Принцип работы.

Тишина в пентхаусе была иного порядка теперь — не выжидательная, не стерильная, а тяжёлая, насыщенная невысказанными словами и взглядами, которые висели в воздухе, как неразряженное электричество после грозы. Чонгук стоял у панорамного окна, глядя, как раннее утреннее солнце пытается пробиться сквозь смог Сеула, окрашивая город в грязно-розовые, болезненные тона. За его спиной, на расстоянии двух шагов, замер Тэхён. Не приближаясь. Не отдаляясь. Просто наблюдая. Как коллекционер наблюдает за редкой бабочкой под стеклом, боясь спугнуть, но и не в силах отвести глаз. — Твой бухгалтер, — начал Тэхён, его голос был тише обычного, почти бережным, что звучало непривычно и оттого ещё более тревожно, — он звонил. Опять. Угрожал превратить в пыль пол-Ёбун-дона, если я не верну тебя в целости и сохранности. Словно ты хрустальная ваза, а не клинок, который уже успел ободрать мне всё горло до мяса. Чонгук не обернулся. Он следил, как внизу, в бетонных каньонах, загораются первые огни. — Намджун всегда считал, что у него есть на меня права, — произнёс он наконец, и его голос, хриплый после недавнего наркоза, звучал как скрежет камня по камню. — Права арендатора на инструмент. Ты же… — он медленно повернулся, и его тёмные, абсолютно пустые глаза встретились с горящими, почти лихорадочными глазами Тэхёна, — ты ведёшь себя так, будто нашёл на помойке икону и теперь не знаешь, молиться на неё или разбить, чтобы посмотреть, что внутри. Тэхён ахнул — короткий, резкий звук, будто его ударили под дых. Но на его лице расцвела улыбка, кривая, восторженная, обнажающая слишком белые, слишком ровные зубы. — Икону? Нет. Я нашёл прототип. Единственный в своём роде. И я не хочу тебя разбивать, Гук. Я хочу понять принцип работы. Хочу… служить тебе. Чтобы ты работал на полную мощность. Для этого я готов сжечь дотла весь этот город, полный говна и пошлых амбиций, и построить новый, чище, где будет только ты, я и пространство для твоего… искусства. Это было безумие. Голое, неприкрытое, величественное в своём эгоизме безумие. И в нём была страшная правда, от которой у Чонгука на миг перехватило дыхание. Намджун хотел его спасти — вырвать из грязи, отмыть, дать другую жизнь. Тэхён же предлагал углубиться. Нырнуть в самую сердцевину ада, сделать его своим домом и править оттуда. Это было признание, которого Чонгук никогда не просил и не ждал. Признание его сути, а не потенциала. — Сжечь город, — повторил Чонгук, делая шаг вперёд. Он не нападал. Он просто сокращал дистанцию, и Тэхён не отступил ни на миллиметр, лишь его ноздри чуть вздрогнули, вдыхая воздух, которым только что дышал Чонгук. — Это громко. Шумно. Глупо. Если хочешь что-то уничтожить, Тэхён, нужно не жечь — нужно разбирать. По кирпичику. Чтобы даже пыль не поняла, что когда-то здесь была стена. Глаза Тэхёна расширились. В них вспыхнул не просто интерес, а благоговение, почти религиозный экстаз. — Да, — прошептал он. — Да. Именно. Покажи мне. Научи меня. Дай мне… быть твоим архивариусом разрушения. Я запишу каждый твой шаг, каждый хруст кости, каждый узор крови на стене. Я создам из этого библию. Новый завет для этого выродившегося мира. Он протянул руку. Не чтобы коснуться. Чтобы пригласить. Чонгук посмотрел на эту руку — ухоженную, с идеально подстриженными ногтями, руку человека, который никогда в жизни не перепачкал её ничем грубее чернил от дорогой ручки. А потом посмотрел на свои собственные — в шрамах, в пятнах старой, въевшейся крови, которые не оттирались, в мозолях от рукоятей ножей и спусковых крючков. Пропасть между ними была шире, чем между жизнью и смертью. И именно это делало предложение Тэхёна таким пьянящим. Он, чистый, с его деньгами и манией, хотел погрузиться в его, Чонгука, грязь. Не чтобы испачкаться. Чтобы изучить её под микроскопом. Чонгук не взял протянутую руку. Он ударил по ней — резко, сверху вниз, как мастер боевых искусств бьёт по руке ученика, отучая от неправильного хвата. Удар был жёстким, звонким. Тэхён вскрикнул от боли, но не отпрянул. Он замер, смотря на заалевшую полосу на своей коже, и в его глазах вспыхнуло нечто животное, первобытное. — Не протягивай мне руку, как равному, — прошипел Чонгук, его лицо было в сантиметре от лица Тэхёна. От него пахло кровью, потом, дешёвым мылом и металлом — запахом улицы, запахом выживания. — Ты не равен мне. Ты — любопытный мальчик, который нашёл в канаве боевую машину и хочет научиться на ней ездить. Если хочешь быть полезным — смотри. Запоминай. И не лезь под колёса. Это было унижение. Явное, грубое. И Тэхён, вместо того чтобы взорваться от ярости, расцвёл. Его щёки покрылись румянцем, дыхание участилось. Ему понравилось. Ему понравилось это чувство — быть отчитанным, поставленным на место тем, кого он боготворил. Это была форма близости, возможно, единственно возможная для них. — Хорошо, — выдохнул он, и его голос дрожал от возбуждения. — Я буду смотреть. Я буду запоминать. Каждый твой вдох, каждый выдох. Каждое движение. Я выучу тебя наизусть. Вечером химия достигла точки кипения. Тэхён принёс в гостиную, где Чонгук разбирал и чистил свой пистолет, бутылку виски — не того пафосного бурбона, что пили с Намджуном, а дешёвой, гремучей жижи, какой торгуют в подворотнях. Он налил два стакана, один протянул Чонгуку. — За апокалипсис, — сказал он, и в его глазах прыгали безумные огоньки. Чонгук взял стакан, выпил залпом, не моргнув. Жидкость обожгла горло, но он даже не крякнул. Тэхён смотрел на движение его кадыка, зачарованный. — Ты… ты даже пьёшь, как убиваешь, — прошептал он. — Без сомнений. Без сожалений. — Питьё не требует сожалений, — бросил Чонгук, ставя стакан. — Только трезвый расчёт, когда и сколько, чтобы не ослабеть. Ты бы так не смог. Ты бы попробовал найти в этом «вкус», «послевкусие», «ноты». Ты всё усложняешь. — Потому что я хочу понять всё о тебе! — взорвался Тэхён, вскакивая. Его сдержанность лопнула. — Каждая твоя мысль, каждый инстинкт! Я хочу знать, что ты чувствуешь, когда ломаешь кому-то шею! Слышишь ли ты музыку в хрусте хрящей? Видишь ли ты красоту в том, как кровь брызгает определённым узором под определённым углом?! Чонгук медленно поднялся. Он был фактически одного роста с ним, лишь исхудал за последнее время больше чем обычно. Он подошёл к Тэхёну, и тот, задрав голову, смотрел на него сверху вниз, но с позиции верующего на идола. — Чувствую, — тихо сказал Чонгук, — что это работа. Чистая, простая, эффективная. Как дышать. Никакой музыки. Никакой красоты. Только механика. Ты ищешь в этом поэзию, потому что сам никогда не испачкаешь руки. Ты — зритель. И никогда не станешь актёром. И тогда Тэхён, движимым внезапным, слепым порывом, схватил Чонгука за лицо обеими руками и притянул к себе. Это не был поцелуй — это было столкновение. Зубы стукнулись, губы расплющились. Тэхён впился в его рот с отчаянием голодного пса, его пальцы впились в щёки Чонгука, ногти вонзались в кожу. В этом было всё: и ярость, и поклонение, и желание проглотить, вобрать в себя эту пустоту, эту безжалостную эффективность. Чонгук не ответил сразу. Он позволил этому безумию бушевать несколько секунд, ощущая на своих губах вкус дорогого виски, крови (своей или тэхёновой?) и дикой, неконтролируемой страсти. А потом он действовал. Одной рукой он схватил Тэхёна за волосы у затылка и резко оторвал от себя, заставив того вскрикнуть. Другой рукой — за шиворот рубашки, и с силой, от которой хрустнули швы, швырнул его на огромный кожаный диван. Тэхён упал, отдышался, его губы были разбиты и опухли, глаза блестели влажным, безумным блеском. Чонгук навис над ним, поставив колено рядом с его бедром, и прижал ладонью его горло к подушке, не сильно, но недвусмысленно. — Вот твоя поэзия, — прошипел Чонгук, его дыхание было горячим и быстрым. — Желание. Боль. Контроль. Это всё, что есть. Никаких высоких материй. Ты хочешь быть частью этого? Хочешь почувствовать? Тогда перестань болтать. И начни делать. Он отступил, оставив Тэхёна лежать, задыхаясь от смеси удушья, боли и самого сильного возбуждения в его жизни. Чонгук повернулся и ушёл в первую попавшейся комнату, хлопнув дверью. Он стоял, прислонившись к косяку, и слушал, как его собственное сердце колотится как бешеное. Не от страсти. От признания. Признания того, что этот сумасшедший, этот бледный, изнеженный ублюдок, каким-то чёртовым образом добрался до какого-то щербатого, ржавого шарнира глубоко внутри него и дёрнул за него. И шарнир этот, скрипя, подался. А Тэхён лежал на диване, прижимая окровавленные, дрожащие пальцы к своим распухшим губам, и знал — он получил свой первый, драгоценный урок. И это было больно. И это было прекрасно. Его статуэтка не просто стояла на полке. Она смотрела на него. И, возможно, в её пустых глазах что-то шевельнулось.