жить в твоей голове

      Горшок боится отпустить его. Проснуться в очередном хламовнике, среди разлагающихся тел и вони, и понять, что отпустило. Как уходит забытое воспоминание о первой любви, неудачная ситуация, однажды значившая для тебя многое или постыдный поступок, за который над тобой долго смеялись друзья. Со временем жизнь отшлифовывает такие моменты в памяти. Пусть долго, оставляя лишь какие-то обрывки картинок, отголоски и забытые чувства, но притупляет ноющую боль. Миша боится, что Андрей останется таким воспоминанием. Далеким, счастливым и грустным. Как зарубцевавшийся шрам, ставший отголоском о смертельной опасности. «Ты должен собраться», «Должен ради Князя, фанатов, музыки, мамы», «Должен оклематься хотя бы спустя год», «Ты должен». Эти мысли заставляют его чувствовать вину перед Андрюхой. Мерзкую такую и липкую. Ту, что каждый раз цепляет крючком за внутренности и дергает, заставляя Горшка всё еще чувствовать себя живым. Но ничего с этим он поделать не может. Никакого священного излечения не происходит. И ни время, ни алкоголь, ни наркотики не помогают. Боль и правда со временем притупилась, но никуда не ушла. Она, словно тень, ходит и поджидает моменты, когда Горшок приходит в адекватное состояние после пьянок и в очередной раз напоминает. Вот он идет по грязному полу какой-то хаты, пытаясь не наступить на людей и отыскать воду. Краны на кухне протяжно скрипят, но воды нет. Тогда он с гулким раздражением тянется к ванной, попутно пытаясь снять, то ли обблеванную, то ли чем-то другим воняющую футболку и, когда смотрит в зеркало на свое отражение – это приходит. Весь комок сдерживаемых эмоций, боли и пустоты. Когда телефон не трезвонит, потому что никому нет дела до того, что Горшок, возможно, мёртв. В этом богом забытом месте ни единого человека, который знает его больше, чем знал бы Князь. Эти друзья по пьяни не больше, чем слушатели, у которых после пятичасового прослушивания Горшковских рассказов про Анархию и свободу начинают вянуть уши. Он не говорит им о творчестве, о Князе, об одиночестве. Нет. Это слишком личное. «А Князя нет». Такая короткая мысль, а Горшок видит, как краснеют глаза в отражении и зеркала и опускает взгляд, пытаясь, видимо, заморозить руки под тонкой струей ледяной воды. Панки не плачут и не скорбят. Им вообще на все похуй. Вот только эта мысль так глубоко, что голыми руками не вытащить. Его друга больше нет. Горшок точно выше того, чтобы лить слезы, просыпаясь по утрам. Эти коварные мысли преследуют его, пока он пытается собрать свои вещи и быстрее свалить. Будь Князь сейчас здесь, наверняка, уже сидел бы одетый в пороге и ворчал, что Горшок пропил свою голову и последнюю память, раз забывает, что вообще искал, пытаясь залезть в несколько вещей одновременно на ходу. Он бы ворчал, что Миша с годами не меняется. Все такой же рассеянный, как и во времена учебы в училище. Все такой же. Они бы вместе шли по разрисованному граффити подъезду, пытаясь отыскать в карманах сигарету и обсуждали бы те тупые рожи, с которыми были вынуждены вчера бухать. Сплетничали бы или спорили, а когда вышли бы на улицу под моросящий дождь – еще долго бы терлись у подъезда, цедя несчастную сигарету. Князь бы обязательно забежал в магазин за минералкой, а после бы они ввалились в Горшковскую хату с пивом для похмелья и улеглись бы спать, опоздав на репетицию из-за того, что Горшок надолго застрял в туалете. Вот только Князя нет, а Горшок, ссутулившийся и болеющий с похмелья, не идет домой. Там пусто и холодно. Никто не покупает ему воды, и никто не спрашивает, что с ним опять произошло, когда он засыпает на пыльном диване, под звуки репетирующих ребят. Миха уверен – они смотрят на него с сожалением или отвращением. Как смотрят люди на с ума сошедшего грязного черного кота. «Просто будь Князь рядом, все было бы хорошо».       Горшок боится, что Князь наблюдает за ним. Или ещё хуже – Князь стал его ангелом хранителем. Нет ничего хуже, чем спасать человека, который сам себя уничтожает. Горшку почему-то стыдно. Что он не стал лучше, что не смог жить дальше. Миха боится, что разочаровал его. Горшок слышал, что у горя есть стадии, которые человек проходит, чтобы излечиться и выбраться. Вот только его случай запущенный. Сутки перетекают в следующие, ничего не меняется и не уходит. Как день ебанного сурка. Время, словно липкая паутина, обматывает в кокон. Летят часы, дни и даже месяца. Никто не вмешивается и не пытается поговорить, кроме Балу, который время от времени пытается его вразумить. – Да пошли они в пизду, блять, – Миша курит, выдыхая серый дым облаком. – Тебе рано или поздно всё равно придется разговаривать с прессой. Все переживают, Мих. Нужно успокоить их. Сказать, что всё хорошо, – голос Балу как скрипучая ржавая дверь давит на нервы. – А всё хорошо, Шур? Басист опускает глаза и напряжённо выдыхает. Он не спорит и не пытается исправить. Просто констатирует то, что Горшок знает, но намеренно пропускает. – Ничего я им не должен. Пусть идут и пляшут на чужих костях, а Князя не трогают, – он сплевывает вязкую слюну и ежится от сквозняка, которым ребята проветривают гримёрку. – Итак уже много внимания привлекли, ё-моё. Но Балу не уходит. Молчит, смотря с легким осуждением.       Горшок боится, что все забудут Князя. Этот разговор заседает глубоко, действуя на нервы. По чайной ложке съедает изо дня в день. Он ничего не должен журналистам рассказывать. Миха обязан лишь их сказке и фанатам, которые требуют его не сдаваться, а все посторонние зеваки, которым лишь бы почесать язык и почувствовать себя лучше из-за чужого горя – пусть идут нахуй. Но Горшок всё-таки сдается и выходит на одно интервью, обещая себе, что это последний раз. – А как вы переживаете смерть друга? – Нормально. – Эта потеря сильно на вас повлияла? – Да. – Как умер Князь? – Ударился головой об камень. – Не приходят ли вам мысли уйти из группы? – Нет. – Кто виноват в его смерти? Горшок хочет ответить, что «я», но отвечает банальное: – Его смерть записана, как несчастный случай во время драки. – А вы сами как думаете? – А я думаю, что тебе пора идти домой к своим детям и мужу, ё-моё. Пить ебучий чай и смотреть по телику фальшивую документалку про алкашей, а не доёбывать меня тупыми вопросами. А после все заголовки гремят: «ГОРШОК ВЕРНУЛСЯ!» «Михаил Горшенёв опять взялся за старое!», «Горшок унизил журналиста!», «Горшок вновь дал жару!». Миша не меняется, люди, к счастью, тоже. Вот только они идут дальше. Находят новые увлечения, меняют жизнь, переживают проблемы и победы, а Миша все также стоит на месте. И этот ком злости, страха и боли становится больше и обещает свалиться на Горшка в момент полной дизориентации.       Горшок боится, что остался никому не нужен. А потом появляется Анфиса. Это случается на концерте в клубе Полигон, когда Горшок, как и обычно, отдается музыке, устроив на сцене настоящее представление, едва не сорвав голос. Горшок мечтает быстрее скрыться за сценой и провести остаток вечера, присосавшись к бутылке, когда видит ее. Смотрящую своим взглядом черных глаз прямо в душу. Очаровывающе привлекательно. Смотрит издалека, но очень примечательно. У нее красивая ухмылка и привлекательный вид. И будь с ним в тот момент Князь, наверняка присвистнул бы на то, как Горшок окаменел на сцене. – По тебе и не скажешь, что фанатка. Горшок практически сразу замечает, когда она, стуча каблуками, после концерта идет за ним к гримёрке. – Хотя это так. А с чего такие доводы? – Не выглядишь как панк… Она задорно смеется и вблизи Миша замечает ее яркую красную помаду, которая идеально очерчивает пухлые губы. Определённо красивые. – А ты мой кумир. Горшок не удержавшись, улыбается беззубой улыбкой, увидев, как глаза спутницы задорно горят. Ему на секунду кажется, что он что-то чувствует помимо свербящей внутри боли. – Автограф дать? – На теле. Миша ухмыляется и кивает. Может быть, сегодня ему повезет пить не в одиночестве.       Горшок боится, что никогда больше его не увидит. У Анфисы природный магнетизм (или как называется та фигня, когда не можешь человеком напиться?). На концертах она появляется всё чаще, в жизни горшка чаще вдвойне. И, кажется, становится легче. То ли голова забивается совсем другим, то ли Анфиса владеет навыками гипноза. С ней у Горшка начинается веселая жизнь. Люди вокруг из пассивного состояния вдруг переходят в тревожное, потому что в паре Анфиса/Горшок вдруг появляется третий постоянный партнер. Героин. Много героина. Горшку плохо. Горшка ебашит из состояния «мне вообще фиолетово» до манического страха перед неизбежностью и желанием прыгнуть с чего-то высокого. Может даже со скалы. А Анфису штырит от Горшка. Она медленно тянет его в свой плен и Миша не против. Вот только Князя нет, чтобы спасти. Да и спасаться от такого сладкого, дурманящего голову, наслаждения не хочется. Анфиса как что-то, что покрепче Героина. Похоть. Горшок не знает сколько проходит времени и как сильно он засел в этом дерьме, пока в один из таких «фантастических» дней, к нему не приходят ребята из группы с поздравлениями. Он забыл про свой день рождения. Это приятно, что его не забывают. Они даже приносят ему элитную выпивку, спустив кажется последние деньги, вот только никакого праздника не получается. Анфиса сдает шубу, чтобы купить дозу, а когда возвращается, нападает на ребят, защищая свою добычу. Горшок всячески распинается перед ними в дверях. Мол, парни, не сочтите за грубость, мы просто вдвоем хотели отпраздновать. Спасибо, что пришли, увидимся на репточках, на которых я конечно же не появлюсь. Все уже понимают, что все слова – чистой воды пиздеж. Даже Горшок уже себе не верит.       Горшок боится, что Князь останется лишь постепенно умирающим воспоминанием. Их семейная жизнь напоминает ад. Анфиса лава, Горшок грешник. Они часто ругаются, в основном из-за дозы. Она царапается, кусается и не позволяет ему сделать шаг в сторону. Миха смутно догадывается, что попал в зависимые отношения лишь тогда, когда, вернувшись с бухлом с магазина, видит ее с фотографией. Фотографией Князя, которая все это время была во внутреннем кармане его старой куртки. Боль все это время далекая и сторонняя под действием героина, обхватывает горло. Будто это случилось только что. Будто Миха предал свои же страдания. Предал Князя и забыл его. Предал самого себя. Он, не думая, выхватывает старое, помятое и склеенное фото Князя с армии из руки Анфисы. – Миш, я у тебя тут курить искала, а нашла, – подобрав под себя ноги, щебечет Анфиса. – Не трогай! Не смей. Никогда! – Горшок не знает почему его голос срывается. Почему ему становится тревожно и злость жгуче прокатывается по венам. Он с грохотом опускает пакет, не заботясь, что алкоголь может разбиться. – Ты чего? – Ничего… Блять, Фис. Нахер ты все портишь, ё-моё. Девушка непонимающе хмурится. – Это Князь, да? Ребята о нем говорили, – Анфиса суетливо вглядывается в лицо мужа и тихо добавляет: – Я соболезную. – Ты нихрена не знаешь! Не надо тут, – задыхаясь от подступающей тревоги, выдавливает он. – Говна этого. Горшок боится признаться, что не хочет даже упоминать имя Князя. Как будто осквернит его память. – Сочувствую, Миш. Трудно тебе пришлось, да? Ну ничего, ты справишься. Я рядом. Анфиса тянет его к себе и нежно кладет руки на щеки, поглаживая через щетину. Как давно он забыл, что такое воздух? Почему Мише вдруг нечем дышать. Словно все это время у него на шее была удавка, а затянулась она лишь сейчас. Анфиса смотрит в глаза, ищет согласие, но Горшок плавится от злости. – И сочувствий тут не надо. Ты ничего не знаешь. И. Это святое, понимаешь, да? Пространство личное. Не лезь больше и всё. Он чувствует, как фотография в руке жжёт. Но вместо согласия Анфиса стискивает челюсти. Почему злится? Почему до этого черные дурманящие глаза кажутся теперь зловещими? За ее спиной Горшок видит Шута. Опять. – Да, давай, Горшочек. Плюнь ей в лицо, а лучше ударь! Скажи, что она только что заляпала не только фотографию, но и твою душу. Расскажи, как ты ревел ночами над умершим другом! Как дроч… – Миш. Мишенька, да брось ты, – не унимается Анфиса, видя его стеклянный взгляд в никуда. – Да завались ты, ёпт. Анфиса отшатывается от него с полными глазами отвращения и слез. – Ты это мне? – Нет. Нет. – А кому? Горшок молчит, сжимая фотографию между пальцев и кусает губы, опуская взгляд. А Шут напротив него. В мерзком шутовском колпаке, отслаивающейся кожей и истерическим смехом. – Давай же, Горшочек! Не ссы. Скажи ей, что она на самом деле просто затычка. Что ей не заменить Князя! Ах, бедная Фиса. Она даже не догадывается, что ее муж сохнет по мужикам. Мне ее искренне жаль. А давай расскажем ей. В подробностях! Посмотрим, как ей будет противно. Как она сбежит от такого педика, как ты, – высокий голос Шута шепелявит ему на ухо. Горшок не выдерживает и встает, зарывшись руками в волосы. Руки и язык чешутся. Хочется кричать или что-нибудь ударить. «Или себя», – мысленно добавляет он. – Анфис. Давай просто, ну, закроем тему. Выпьем, что-ли. В горле сушит. Но она не двигается, что-то продумывает и молчит. Эта тишина нервирует. – Важное объявление! Мы приехали. И это конечная станция «горящее очко Горшка», – кричит Шут, проезжаясь по комнате на моноцикле. Откуда только в голове Горшка шут на моноцикле? А через еще сотню доз героином что? Ленин на единороге? Разноцветная фигура шута мельтешит перед глазами. – Значит святое, Миш? А я для тебя кто? Просто жена? Я ради тебя от всего отказалась. Я была рядом с тобой, когда тебе было плохо и когда было хорошо. Анфиса вдруг вскакивает с дивана и подходит вплотную, пытаясь выхватить бутылку, которую Горшок только достал из пакета. – Я начала это все ради тебя! Ради тебя, твою мать! Я думала, ты любишь меня! – Да че ты начинаешь, бля… Заканчивай этот цирк. Чё те не хватает? А в это время настоящий цирк, который Горшок не может контролировать, устраивает представление, меняя лицо шута в облике Князя. – Чего мне не хватает? Она заглядывает ему в глаза. – Я ведь принадлежу тебе. Целиком. И я думала, что у тебя так же. А тут из-за какого-то умершего пацана ты буквально шлешь меня на хер и называешь его «святым»? Горшок на секунду замирает. – Его не было рядом с тобой. Нету и больше никогда не будет, слышишь? Это я для тебя все! Он выдергивает бутылку из женских рук и швыряет ее об стену. Злость поднимается с самых пяток и Горшок едва не пламенится. – Не смей. Его. Упоминать. Ты… – Что? Ударишь? – Не достойна. И тогда это все рушится. Весь карточный и не настоящий домик. Она кажется пытается в него харкнуть или ударить, но Миша толкает ее на себя, меняясь местами, поворачивается спиной. Горшок слышит шмыганье и торопливые шаги. Анфиса больше не возвращается. А Горшок тонет. Может, это и правда был обман самого себя? Может быть, он просто искал жгут для кровоточащей раны, а заболел чумой?       Горшок боится одиночества. Горшок не знает, сколько времени проходит после ухода Анфисы. Ему почему-то даже не грустно. Словно так и должно быть. На стороне Миши остается лишь один верный союзник, и это – наркотик. А в нагрудном кармане все также фотография Князя. Но это его не останавливает. Не мешает портить жизнь себе и близким людям. И спустя, кажется, огромное количество времени Князь даёт о себе знать. Как бы странно это не звучало. Стоит в дверях горшенёвской квартиры и смотрит. Холодно так, насквозь. И молчит. Спустя столько времени он впервые приходит к Мише и выглядит как настоящий. Домашний такой. Родной. Словно и не уходил во все. Вот только взгляд чужой. Этот взгляд как холодная пощечина. Тело Горшка дрожит, а к горлу подступает предательский ком желчи. Сколько сейчас времени? Утро? Ночь? Какое число? Это сон или это глюки? Мысль, что это смерть, его не пугает. Горшок тянется к этому холодному свету, пытаясь встать, но тело от чего-то тяжелое. Он кричит в себя, а Князь стоит неподвижно. Смотрит сурово, осуждающе, с легким отвращением. И с безграничной тоской. Словно он зеркало Горшковской души. Словно призрак. Миша хочет наконец-то с ним встретиться, пусть и в другом мире. Хочет встать. Хочет рвануть и что есть силы сжать в объятиях. Но остается неподвижным. Тело не слушается. И это хуже электрического стула. Потому что это бьёт сильнее.       Горшок боится, что это был последний раз, когда он его видел. – Мих? – Балу остается в комнате и обращается к курящему на белых простынях Горшку. Когда он упустил свою скользкую жизнь из рук? Когда его друг Балу, с которым они знакомы большую часть жизни, стал близким человеком, который навещает Горшка в рехабе? Как до этого дошло? – Все нормально? – Лучше не бывает, Сань. А че? Басист тревожно садится рядом и поджимает губы. – Переживаем просто. Балу смотрит долго на деревянные ставни старых окон, за которыми щебечут воробьи. Горшок тоже видит это. Деревья, листья, птиц. И в груди болит так, что хочется раскусить дымящую во рту сигарету пополам. – Да нормально все, ё-моё, че ты. Как с дитем малым. Вернусь скоро, – Миша нервно зализывает волосы, облизывает губу. Его отпустило лишь немного. А на деле колбасит до одури. – Че там. Как парни? – Да нормально. Ренегат психологом заделался. Пытается внушить всем, что все нормально и мы должны продолжать. Травит заумные байки. Всё как всегда. – он виновато опускает глаза, боясь вспыльчивости Горшка. Но Миша молчит. – Ну да. Да. Отцу вы позвонили? – Да. Боялись, что ты кони двинешь. Горшок горько усмехается. Он, наверное, должен сказать спасибо им за спасение. Но не говорит. Просто кивает. Миша вспоминает первые минуты после этого «сна». Помнит людей в синих костюмах. Испуганных родителей и тупую боль во всем теле. Словно его вытряхнули и засунули обратно. Помнит холодный, но встревоженный взгляд отца. – Слушай. Он… к тебе приходит? Горшку не нужно объяснять кто. А почему Балу задает этот вопрос? – Че? С чего ты взял? – Ты его имя говорил. Когда мы тебя в комнате нашли с передозом. Ты его звал. Потому что он действительно был там. А после ни разу не появлялся. Горшка начинает мелко потряхивать. Он мечтает выбраться отсюда. Мечтает опять умереть или сделать что угодно, чтобы увидеться. И даже побои от местного врача его не пугают. Он так привык к боли. – Да, приснился, Сань. Просто. Не просто. Не просто приснился. Стоял там. Живой и холодный. Стоял и ждал. Может, очередная клиническая смерть подарит ему долгожданный разговор с Князем? А после рехаба Миша забегает домой, чтобы найти закладку с последними деньгами и отправить к барыге, когда видит на кровати пакет. Нерешительно разворачивает и видит тетради. Старые, потертые. С загнутыми листами. Он узнает эти тетради из тысячи. Тетради Князя. Глаза наливаются свинцом, а звук настенных часов громко бьет по черепной коробке. Руки дрожат, но он не спешит их открывать. Тот, кто подкинул их сюда знал, что могло Горшка остановить от срыва. Или наоборот приблизить. Тот, кто знал об этой неизлечимой болезни. Балу, сукин сын. Горшок читает тетради, похоже, потратив несколько часов. Сидит на диване, откинув куртку и сгорбившись над листами. Не сдерживает слезы, когда узнает знакомые строчки. Они целиком и полностью Князя. Чернильные звери на полях, скачущие буквы и дурная княжья привычка зачеркивать, наводя грязь. Некоторые стихи они придумывали вместе, сидя бок о бок. Горшок помнил, как вся комната была в синеве от сигаретного дыма. Он смеялся, а Князь бренчал что-то на гитаре. Невпопад, каверкая слова и пытаясь поймать ритм, когда нужно петь. Смешной, теплый, живой. Его Князь. И уже заканчивая путешествие по миру воспоминаний, Горшок натыкается на последний стих. Эти строчки заставляют нити внутри протяжно заскрипеть. Название, обведенное в несколько раз. «Кукла колдуна». Банальный, глупый и ужасно смазливый. Его последний стих. А Горшок мечтает вырвать сердце из груди и растоптать. А может, к чёрту героин? Может, эффективнее обняться плотно с ножом в руке? Вены вскрыть? Таблеток наглотаться? Или в окно выйти? Может, к чёрту делать вид, будто знает что делать дальше? «Когда-нибудь ты влюбишься и вспомнишь об этом». – Не влюблюсь, – шепчет Горшок и делает судорожный вздох.       Горшок боится, что это конец. Проходит много дней. Дней, в которых Горшок не узнает сам себя. Словно выросли крылья или это последний рывок. Он пытается прибраться в квартире, додумать некоторые стихотворения. Разгрести бардак в собственной голове. И после долгих бессонных ночей – он впервые появляется на репточке. Живой, пусть и измученный. С тетрадями, сигаретой за ухом и горящими глазами. У Балу отвисает челюсть. Он говорит ему, что, кажется, спит или видит призрака. На новом месте репетиций ребята еще не развели мусорку и не прокурили стены. Здесь, в пыльном подвале, как-то просторно и легко. Пацаны расселись на диванах, бочках и стульях и, увидев Горшка, как-то даже подсобрались. Удивились. Но Горшок все еще жив. Не благодаря, а вопреки. – Короче, пацаны, тема есть, – он не говорит им «привет» или «как дела». Упирается ботинком в невысокий стол и хлопает в ладоши. Притворная радость. Парни смотрят настроженно. Но улыбаются как дураки и едва не плачут. После столького времени они видят прежнего Горшка. Или им так кажется. И в их глазах Горшок читает лишь то, что они не ждут извинений за всё это говно. Знают, что Миха не умеет извиняться. И что им достаточно видеть такого Горшка. Прежнего. – По-моему. Пора, – он не может контролировать подступившие слезы и улыбается. – Пора надрать зад этому миру. Я тут, почитал. Князь сольник придумывал. Потому что. Думал, что я такое не одобрю. А я бы и не одобрил. Шушара, это, если честно. Но… Он замолкает, и тоска вдруг появляется на лицах пацанов. Тоска и сожаление. – Короче, пацаны. Я там набросал кое-что. Я думаю. Короче. Давайте выпустим этот альбом в честь Князя. Пусть пресса, люди, фанаты знают, что мы помним и любим его, ё-моё. Горшок бегает взглядом по шокированным глазам музыкантов и прокашливается в кулак. – Если вы против, я пойму. Но они начинают улыбаться. – Мы рады твоему возвращению, Миш, – Яша хлопает в ладоши и, чтобы разбавить резко повиснувшую тишину, смотрит на коллег. – Ну че, погнали, пацаны? И вдруг несколько недель, в течении которых Горшок работал над задумками Князя, обрастают чешуей. Как маленькое детище чего-то огромного.       Горшок больше не боится. Мировые хиты акустического альбома начинают звучать из каждого утюга. Справедливо, но отчего-то обидно. Будь Князь живым – Горшок бы ни за что не выпустил этот альбом. Да, именно так. Он бы никогда не показал это миру. Но Князя нет, а Горшок сдается без войны. Воевать не с кем. Кроме как со своей головой. Но так правильно. Так и должно быть. Князь это заслужил. Славу, любовь и восхищение. Парней как-то даже отпускает, когда Горшок не пытается отдалиться, а остается с ними после концерта. Не сказать, что ему не хочется уколоться. На затылке противно щекочет, но он знает, что сорвется. Просто дело времени. А пока пытается запомнить эти моменты с ребятами. Как запомнил Князя. Отпечатать на внутренней стороне черепа. И смотреть, когда совсем хуево. Странное существо – человек. Когда весело, пытается сохранить на память. Потому что однажды это чувство превратится в труху. Горшку это до боли хорошо известно.       Горшок. Наверное, принятие приходит, когда ты понимаешь и принимаешь истинное положение дел. Что, мол, всё. Этого не вернуть. Что теперь ты один. Ты и то, что произошло. Навечно засевшее в груди. Горшок каждый раз видит приходящие уведомления на телефоне. Пропущенные звонки от Анфисы. Ночью и днем. Но ни разу не слышит. Может она вовсе и не звонит. Просто набирает и сбрасывает. Миша ей не перезванивает. Убеждает себя, что прошлое должно оставаться в прошлом. Но однажды увидев настоящий звонок от нее – берет трубку. Чутье подсказывает об опасности. Анфиса и есть опасность. Она что-то болтает. Смутно, не понятно, быстро. А после коротко и серьезно выдает. – У меня СПИД. Вот так быстро. Словно говорит ему, как у неё дела или спрашивает, может ли забрать остатки вещей. А Горшок, словно вкопанный, смотрит перед собой. Это и есть его скоропостижный конец? Может, убиться от чего-то другого было бы лучше? Сам не соображает затуманенной головой, когда идет на кладбище. Сидит несколько часов у могилы Князя и смотрит в одну точку. На улице уже начинает темнеть, когда Горшок видит, что возле черной оградки валяется разбитая бутылка. Кажется, это он ее здесь оставил в прошлый раз. – А знаешь, Дюх… Может, неплохая это была песня. Может она, как и всё, что принадлежит тебе, была… Ну, исключительной. Как и ты. Я надеюсь, ты не в обиду слова эти принял. Она весёлая. Интересная. Ну, короче, нормальная она. Бормочет и видит, как рука, сжимающая горло бутылки окрашивается в красный. – Банально, конечно. Колдун этот. И принцесса. Банально, но им нравится. Фанатам, ё-моё. Сглатывает, пытаясь унять дрожащий голос. – Ты прости, что не приходил. Там столько всего произошло. У тебя же времени много. Расскажу всё. Острый конец бутылки впивается в ладонь левой руки и прокручивается. Не больно. Страшно. – А у меня СПИД. Прикинь, да? Анфиса, сука. Хорошо, что ты с ней не знаком. Вы бы не подружились. Но в ответ слышит лишь шелест листьев. – Я, кстати, песню эту даже спел. Вспомнил, как ты её придумывал. Сглатывает и утирает слезы рукавом куртки. – Я скучаю. Слышишь, да? Горшок знает, что готов даже сочинять такие текста. Только для него. Потому что это Князь. Потому что это его мир. – Ты только не бросай меня, ладно? Не бросай. Приходи хоть иногда. Можешь молчать. Хрен с ним. Я говорить буду. В тишине ночи на кладбище лишь его ломанный голос и темная кровь, стекающая по запястьям. – И, это… Не влюблюсь я. Я тебя люблю, Князь. Прости, что раньше этого не понял. Но Князь так и остается там. Могилой и тишиной, пока Горшок добирается до точки. Так и остается тенью, когда Горшку на язык попадает новая доза. Стоит и смотрит, когда комната в красных тонах заполняет все сознание Горшка. И хмуро усмехается, когда Миша стоит перед ним. Позади Князя – яркий свет, позади Горшка – всепоглощающая мгла. – Я рядом, – едва уловимо говорит Андрей. – Я знаю, – с облегчением отвечает Миха. И почему-то становится легко, когда Князь тянет в объятия. Легко и пусто. Весь груз с души отпускается к ногам и остаётся там. В мертвом теле Горшка на диване, на который они с Князем молча смотрят. И ничего больше не имеет значения.