жить в твоей голове

жить в твоей голове. и любить тебя неоправданно, отчаянно. жить в твоей голове. и убить тебя неосознанно, нечаянно.

***

      Горшок боится просыпаться по утрам. После очередных пьянок или наркотических трипов, заканчивающихся, по заезженному сценарию, плохо; после бесконечно долгих бессонных ночей, с несколькими пачками выкуренных сигарет и съедающими внутренности мыслями; после приступов агонии, панических атак и истерик, с полным опустошением; и обычных ночей, когда кто-то из группы остается с ним или приходится ночевать в родительском доме. Он боится оставаться наедине со своими мыслями. Когда вся горечь потери врезается в мозг трезвым намерением указать Горшку место. И этот противный ангел в образе Шута, поселившийся в его жизни в особо тяжелый период, только подливает масла в огонь, нашептывая правду, которую Горшок боится принимать. Он твердит о никчемности и ошибках; о потере лучшего друга; о будущем, наглухо обмотанным непроницаемой пленкой. Твердит сурово, даже угрожающе, словно рой жужжащих мух или червяков в земле. Озвучивает то, что никогда больше не случится. Давит на больное, заставляя сердце протяжно выть. Вот, Горшок ещё недавно под пьяным угаром вновь чувствовал себя счастливым. Было весело, в груди не болело и не скулило изношенное сердце, а тревожность и страх уходили. И Миша уже было думал, что отпустило, а потом опять просыпался непонятно где и смотрел в потолок, пытаясь понять, жив ли он после очередной выходки и если жив, то почему.       Горшок боится, что никогда больше не сможет поговорить с Князем. Он часто задает себе этот вопрос. Почему жив он, а не Князь? Почему именно Князь? Самый светлый, самый творческий, самый добрый и отзывчивый. Его Княже. Почему, если Бог действительно существует, то забирает самых нужных? Миха нуждался в нём. Как нуждается в помощи ребенок, не умеющий ходить. Малец, попадающий в постоянные неприятности. Горшок никогда не был святым. Всё всегда делал наперекор судьбе. Жил с ощущением смерти и философствовал о том, что было ему известно и неизвестно. Играл с огнем и, каждый раз обжигаясь и спотыкаясь о свои же проебы, пробовал новое. Он никогда не был тем, кем его хотели видеть. Не был правильным сыном своего отца, не был прилежным учеником реставрационки, не был примерным наставником и тем, кем его хотели видеть. Не стал добросовестным работником молочного завода, семьянином, и, вероятно, другом. Нет. И он думал, что умрет точно также. Легендарно и, возможно, даже загадочно. Рассуждал о том самом незабываемом уходе. Смерти, после которой их историю с Князем запомнят навсегда.       Горшок боится, что больше не сможет спрятаться в сказке. Но в этих историях умирал именно он. Уходил героически, так, чтобы его воспринимали как могущественного короля, ушедшего таинственно. Становился свободным и душой, и телом. А Князь… А Князь жил. Становился нормальным человеком или так же оставался панком и рокером. Быть может в этих историях у него была семья, но эту часть Горшок пропускал намеренно, считая такой вариант событий самым отвратительным и слащавым. Возможно, у него были дети, карьера и истории, связанные с ним. Иногда грустные, иногда веселые, а иногда неприятные. Князь показывал бы их мир другим, рассказывал бы истории и с грустной улыбкой, скучал по своему взбалмошному другу, который ценил смерть больше жизни. Андрюха и его способности смогли бы сделать это.       Горшок боится, что судьба никогда не сведет их. Князь был особенным. Горшок понял это практически сразу, как только его увидел. Интересный. Князя хотелось слушать, хотелось греться в его лучах. Творить и находиться рядом с ним, смеяться, пробовать новое. Он был как большой, теплый мишка, который накормит тебя медом, споёт колыбельную и не даст в обиду. Андрей смог бы стать тем самым другом для людей, которые в этом нуждались. Людям, которые хотели бы попасть в этот мир и раствориться, чтобы спрятаться от суровой реальности в страшных сказках, как когда-то делали они с Князем. Как когда-то в его мире прятался Миша. Андрей стал бы проводником в их сказку. Рассказал бы их историю правильно, откидывая все плохие и неудачные моменты. Как история рождения чего-то бóльшего и вечного. Потому что музыка, как и творчество – будут жить всегда. Вот только не было никакой героической смерти Миши. А перед смертью Князя не было никакого лирического отступления, принятия истины или вынесенной морали, как обычно бывает в сказках. Да не было даже банального прощального разговора. В ту ночь Горшок повел себя как самый конченный мудак. Поругался с ним, наговорил кучу гадостей, после которых хотелось вымыть рот щёткой и выблевать все внутренности, и даже отрекся, крикнув напоследок самое гнусное, что он мог сказать. Он потерял его так банально, что становилось физически больно.       Горшок боится воспоминаний. Их дружба, вероятно, была самым фееричным и крышесносным дуэтом, который мог видеть мир. То ли двое пришибленных нашли одну волну и пытались утопиться, то ли им просто не хватало проблем на свои задницы. И чем больше Горшок с Князем становились одним целым, тем больше доверяли друг другу. Оттуда появились и подколы, и шутки, которые понимали лишь они, и игры «в слабо». Потому что Горшку нравилось видеть, как его друг делал что-то иное, нежели обычные действия вроде творческих загонов, долгих разговоров «по душам» и споров. Это было привычно. Но Мише с самого их знакомства нравилось видеть в нем изменения. То, что Андрюха делал впервые. Со страхом, горящими глазами и нервными причитаниями по типу: «Я тебя убью, Мих!»; «Ну что за хуйня опять?»; «Ты пытаешься меня угробить?»; «Я тебе отомщу!». Его горящие от стыда и злости уши, когда он идёт заигрывать с не особо привлекательной девушкой, после проигранного Горшку желания в «камень, ножницы, бумага». И из спокойного и невозмутимого парня, Князь, под гнетом Горшковской натуры, превращался в такого же сумасшедшего. И для Миши это стало практически как зависимость. Зависимость делать что-то такое, чтобы Князь каждый раз удивлялся. Со временем игра в «желания» выросла из «лизни стену», до «а слабо встать на четвереньки и громко застонать?». Миха брал на слабо, Андрей никогда не сдавался. Он был равным соперником. Это и вызывало интерес.       Горшок боится начинать новую жизнь со старой болью. Князь вообще всегда был «таким». Невозмутимым, безразличным к творящемуся вокруг Хаосу. То есть он даже не обращал внимания на подколы и смешки в его сторону, не стыдился круглых двоек, из-за которых его могли отчислить, не обращал внимания на других и не пытался слиться с толпой. Не выпендривался. В общем, человек с богатым внутренним миром. А Миха всегда был его полной противоположностью. Колючим, несовершенным, угловатым, дерзким и на голову ебанутым, как считали многие, шушукаясь за спиной. Какой нормальный человек выбьет себе зубы, повиснув на турнике? Какой нормальный человек будет кривляться на сцене и ругаться с журналистами из-за любой мелочи? Какой нормальный человек променяет свое будущее на музыку и сказки? Так складывалось их мнение о нем: из недостоверных фактов, предварительного суждения и непонимания его идей. Именно так он превратился из образа демона в шута. Горшок был чуждым миру, родным и самому себе. Как оказалось позже – Князю нравились его закидоны и пришибленность. Он смеялся с его шуток, шел за ним в любое дело и поддерживал самые бредовые идеи. Так и появился их мир, их группа и их песни. Горшок чудил и удивлял, а Князь шел рядом и поддерживал. Он принимал его любым. Не пытался изменить, учить или наказывать за ошибки. Просто был рядом и поддерживал. Спасал его грешную задницу и любил. Просто за то, что он был.       Горшок боится забыть его прикосновения. И вся каша, которая послужила разладом двух фронтменов и привела Горшка к бездне самоуничтожения, началась именно оттуда. С того, необъяснимого логикой и моральным устоям Горшка, поступку. С пьяного состояния, в котором они находились большую часть жизни, и банальной игры в «слабо». Это все была лишь глупая игра, вот только оба они были слишком угашенными и разморенными. И если бы дело было только в алкоголе, Горшок, вероятно, испытывал бы какое-то чувство вины и стыда. Но к бутону послетусовочного возбужденного состояния и водки добавлялся ещё пакетик экстази, который они с Князем, как настоящие друзья, поделили пополам. На тот момент это было первый раз, но далеко не последний. Горшку хотелось попробовать новое, а отказаться от услужливо подкинутого в ладонь пакетика на вписке было бы грехом. Они сбежали от всей этой гудящей толпы и ребят, которые нажравшись в дрова, чудили. Кто-то орал песни, кто-то обблёвывал туалет, а кто-то спал на разных поверхностях и в разных агрегатных состояниях. Князь с Горшком вообще часто любили сбегать вместе. С училища, репетиций, бытовухи. Забивались на какую-нибудь крышу, старый парк или заброшку. Курили, пели, творили. Иногда они просто молчали, думая о своих проблемах или мечтали о будущем. Потому что с Князем было комфортно даже молчать. И в ту ночь они словно катались на американских горках, от первого легкого прихода наркоты. С тысячью оттенков, ярких вспышек и эйфории. Они ввалились в первую попавшуюся пустую комнату с бутылкой какой-то алкашки, которую Горшок не успел разглядеть и смеясь, повалились на кровать. Князь затирал про звёзды, романтику и судьбу. Горшок закрыв глаза, плавал на невидимых волнах, пока его у берега не накрыло с головой, едва он ощутил на груди давление. Это лохматая светлая голова Князя давила на его солнечное сплетение и сердце. Тогда это и началось. С физического чувства груза. Андрюха выводил пальцами у него на груди узоры и, кажется, что-то писал. Но Горшок не вдавался в подробности, опустив ладонь на его слегка кучерявые волосы. Они были как пух. Мягкие, вкуснопахнущие и завивающиеся от проходящих сквозь них пальцев. Князь чуть ли не мурлыкал и Горшок давил на губах улыбку, сравнивая его с котом. Они всегда были близки. Намного больше, чем друзья или братья. Могли обниматься, не говоря ни слова, разговаривать одними глазами, чувствовать друг друга на подсознательном уровне. И это было так правильно, что казалось, ничего более совершенного, чем их связь нет. А ещё Миша прекрасно знал, что едва в друга попадала капля алкоголя, как тот из невозмутимого и самодостаточного панка превращался в грустного и депрессивного мальчишку, который требовал тактильности и признаний в любви. Романтик. Что с него взять.       Горшок боится забыть вкус его губ. И Миша вспоминает ту скользкую и проворную мысль, которая подначивала его сделать что-то плохое. Что-то, что вновь удивит Князя. В этом же был весь Горшок. В абсолютном хаотичном движении. Ему хотелось, чтобы Князь думал лишь о нем. Чтобы этот прекрасный человек дышал им, творил только для него и любил. Он хотел этого всегда. Быть для Князя центром, коим являлся для него Андрюха. И он сделал первое, что пришло ему в голову. Скользнул пальцами на затылок, мирно лежащего на его груди Андрюхи, и сжал волосы, слегка натянув. От резкой повисшей в воздухе тишины в груди поселилась тревога, потому что Князь не издал ни звука, перестав дышать. Только с легкой тревогой смотря в глубь карих глаз Горшка. Нахмурился и сглотнул. – Мих? – сухое и тихое, как легкий ветерок в ночи. Горшок никогда не верил во всю эту чушь со словами о бабочках в животе, романтическими соплями о любви, привязанности и подобном. Человек не мог без удовлетворения физических потребностей, но без влюбленности однозначно смог бы. Вот и Горшок никогда не придавал этому значения. Людям нужно было во что-то верить. Кто-то верил в любовь, кто-то в Бога, а кто-то в самого себя. Но за то, как он звал его по имени, придавая этому такое огромное значение, он мог бы умереть. За человека, который значил для него больше, чем весь этот прогнивший мир, Горшок бы однозначно мог умереть. Он подумал, что боится потерять его. Встать утром и понять, что Князь был лишь плодом его фантазии. Идеальный человек, подаренный судьбой, такому неидеальному Михе. – А слабо парня поцеловать? – он усмехнулся, наблюдая за реакцией Князева. Андрей, с легкой иронией, хмыкнул. – Серьезно, Мих? Ты еще не знаю, скажи слабо ли мне голышом пробежаться по улице или подошву твоего ботинка лизнуть. Как дитя, ей богу. Андрюха стряхнул его руку со своих волос, с протяжным звуком развалившись на кровати рядом. Кажется, он давно смирился с тем, что его друг мог выдать абсолютно несусветную чушь с серьёзным лицом, а после долго угорать с ошарашенного лица Князя. Он слишком привык к этим закидонам. – Очень жаль, что ты тогда. Мне поверить не смогла. В тоо, что твой, – Андрей повернувшись набок, подложил руку под голову и закрыв глаза, нахмурился, пытаясь попасть в рифму. – Приятель. Горшок тоже повторил его позу, повернувшись шумно. Так, что под ним заскрипела кровать. Он наблюдал за Князем. За складкой между бровей, шепчущими губами и мягким волосам, которые в полутьме комнаты светились, будто были золотыми. Миша смотрел. Долго и пристально. Как делал ещё со времён училища, когда перебрался к Князю за парту и часами залипал на Андрюху, вырисовывающий линии в тетрадки, которые после превращались в прекрасные рисунки. Наблюдать за тем, как кто-то что-то творит – удивительно. И сейчас он тоже смотрел с удивлением и восхищением. Такой настоящий. Князь придумывал стих на ходу и это была магия в чистом виде. – И что? – Не такой как все, – закончил, придуманное на ходу стихотворение, Князь. – Это ты, – Горшок рассмеялся. – Что? – Не такой как все. Князь улыбнулся одними уголками губ и, повернувшись, лег на спину, слегка склонив голову к плечу, пытаясь разглядеть что-то на темном потолке. – Песня была бы крутая. Да, Мих? А сколько еще можно песен написать и придумать всякого. – Песня хуйня, Андро. Такое только на детских утренниках петь. А у нас тут… Искусство, понимаешь, да? Басни. Монстры. А романтика – это стремно и отвратительно. Понимаешь, да? – Когда-нибудь ты влюбишься и вспомнишь об этом, – нравоучительно замахал пальцем Андрюха и улыбнулся, повернув голову к другу. – Да кому нужна эта любовь. Она ведь для тех, кому скучно. А мне не скучно. У меня ты есть. У тебя шестеренки хорошо работают. Че-нить вместе да придумаем. Князь задумчиво смотрит, а после едва уловимо кивает и двигается ближе, прижимаясь своим лбом ко лбу Миши. – Ты прав. В этот момент Горшка и накрыло то чувство. Чувство полной необходимости никогда не делиться. Он верил, что Князь его спасение и не мог представить мысль, что это седьмое чудо света могло светить для кого-то другого. Хотелось залезть Андрюхе в голову. Поселиться в его светлом и теплом мирке. Слиться с этим человеком и мозгом и душой. Стать единым целым и сделать то, что несвободный человек не смог бы. Пойти против правил, стереть ботинком грань. Он тихо подался к Князю и прижался губами. Никакой нежности или приятного ощущения. Лишь удар губ об губы, но с привкусом сладко-горьких губ Князя. Сам не понял, как это произошло и что им вообще руководило, а после этого мимолетного поцелуя, отстранился, смотря на Князя с откровенным страхом и ужасом.       Горшок боится больше никогда не услышать его мягкий смех. Как после легкой паузы, Князь начинает смеяться и легонько толкает его в плечо. – Беру свои слова обратно, Мих. Ты никогда не перестанешь удивлять. – Не слабо значит, Дрюх, – шепчет Горшок, с облегчением выпуская горячий воздух из легких. Как они оба начинают громко ржать и толкаться. Но никто из них не вытирает губы и не смотрит в глаза. Это ведь Князь. Ему можно даже доверить своё сердце. Он обязательно поставит его в рамочку и будет протирать каждую неделю.       Горшок боится, что больше никогда не сможет с ним подраться, решив проблему обычным дурачеством, потому что его друг мертв. И в ту теплую летнюю ночь на концерте он боялся того, что этот случай вновь всплывет. Потому что Князь вел себя странно и нервно. Как делал, когда что-то в Горшке его не устраивало. Он ждал хрен пойми чего и Горшок знал, что, вероятно, разговора. Вот только говорить было нечего. Ну нажрались, ё-моё. С кем не бывает. Ну пошутил, ну поцеловал. И что такого. А Князь настроен был серьезно. И с этого началось это витающее в воздухе раздражение. Концерт шел плохо. Каждый отвлекался, не попадал или сбивался. А когда кто-то из ребят лажал в музыке, то боялись все. Злого Горшка и Князя лучше было не провоцировать. Потому что к концу вечера, когда вся толпа фанатов разбредалась из клуба, в Князя полетела пустая бутылка пива и попала в плечо. Прочухав неладное, Балу, словно вселюбящая мать посоветовал пацанам скорее валить, прежде чем случится атомная война. Потому что у двоих лидеров уже шел дым из ушей.       Горшок боится, что так и не успел с ним попрощаться. Вот только оставаться наедине было ещё хуже. Горшок так сильно боялся это обсуждать, что повел себя безрассудно. Князь вспылил, и сказал, что никакой он не свободный, раз вешает ярлыки на их дружбу, которые сам презирает. Высказывал что-то про непринятие чувств, себя и то, что Горшок навсегда останется в этом говне. А потом ушел, громко хлопнув входными дверями. Горшок крикнул, что ему абсолютно плевать на него. Тогда Горшка бесила эта открытость и принятие Князя к существующему положению, сейчас он бы отдал всё, чтобы сказать, что действительно чувствует. Созрел, но слишком поздно. Слишком поздно он кинулся за ним, чтобы сказать последнее слово. Увидел, как его друг влез в драку и попытался разнять пьяную алкашню на улице, преграждающую дорогу машинам. Луна светила ярко, возле клуба были слышны пьяные голоса и крики. Мише хочется верить, что та ссора была ещё одним Горшковским загоном, который Князь не принял близко к сердцу. Но Шут твердил другое. Что именно из-за Горшка Князь попал в эту драку. Что именно из-за Горшка мир лишился такого прекрасного человека. Мерзкий, противный голос всё нашептывал и нашептывал.       Горшок боится, что умер вместе с ним. Но было слишком поздно, когда Горшок, протолкнувшись через толпу, увидел, как какой-то амбал толкнул Андрюху и тот, запутавшись в собственных ногах, с грохотом врезался в стену и стукнулся. Стукнулся спиной, кажется, потому что согнулся от боли и, резко упав на землю, ударился головой. Как оказалось позже – об камень. Смерть наступила быстро. Горшок не успел среагировать. Так и стоял, как вкопанный, увидев опасность. Как олень перед фарами машины. Миша сам часто влезал в драки и разнимал. И ещё никогда его тело его не подводило. Но в тот момент мысль была лишь одна, и она почему-то стала правдивой. «Он его потерял». Вот так. Просто потерял без никакого предлога. Теплой ночью возле клуба. Лишился человека, который шел сзади и толкал его вперёд. И с той ночи прошло уже больше года. А он все ещё стоял там. Смотрел, как умирает его лучший друг и часть его души. В этом обосанном и грязном переулке. Навсегда, кажется, остался там. Не смог выбраться, да и не пытался, если честно. Ему уже ничего не было нужно.       Горшок боится сойти с ума от этого отчаяния и безвыходности. На похоронах друга он прикусывал язык так сильно, что во рту была кровь. Горшок думал, что не был мазохистом, хоть и иногда наносил себе увечья. Это было не больше, чем наблюдение. Наблюдение за реакцией тела, точкой невозврата и собственным устоям. И сделав себе больно на похоронах, он просто пытался контролировать свое тело и тем самым раскаяться, принося что-то вроде жертвоприношения за сказанные слова. Но никакие крики, слезы, истерики и мольбы о прощении не вернули бы Андрея. Уже ничего не вернуло бы его друга. И слова о том, что никакие Горшковские выкидоны его не вернут, были не просто звуком. Миха плохо помнил первые недели после его смерти. Мозг намеренно блокировал эти воспоминания. Вот только те, кто были рядом, видели. Видели и опускали эти подробности. Потому что Горшку было хуево. Потому что Горшок метался как загнанная в клетку птица. Рвал, злился, пока силы его не покинули. Он так часто зависал на еще свежей могиле, что охранник кладбища едва не сделал ему там вторую прописку. Даже он сочувственно кивал, увидев уже знакомую фигуру Горшка с бутылкой водки на сырой земле. Горшок рассказывал, Князь не отвечал. Он ругался, плакал. Топтал ногами тропинку и, кажется, даже молился. Но ничего не изменилось. А после на улице начались дожди и Горшок был вынужден покинуть кладбище. Он зависал у себя на квартире. Беспросветно бухал и даже что-то писал. Муза, мать его, приходила в самый хуевый момент его жизни и хватала за яйца. Как до боли иронично. В написанных строчках, выцарапанных не пишущей ручкой на куске старой газеты, жила тоска и монстры. Миша вспоминал того охранника с кладбища, который однажды вызвал Балу, чтобы тот отвез его домой. Потому что Горшок был не в состоянии даже думать. Балу, видящий это со стороны, не пытался давать нравоучения или, как раньше делал Князь, пытаться вытащить из этой бездны. Просто не давал Горшку себя угробить. Знал, что Мишу не переубедить уйти с кладбища, знал, что не заменит Князя, да и не пытался. Он дал свой номер этому мужчине и делал так постоянно. Невзначай, но очень по-умному. Из этого болота Горшок должен был выплывать один. А утянет его эта трясина или нет – решала, видимо, судьба. И этот добрый старик был бы отличным персонажем. Горшок плакал и скулил, когда сердце вновь начинало тосковать по другу. Потому что ему не хотелось придумывать персонажа, не хотелось писать тексты и музыку. От представления того, что Князь сейчас мог быть рядом и творить вместе с ним – убивало. Он был так одинок и все, что касалось Князя, вызывало острую, жгучую под ребрами, боль. Горшку казалось, что это его убьет. Но, к общему сожалению, не убило. А наоборот – усугубило положение, подослав ему ангела-Шута, который его презирал.       Горшок боится, что никогда больше не будет счастлив. «Князь бы не одобрил». Он думает так каждый раз, наблюдая за тем, что вокруг него происходит. Как медленно рушится их мир, как поселившаяся отныне скорбь съедает их. Как начинают молчать пацаны, когда Горшок средь бела дня вваливается бухой на репетицию, на которые раньше ходил под строгим контролем Андрея. Как буянит, срывается и медленно сжирает с себя, закрываясь от помощи, которую ему предлагают. Ему больно смотреть на их сказку, на их мир, на их песни, их группу. На все, к чему прикасался Князь. Он словно оставил следы, которые каждый раз напоминают о нем. Горшку трудно петь, разговаривать, дышать. Мишу раздражает сожаление в глазах близких. Никто ничем не может ему помочь и облегчить груз вины и утраты. И эта боль настолько сильная, что, кажется, – выхода нет. Князь бы не одобрил. Он бы сказал, что Миха просто трус и слабак. Что именно он обязан стать сильным. Сейчас. Показать, что ты не сломался, что ты все ещё прежний Горшок. Ебанутый, но настоящий. Показать миру, что ещё не всё потеряно. Но во всем этом был Князь. Его Князь. Вселюбящий, сильный и оптимистичный. Горшок жил в его мире и ему было хорошо и светло, пока этот свет не погас. Он остался один. Опять. Миша так боялся это одиночество. Как десяток лет назад, когда ещё не было в его жизни Андрея. Когда он засыпал и просыпался в слезах, страдал и злился. На родителей, на жизнь, на безвыходность. А потом появился Князь. Весь такой интересный, добрый, заботливый. Тот, кто придавал ему сил, верил в него и поддерживал. Как счетчик электропитания, от которого Горшок заряжался. Или тот, кто его любил. По-настоящему. Как в ебанной сказке. Горшок мечтал лишь об одном мгновении. Увидеть его вновь. Обнять так сильно, чтобы захрустел кости. Услышать хриплый смех и лёгкое похлопывание по спине. Рассказать, как сильно он был ему дорог. Поговорить о наболевшем, извиниться за все то говно, которое сделал. Сказать, что никогда в жизни не полюбит никого другого, что он был трусом и слабаком, рассказать, как сильно он скучает. Лишь мгновение, которое судьба намеренно не давала. И если бы сказка была настоящей, он бы продал душу. Но его жалкую душенку никто бы не взял. И князь бы это не одобрил. Князь бы смог. В этом был весь он. Андрюха смог без Горшка, Горшок без него нет.