Принцип работы.

Тишина в пентхаусе Тэхёна была не натуральной, а купленной — шумоизоляция за полмиллиона долларов, отсекающая весь внешний мир: вой сирен, гул города, даже шелест ветра за панорамным стеклом, которое сейчас было затемнено до состояния ночного неба без звёзд. Воздух висел тяжёлый, неподвижный, пахнущий кожей, металлом и чем-то ещё — ожиданием, натянутым до предела, как струна перед тем, как лопнуть. Чонгук вошёл не через дверь. Он растворился из тени в дальнем углу гостиной, огромной и минималистичной, как страница из журнала об архитектуре. Он стоял, слегка раскачиваясь на подошвах, как бык перед боем, его тёмная, заштопанная одежда казалась чужеродным пятном на этом безупречном фоне. Он был здесь. В логове. Добровольно. Тэхён сидел в глубоком кресле из черной кожи, один стакан с темным виском на низком столике перед ним. Он не вскочил. Он лишь медленно повернул голову, и его светлые волосы, убранные в хвост, скользнули по плечу. В его глазах не было триумфа. Был голод. Холодный, расчетливый, абсолютный. — Принёс себя, — сказал Тэхён, голос низкий, бархатный, в нём змеилось что-то сладкое и ядовитое. — Как и обещал. Вступительный взнос принят. Теперь ты мой экспонат. Мой гений в клетке. — Клетка, — хрипло произнёс Чонгук, сделав шаг вперёд, его глаза, эти обсидиановые осколки, сканировали комнату, искали скрытые камеры, оружие, ловушки, — это когда за решёткой. Здесь только ты и я, блондиночка. И решётка будет на твоих рёбрах, когда я вырву их через твой аккуратно отутюженный живот. Тэхён улыбнулся. Улыбка была кривой, почти болезненной. Он поднялся, плавно, как большая кошка. Он был в чёрных брюках и простой серной рубашке, расстёгнутой на пару пуговиц. Он подошёл ближе, не спеша, нарушая личное пространство с наглостью, на которую мог решиться только тот, кто верил в свою неуязвимость или был готов умереть ради близости. — Так агрессивен, — прошептал он, остановившись в шаге. Его дыхание почти касалось лица Чонгука. От него пахло дорогим виски и дорогим одеколоном. — После всего, что я для тебя сделал. Я собрал тебя по кусочкам. Я понял тебя. Кто ещё может сказать такое? Твой бухгалтер? Он тебя только использует. А я… я хочу тебя коллекционировать. И он протянул руку. Не для удара. Он кончиками пальцев, почти не касаясь, провёл по шраму на щеке Чонгука — старому, белесому, грубому. Жест был неожиданно нежным, почти интимным. Чонгук вздрогнул, не от боли, а от оскомины, которая резко ударила под ложечкой. Никто никогда не касался его шрамов так, будто они были чем-то ценным, а не просто напоминанием о неудаче. — Не трогай меня, — вырвалось у Чонгука сквозь стиснутые зубы, но он не отпрянул. Его тело напряглось, готовое к взрыву, но что-то внутри… замерло. Любопытство? Отвращение? Смесь того и другого, густая и липкая. — Почему? — Тэхён наклонился ещё ближе, его губы почти касались уха Чонгука. Шёпот был горячим, влажным. — Ты же пришёл. Значит, хочешь чего-то от меня. Признания? Я готов признать. Ты — лучшее, что я когда-либо видел. Совершенная машина для убийства. Но машинам не нужны признания. Им нужен оператор. Будешь моим? Это было слишком. Чонгук рванулся вперёд, не для поцелуя, для захвата, чтобы сломать эту наглую, красивую шею. Но Тэхён был готов. Он не отступил. Он встретил его движением, не силовым, а точным, изворотливым. В его руке, будто из ниоткуда, появился маленький шприц с прозрачной жидкостью. Он не целился в артерию, нет — быстрый, почти ласковый тычок в бок Чонгука, туда, где ткань была тоньше, прямо в мышцу. Чонгук почувствовал укол, резкий и холодный. Он отшатнулся, вырвался, отправив Тэхёна отлетать на кожаный диван ударом в грудь. Но уже было поздно. Холодок от укола начал растекаться по венам, сначала медленно, потом с нарастающей, неумолимой скоростью. Не обезболивающее. Что-то другое. Что-то, что не глушило боль, а размывало реальность, делало её ватной, тягучей. Его мышцы начали терять чёткость сигналов, в глазах поплыли края предметов. — Что… что ты, ублюдок… — его голос стал густым, язык — ватным. — Релаксант, — сказал Тэхён, поднимаясь с дивана и поправляя рубашку. На его лице не было злорадства. Было сосредоточенное, почти научное любопытство. — Специальный коктейль. Чтобы ты не сломал себя, пытаясь сломать меня. Я же сказал — коллекционирую. Не хочу повреждать экспонат. Чонгук попытался сделать шаг, но его ноги стали ватными. Он рухнул на колени, упёршись ладонями в холодный полированный бетон пола. Мир качнулся. Тэхён подошёл к нему, встал над ним. Его тень накрыла Чонгука с головой. — Видишь? — прошептал Тэхён. — Ты уже на коленях. Передо мной. Это правильное место. Для такого, как ты. И он наклонился. Его пальцы вцепились в волосы Чонгука, оттянули его голову назад, обнажив горло. Чонгук попытался вырваться, но руки не слушались, тело было тяжёлым, чужим. И тогда Тэхён приник губами к его шее. Это не был поцелуй. Это было заявление. Губы были горячими, влажными, они двигались по коже, кусая, впиваясь, оставляя синяки-отметины. Чонгук скрипнул зубами, из его груди вырвался хрип — не боли, а чистой, неразбавленной ярости и… чего-то ещё, какого-то животного, позорного отклика на это насилие, поданное как обладание. — Прекрати… — выдохнул он, но это звучало слабо, беспомощно. Тэхён не прекратил. Он переместил губы к его рту, попытался захватить его в поцелуй, глубокий, властный, с вкусом крови (его или Чонгука, было уже не разобрать). Чонгук сжал челюсти, но Тэхён просто прикусил его нижнюю губу до крови, заставив вскрикнуть от неожиданной, острой боли. И в этот момент ослабления ворвался внутрь, его язык — насильственный, требовательный. Руки Тэхёна скользнули по его телу, сковывая, прижимая, впиваясь пальцами в мышцы так, что обещали синяки. Он прижал Чонгука к себе, и кости хрустнули под этим давлением. Это был не объятья. Это был акт поглощения. Чонгук, даже отуманенный, пойманный в эту липкую паутину химии и извращённого желания, не сдался. Его разум, острый, как бритва, даже в этом тумане, работал. Цель. Пометить логово. Дать сигнал. Он из последних сил рванулся, не чтобы вырваться, а чтобы развернуться, и локтем, собрав всю остаточную силу, бьёт Тэхёна в солнечное сплетение. Тот ахнул, захрипел, его хватка ослабла. Чонгук, падая на бок, успел выхватить из внутреннего кармана крошечный маячок, замаскированный под пуговицу, и с силой вдавить его в мягкую кожу дивана, пробивая ткань и пенополиуретан. Сигнал. Координаты. Миссия выполнена. Он лежал на полу, глядя в затемнённый потолок, его грудь ходила ходуном, губы горели, тело протестовало против химии и против прикосновений. Тэхён, отдышавшись, снова опустился рядом. На его лице не было злости. Было восхищение. — Даже так, — прошептал он, вытирая кровь с губ. — Даже отравленный, ты бьёшься. Прекрасно. Идеально. Его рука снова потянулась к лицу Чонгука, но тот, собрав всю ярость, всю оставшуюся волю, плюнул. Слюна с кровью попала Тэхёну прямо в лицо. — Я… не твой, — прохрипел Чонгук, и мир начал уплывать в темноту. — Я… пришёл… чтобы… похоронить тебя… Тьма накрыла его с головой. Последнее, что он услышал, был тихий, восторженный смех Тэхёна где-то очень далеко. --- В это же время, в своей стеклянной башне, Намджун сжимал в руке старомодную, уродливую трубку защищённого телефона. На другом конце линии — хриплый, пропитый голос Ким Сокджина, легендарного поставщика взрывчатки, который вышел на пенсию после того, как случайно оставил без пальцев собственного помощника. — Сокджин-хён, — голос Намджуна был плоским, безжизненным, как поверхность гроба. — Мне нужен «Генеральный убор». Самая масштабная. Половина Сеула должна вздрогнуть. — Мальчик, — прохрипел Сокджин, — ты знаешь мои цены. И ты знаешь, что после такого тебе самому придётся бежать на край света. — Я уже на краю света, — сказал Намджун, глядя в ночное окно, где в отражении видел своё искажённое лицо. — И мне некуда бежать. Кроме могилы. Но перед этим я хочу уложить в неё одного блондинистого ублюдка. Со всем его новым миром. С его пентхаусом, его архивами, его… одержимостью. Он говорил, а в уме прокручивал карту города, отмечая районы, где были сосредоточены активы Тэхёна, его предполагаемые убежища, его инфраструктура. Он планировал не убийство. Он планировал апокалипсис на заказ. Огненный шторм, который смел бы всё, что этот психопат успел построить, и его самого превратил в пыль. Это был безумный, самоубийственный план. Но Намджун был уже мёртв внутри. Осталась только ярость. Ярость от потери, от понимания, что кто-то другой посмел прикоснуться к его призраку, к его Гуку, к его единственной, самой чёрной и самой настоящей связи с этим дерьмовым миром. — Пришли список целей, — буркнул Сокджин. — И аванс. Пятьдесят процентов. Не деньгами. Алмазами. Чистыми. — Будет сделано, — Намджун положил трубку. Его рука не дрожала. Внутри была только пустота, которую скоро заполнит грохот взрывов и крики тех, кого он увлечёт за собой в преисподнюю. И где-то в другом месте, в пентхаусе с затемнёнными окнами, Тэхён вытирал с лица кровь и слюну Чонгука, смотря на его безвольное тело с тем выражением, с каким голодный человек смотрит на роскошный, недоступный ужин. Он думал, что одержал победу. Он не знал, что стал эпицентром землетрясения, которое готовил для него человек, у которого уже не было ничего, кроме желания всё разрушить. А сам Чонгук, отравленный, помеченный, лежал в глубоком, химическом сне, и даже в нём, в самых тёмных его уголках, жила одна-единственная, простая мысль: «Я нашёл его логово. Теперь осталось его сжечь».