками чувствовал, как следят за каждым его движением, но не боялся. Джисон остановился, закрыл глаза и резко вскрикнул. Позади послышался треск, а затем — ругань. Джисон рассмеялся и побежал, а за ним — то незримое, что всегда рядом, когда в лес ступаешь. Джисон бежал меж деревьев, перепрыгивал корни вековых сосен, смехом разносил свои чары. Птицы ему отвечали, звери попрятались, цветы распускались. А за ним, подхватив игру, трещали сухие ветки, проносился глас хозяина леса, вторил смехом. Джисон выбежал из лесной обители, обернулся к лесу и помахал рукой. В ответ ему деревья склонили свои кроны, а где-то мелькнула тень. До полюшка оставалось пройти совсем немного, Джисон уже видел его краюшку и ускорил шаг, как вдруг ему явился парень, да так, что они оба и встали как вкопанные. Ни пройти, ни двинуться оба не могли. Джисон смотрел и глазам своим не верил. Взору его открывалась душа до того светлая, что хотелось в речке искупаться да кувшинками покрыться. Волосы словно смородины цвет, да ресницы такие же обрамляли зеркало души — глаза, взгляд которых словно очаровывал глубиной своей. Был он высок, хотя раньше Джисон мог его его рукой одной поднять да на плечи посадить. «Вымахал как ель», подумалось Джисону. А вслух спросил: — Упрел? — Чего? — парень удивился вопросу. — Солнце такое, что земляника враз краснеет, а ты в накидочке, — Джисон взглядом указал на старый пиджак, свисающий с плеч паренька. — Минхо. — Слухи быстро разносятся, — Минхо улыбнулся. — Пиджак я у бабушки взял, в лес она меня отправила, что-то про пуговицы говорила и чтобы слишком далеко не заходил. А в кармане вот, — Минхо достал из что-то и показал открытую ладошку, — орехи нашёл, буду оставлять их за собой, может, и не потеряюсь. — Не пуговицы, а одежду шиворот-навыворот надеть, а орехи не помогут, белки тут же растащат. — Джисон нервно выдохнул, потоптался на месте и хотел было пройти мимо, как его окликнули. — А как тебя зовут? — Минхо смотрел так, словно где-то в его памяти что-то шуршало, что-то было такое же васильковое и причудливое. — А мне пора. Джисон развернулся и помчался к полю. Едва добежав, увидел светлую макушку своего друга, ринулся к Феликсу и повалился в его объятия, утягивая за собой в высокую пшеницу. Феликс обнял Джисона, лежал с ним да по волосам небесным гладил и шептал что-то им двоим только ведомое. — Эй, ласточкино недоразумение, чего ты прилип к нему? Откуда-то сверху послышалось недовольное ворчание, Джисон нехотя поднял голову и увидел светлоголового юношу, что смотрел на них довольно хмуро. — Не сердись, Хёнджин, не украду я твоего Феликса. Мне сейчас друг нужен, так что оставь нас, иначе сожру, — Джисон снова уткнулся в грудь Феликса, покрепче его обнял. У Хёнджина от наглости такой даже слова закончились, а так как новые он придумать не смог, развалился рядом с ними и смотрел самым злым взглядом. Феликс повернулся и поглядел на Хёнджина, улыбнулся и протянул к тому руку, постучал пальчиком легонько по лбу да снова вернулся к поглаживанию волос Джисона. А Хёнджин потянулся, зевнул да в сон провалился. — С тобой шутить — себе дороже, — Джисон всё же отпустил друга и сел рядышком. Феликс рассмеялся; где-то взмахнула крыльями бабочка и унесла этот смех в облака. — Ничего-ничего, пусть отоспится. Много работы у него нынче, принёс бы ты ему отвар для сна, тяжко ему стало, — Феликс задумчиво огладил нежную щёку Хёнджина, — поможешь? — Помогу, что ж делать. От плохого сна мои отвары помогают, а что потом с сердцем разбитым делать будем? Отпустил бы ты его. Феликс посмурнел, колоски рядом увяли, потемнели и опустились к земле, зёрна высыпались сухие. — Не отпущу, моим будет. Джисон видел, как темнеет поле, трава засыхает и не стал больше злить друга своего. — Дело твоё, сам знаешь, — Хан посмотрел на Феликса, вздохнул и прилёг обратно на мягкое покрывало из травы и пшеницы. — Интересно у вас разговор начался, смешно очень, — Феликс резко повеселел, придвинулся к другу и зашептал: — упрел, птичка? Джисон от обиды завыл волком, глаза ладонями накрыл. — Да кто ж знал-то, что этот непутевый из дома выйдет да к лесу пойдёт? — И то верно, в деревню ж приезжают, чтобы в околице сидеть да вышивать по вечерам. — Издеваться удумал? — Джисон посмотрел сквозь пальцы на Феликса, а тот веселится. — Это тебе легко, а я с людьми не умею вести беседы. — Точнее, с Минхо, — Феликс поправил волосы, убрал прядки со лба. Где-то расцвел подсолнух. — А что к лесу он пошёл? Заплутает ведь. — Бабушка его отправила, еще и пиджак отдала старый. Мол, шиворот-навыворот одёжа и леший не достанет, — Джисон приподнялся, оперевшись на локти, — хотя больно нужен он Чанбину, у того снова молодые годы взыграли и носится по всему лесу, жителей уже до седины довел. Меня сегодня догнать старался, поиграть захотелось ему, словно я малец какой. — А то не малец? Едва за век перевалило, не больно и старшой, — Феликс приняося будить Хёнджина, не забывая подшучивать над Джисоном. А тот лишь фыркнул, поднялся и отряхнулся. Подошёл к Хвану, что сонно потирал глаза, опустился рядом с ним и заговорил: — Слушай, а чего ты в поле постоянно приходишь? Работу сделал, а все равно остаёшься. Уж не тянет ли тебя сюда чем-то неведомым? — Хан Джисон! Уходи остюда, уходи! — Феликс толкнул Джисона и закрыл собой Хёнджина. — Понял я, не буду шутить да Минхо в покое оставлю. Джисон ухмыльнулся, потрепал по светлым волосам Феликса, подмигнул Хёнджину. А тот лежит и не понимает ничего, словно зачарованный. Феликс его от травинок отряхивает да сам на Джисона поглядывает, чтобы не разболтал еще чего. Так и сидели они до вечерних сумерек, пока Джисон домой не засобирался. Обратно решил он идти внимательнее, чтобы всякие неожиданности по пути не поджидали. Но стоило подойти к лесу, как почуял он неладное. Словно блуждало там что-то, искало дорогу и терялось всё больше. — Дело это не моё, а хозяина леса. Наиграется, если путник хорошо попросит да поклонится — отпустит. А я не впутываюсь. Но почему-то сердце стучало и просилось туда, вглубь, где смородины цвет. — А Минхо домой вернулся?