Травница и охотник

*** Нападавшие выглядели как обычные разбойники, но окружённый со всех сторон шехзаде сразу понял, что это наёмники, причём не самого низкого класса. По отточенности и слаженности их движений во владении приёмами боя, по молчаливой непреклонности, с которой они набросились на небогато одетого охотника, при котором не было ничего, кроме лука со стрелами, нескольких ножей, фляги с водой и котомки для добычи. Дело было хуже некуда: если с пятью-шестью Мустафа ещё мог справиться в одиночку, то с десятерыми опытными убийцами уже весьма проблематично. На раздумья и проклятья в сторону собственной беспечности, надоумившей его в очередной раз отправиться на охоту без сопровождения, не было времени. Шехзаде успел устранить одного противника метким попаданием стрелы, но затем лук пришлось отбросить, поскольку он стал бесполезен — противники подобрались слишком быстро. В отличие от Мустафы, у них были сабли, а у него — лишь охотничьи кинжалы. Начался бой не на жизнь, а насмерть. Как бы ни был обучен и опытен в бою шехзаде, численный перевес всё же взял своё. Оставалось ещё трое живых, лишь немного потрёпанных противников, когда израненный Мустафа понял, что теряет сознание от потери крови. Последним, что он запомнил, была занесённая для решающего удара сабля и свист стрелы, пробившей наёмнику горло. *** Приходить в себя было тяжело. Шехзаде будто продирался сквозь вязкий плотный туман, который всё никак не желал отступать. Веки были неподъёмными, как две наковальни, всё тело пульсировало тупой болью и будто одеревенело. Несмотря на молодость, шехзаде не раз уже бывал ранен и отравлен, однако не мог припомнить, чтобы когда-либо чувствовал себя так откровенно паршиво, словно мельничные жернова пережевали. Постепенно возвращалось ощущение реальности: мягкость ложа, на которое его поместили, стойкие запахи лечебных трав, духота и… задорный девичий голос, что-то напевающий на греческом языке. Заставив-таки себя открыть глаза, Мустафа сразу понял, что находится отнюдь не во дворце, а в небольшом добротном деревянном доме, абсолютно ему незнакомом. О его ранах кто-то неплохо позаботился, судя по правильной перевязке и характерном запахе лечебных мазей. Голос, очевидно, принадлежал хозяйке дома, которая была занята то ли уборкой, то ли готовкой, судя по негромкому звону посуды. Кое-как разлепив иссохшиеся губы, шехзаде попытался обратиться к ней, однако получился лишь надсадный хрип и острая боль, вдруг пронзившая грудь. Однако девушка услышала, и вскоре в неверном танцующем свете камина он увидел её. Хозяйка дома была одета как бедная горожанка, на вид ей было примерно столько же, сколько и самому Мустафе. Бледное миловидное лицо её можно было бы даже назвать красивым, если бы не продолговатый белёсый шрам, рассекающий бровь и щёку почти до подбородка. Зато взгляд удивительно ярких зелёных глаз был пронзительным и цепким. — Очнулся? Слава Всевышнему. Я уж было подумала, что все усилия пропадут втуне. Голос у неё был приятным, а ещё приятнее — вода, которую она поднесла к его губам, придерживая голову. — Свалился как снег на голову, и даже имени не спросишь: тебе разговаривать пока нельзя, чудом лёгкое не проткнули. — вздохнула, присев у изголовья. — Меня зовут Лале, я нашла тебя умирающим, и, видимо, всевышний был к тебе благосклонен, поскольку я кое-что смыслю во врачевании. Но не рассчитывай, что задержишься здесь надолго: как только стоять сможешь, пойдёшь восвояси, ибо мне проблемы не нужны. На тебя не просто так напали, лихих людей здесь давненько не видели, санджакбей последних вычистил уже пару лет как. И у меня дел полно, не могу подолгу с тобой возиться за глаза красивые. Так что будь добр, выздоравливай поскорее. С этими словами девушка почти насильно влила ему какое-то горькое лекарство, сменила компресс и упорхнула по своим делам.