Сделка

В открытом море вода всегда синяя, как лепестки самых ярких васильков, и прозрачная, как хрусталь. На дне моря, в самых его затаенных глубинах, на песке лежит маленькая Русалочка. Недвижимо, так, что проплывающие мимо рыбы почти принимают ее за покрывшейся тиной камень. Конец длинного хвоста засыпан песком, в ее волосах запутались водоросли, но ничто из этого не тревожит маленькую морскую деву. Русалочка закрывает глаза, сливаясь с морским дном. Ее любовь столь обширна и глубока, сколь безответна. Так же чиста, как бессмысленна перед потеющей влажной ладонью Принца, смотрящего на нее с торопливым вожделением. Он терять не хочет, он не хочет выбирать, а ведь где-то совсем близко, через пару дверей — его невеста, Прекрасная Принцесса. Может ли она получить сейчас тот самый спасительный поцелуй? Или вонзить нож в грудь? Принц смотрит на нее с горящим нетерпением в глазах, изгиб бровей подталкивает к вполне определенному ответу. Русалочка в ответ отступает на шаг назад – Нет, она не может ни одного, ни другого — ни позволить этим губам впиться в свои, ни проткнуть сердце того, ради которого при каждом шаге чувствует едва ли выносимую боль. Видя смятение на лице девушки, Принц заминается, пытается перевести все в шутку, но уже поздно, потому что Русалочка наконец поняла. Ни бессмертной души, ни великой любви. Она — маленький морской найденыш, немая крошка, красивая танцовщица, но не та, совсем не та. Или он оказался не тем? Но волновать никого не хочется, поэтому она мягко улыбается, кивает словно фарфоровый болванчик на шарнире. Выходит к борту корабля со взглядом спокойным и умиротворенным, становится маленькими ступнями и, распахнув руки, падает в воду. Расстояния от кормы до поверхности моря как раз должно хватить, чтобы вонзить клинок в свою грудь, но поднявшаяся волна выбивает его из ладони. — Что, отец обратно не взял? — хмыкает голос, пробивающий глубины воды вкрадчивым шепотом. Не узнать его невозможно — принадлежит той, что подарила ей возможность ступить на землю, той, сделка с которой стала шагом неотвратимым, навсегда отрезавшим ее от прошлого. Побледневшие, потрескавшиеся губы вздрагивают в печальной улыбке — ей хочется спросить, почему Ведьма солгала, почему она не обратилась в пену морскую, почему это мучение продолжается. Ведьма, однако, считывает этот вопрос сама по вздрогнувшим кончикам пальцев, встрепенувших залежавшийся песок, по едва сведенным к переносице бровям. — В твоем случае хватило намерения, — хмыкает она, — Так и будешь здесь лежать? Никакого ответа Ведьма не получает, и от того, сощурив взор и отведя плавающие подле лица пряди, пристальнее всматривается в лицо покоящейся на дне русалки. До нее дошли слухи, что Морскому Царю хватило сил спасти младшую дочь от ее проклятья, но не хватило милосердия принять обратно во дворец, и кажется, так все и есть. Такая хрупкая, действительно маленькая морская дева — жертва собственной глупости и наивности. Сколько их было на ее веку? Десятки, сотни. — Можешь пойти ко мне слугой, — снисходительно произносит она. И вот на это предложение Русалочка наконец реагирует — раскрывает глаза, окидывая собеседницу взглядом, в котором наконец-то теплится хоть какое-то чувство — недоумение. — А почему бы и нет? Его это разозлит, — хмыкает Ведьма, — Или могу добить тебя. «Меня не пришлось бы добивать, если бы я стала морской пеной», — думает Русалочка, безразлично кивая ведьме. Ей что воля, что неволя — все равно, и падать ниже некуда. Нет ни ненависти, ни злости. Для мести она была слишком проста и чиста, а для отчаяния — слишком пуста. Русалочка и ощущала себя той самой пустотой — как в раковине без моллюска. Приложить к уху, и звука моря не будет, лишь звенящая тишина. Она становится не то еще одной безделушкой в пещере Ведьмы, не то во многом неумелой и нерасторопной слугой, не то молчаливой тенью, свидетельствующей всякую отчаянную и темную сделку, за которой приходит вереница морских жителей. К Ведьме приходят множество существ — и каждый просит о разном. Убрать с пути недруга, излечить возлюбленного, одарить силой или властью. Двух вещей она никогда не делает — не воскрешает умерших и не обещает истинной любви. — Это, дорогие мои, не во власти колдовства, — хмыкала она, окутывая просителей мутным облаком фиолетовых чернил, — Могу сделать имитацию, красивую подделку, да будете ли вы рады? «Красивую подделку», — вторит мысленно Русалочка, обращаясь взор в зеркально отполированную раковину. И в ответ на ее отражение в голове возникают образы Принцессы и Принца, а сердце колет, будто кончиком морской звезды. Счастье походы к Ведьме едва ли приносят — хотя свою часть она исполняет исправно. Но то нет должной благодарности от тех, за кого возносили мольбы, то дарованная красота или сила не дают удовлетворения, и хочется больше, еще и еще — но просто так ничего не дается. Они же так страдают — робко пишет Русалочка на маленьком кусочке водорослей. — Цена за желание всегда справедливая, — задумчиво протягивает Ведьма, согревая в ладонях пылающий темным маревом шар, — Не все могут ее вынести. Мелководные существа с большими амбициями…те их придавливают. А ей все равно их жалко — и Русалочка украдкой смахивает со своих впалых щек жемчужные капли, что льются из-за чьих-то ошибок и ран. — Не стоит слез, — с раздражением бросает Ведьма, — Меня они раздражают. Она отмахивается от назойливой мысли, что, в общем и целом, она столько этих слез видела, что ей все равно — но почему-то на этом осунувшемся, сером лице, что потеряло наивные, мягкие округлости и заострилось, они вызывают раздражение. Но кто же тогда будет их оплакивать? — спустя некоторое время на стол ложится очередная записка — Их? Их мечты, желания, их несбывшиеся надежды, их самих? — медленно выводит Русалочка. — А тебя кто-то оплакал, милая? — хмыкает Ведьма, произнося это без издевки — с остро-вкрадчивыми недоумением. Лицо Русалочки мрачнеет, она опускает голову. Ведь ее даже она сама не оплакала. Ибо всех подвела — отца, сестер, ту, чей образ когда-то видела в натертых до блеска зеркальных раковинах, даже Ведьму она, кажется, подвела. Я просто бесхребетная — спустя еще какое-то время Русалочка царапает на дне общий вывод своей ничтожности. — Такая же, как мои щупальца? — хмыкает та, ловко сжимая в одном из таких пузо морского конька и выдавливая синюю кровь в чан с варевом, — Знаешь, почему хорошо быть бесхребетной, маленькая морская дева? Русалочка разворачивает голову, смотрит недоуменно и заинтересованно, и ее собеседница паузой наслаждается, неторопливо помешивая свое зелье. — Бесхребетная не может сломаться, — и щупальца причудливо изгибаются в разные стороны, сплющиваются, завязываются узлом. В ответ бледное и серое лицо раскалывается рябью в слабой улыбке, и Ведьма отвечает на нее, но сразу же одергивает себя. «Да что это я?» — с досадой думает она, и еще один конек лопается с особым остервенением. Следующие несколько дней они почти не общаются — Русалочка принимает молчание со смирением, едва ли нанизывая на единую нитку размышлений молчаливость и холодность Ведьмы и свои улыбки, что она дарит ей все чаще. Что ты сделала с моим голосом? — вычерчивает она в тот момент, когда этот вопрос вызревает в ней словно вот-вот готовое сорваться с ветки подводное яблоко. — Его уже не вернуть, — пожимает плечами Ведьма, и Русалочка не слышит в этом ни сожаления, ни сочувствия, ни издевки. «Это ведь не ответ на мой вопрос», — думает она, смахивая хвостом фразу и вновь выводя вопросительный знак. — Вернула благодаря ему часть своей молодости, — спустя паузу, словно нехотя произносит Ведьма. Русалочка, кивнув, опускает голову. На этом короткий разговор завершается — потому что Ведьма никогда не оправдывается за честную сделку, а маленькой морской деве уже бессмысленно сожалеть. Долгими морскими ночами и днями она думает — не смыкая глаз всматривается в толщу темных глубин, сквозь которую свет не проникает. Русалочка вспоминает отца и сестер, безмятежные дни детства во дворце, маленького морского конька, который катал ее по саду Морского Царя, длинные белые скатерти во дворце, пение птиц, парящих в воздухе, смех Принцессы, улыбки Принца. Боль от каждого шага, сделанного по земле. Она перебирает слова и молчание, собирая воспоминания так же, как людские детеныши собирают выброшенные на берег ракушки после шторма. «Я никогда не вернусь», — в одну ночь Русалочка закрывает глаза и, в ней словно рвется туго натянутая нить, подобно тем, из которых сплетают рыболовные сети. И тогда она берет в руки длинный, острый коралл и срезает волосы почти под корень, а потом плашмя соскребает остатки. — Зачем это? — хмыкает Ведьма, увидев остриженную голову Русалочки. Та, как и всегда, не в силах ответить, молча шевелит губами, рвано пожимая плечами. Зачем, зачем… Вообще, теперь ей казалось, что стоило сделать это раньше — сестры ведь обрезали свои, чтобы дать ей шанс. Просто захотелось. До болезненного покалывания в кончиках пальцев, до свербения под чешуей, побледневшей и тусклой, уничтожить последние остатки того, что морские твари и люди, смотрящие на нее, именовали красотой. «Красота ничего не стоит», — с горечью думает Русалочка, всматриваясь в свое отражение в отполированной раковине, — «Я была красива, а меня все равно не полюбили». Ведьма на все это смотрит сквозь щупальца, едва заметно усмехаясь уголками губ. — Я буду уходить, — произносит она спустя неопределенное количество дней, которых Русалочка давно перестала считать. Куда? Зачем? Когда ждать обратно? – эти вопросы даже царапать на размокшей коже ската не надо, все написано на лице. — Отец твой стал совсем невыносим, — хмыкает Ведьма, — Ты можешь остаться в этой пещере. Русалочка же сначала в тоске опускает голову — ее вновь готовы бросить с такой легкостью, с такой сладкой безмятежностью — ты неплоха, маленькая морская дева, сносная служанка, милая забава, но рано или поздно нужно двигаться дальше, ты не находишь? Русалочка же решительно мотает головой и дернув хвостом, стремительно подплывает к Ведьме и начинает помогать сгребать все колдовские пожитки. Быть может и так, быть может и так, но теперь она не готова быть брошенной так просто и смиренно. В один момент пальцы сталкиваются с пальцами, коротким, случайным движением. Ведьма значения этому не придает, а Русалочка, рвано выдохнув, вцепляется в толченый скелет какого-то морского гада. Они долго бредут по дну, пока не находят себе новое пристанище — вдалеке и от былых болей, и от былых радостей. Обживаются медленно, но Русалочка находит в этом еще один оттенок утешения — все можно сделать по-своему, ничто не напоминает прошлого. Ей даже щедро достается небольшая выбоина в скале, в которую она тихонько складывает свои находки. Маленькая коллекция мелочей — ржавый гвоздь, покрытая наростом колющих ракушек шкатулка с дырявым боком. — И не тошно тебе от этого? — хмыкает Ведьма. Русалочка пожимает плечами — ей немного больно смотреть на вещи людского мира, но она все еще находит их красивыми, и в целом готова стерпеть всякую иронию на сей счет, ведь теперь хотя бы можно не прятать. Она находит поломанную брошку и робко оставляет на столе Ведьмы — Русалочке кажется, что той должны понравиться переливы темно-изумрудного. Та принимает подношение со смешком — и все же не выбрасывает, приспосабливая к ручке котла. В один день Ведьма вплывает в их большую пещеру, украшенную темными кораллами, с большой охапкой водорослей. Русалочка, сразу отвлекшись от очистки раковин подхватывает их — все ж таки, с каждым днем подмастерье из нее все лучше и лучше. — Будет день — и тоже станешь ведьмой, займешь мое место, — произносит она, и подхватив из сплетений растений причудливый морской цветок, вкладывает его за ухо Русалочки, — Ведьмы не знают печалей, маленькая морская дева. Вздрогнув, та словно пытается поймать руку, украшающую ее, и пальцы вновь сталкиваются с пальцами. Русалочка не то одергивает ладонь, не то пытается судорожно сжать, и Ведьма видит, как уголок маленького, аккуратного кораллового рта вздрагивает. Не хочу — немо произносит Русалочка. — Что не хочешь? Ведьмой быть? — и темные брови приподнимаются в насмешливом недоумении. Я не хочу испытывать это снова, — вновь читает по губам Ведьма, наблюдая как в голубых глазах встают слезы. — Это? — хмыкнув, переспрашивает она, в общем и целом, ответ если не зная, но чувствуя его своим черным, чутким в своей жестокости к чувствам слабых сердцем. Любить, — безмолвно шепчет Русалка одними губами, ощущая как грудь сдавливает гарпуном. — Я тоже, милая, — хрипло и тихо отвечает Ведьма, проводя ладонью по отросшим коралловым волосам, провожая движения пальцем смешком горьким в своей искренности. «Что ж она такая…к миру всегда выпотрошенным брюхом», — с печальной нежностью думает она. Короткие, в несколько сантиметров пряди торчат, и поддерживаемые водой, создают впечатление жалкого морского ежа. Русалочка прикрывает глаза, улыбаясь самыми кончиками губ, что выдают дрожь ненависти и жалости. К себе, к чувствам, к удушающему и оживляющему милосердию проклявшей ее? Хотя почему проклявшей — это была сделка, просто сделка, тебе-мне. Как и все вокруг нас, это- сделка Мне голос, тебе ноги. Мне колечко на пальчик и белую фату, тебе земли моего отца. Мне поцелуй, тебе спасение от превращения в пену морскую и вечную душу. Мне твое красивое тело, тебе — место фрейлины в свите моей супруги, неплохо для маленького найденыша? Мне дочерние послушание, тебе отцовскую защиту. Мне чувство удовлетворения от уязвленного эго владыки морей, тебе — крыша над головой и шанс не истлеть крошечной песчинкой на дне. Мне — что -то симпатичное и не очень надоедливое, чтобы скрашивало одиночество, тебе — нечто, о что можно обвить свою бесхребетность, так, как морские лозы обвивают кораллы. На самом деле, Ведьма, которая была куда старее, чем могло показаться со стороны, смертельно устала от сделок. Русалочке же хватило всего одной.