Травница и охотник

*** Неожиданная спасительница действительно кое-что понимала в лекарском деле, ибо уже на следующий день шехзаде стало заметно лучше. Он всё ещё не мог подняться, но хотя бы не терял сознание в лихорадке и мог сидеть, есть приготовленный для него бульон без посторонней помощи. Лале то была занята какими-то своими делами, то надолго уходила, возвращаясь уставшей, но довольной. Иногда с какими-то хрупкими предметами, которые несла как святыню, иногда с тушами зайцев или куропаток и нарубленными для очага поленьями. Девушка была немногословна и часто пребывала где-то в своих мыслях, однако почти не стеснялась, когда нужно было сменить повязку и мазь или помочь подняться по зову природы. Было видно, что ухаживать за больными ей приходилось часто. У неё был строгий, пронзительный взгляд, но очень мягкие ласковые руки, пахнущие цветами и травами. Так прошло ещё два дня. Вскоре шехзаде должны были начать разыскивать, ведь в одиночную охоту он ушёл на трое суток. Между тем теперь самочувствие позволяло ему говорить, хоть и с некоторым трудом; первым делом он поинтересовался о своём местоположении и о том, как именно здесь очутился. Отметив, что гость уже вполне в состоянии заниматься какой-либо мелкой работой, не требующей передвижения, Лале без зазрения совести всучила ему пойманные на охоте туши для освежевания, а сама занялась приготовлением отваров, распространяющих по всему дому густой травяной запах, и ответила: — На тебя напали в паре вёрст отсюда. Я иногда охотой промышляю: где силки расставлю, где стрелой добуду. Вот и наткнулась на ту бойню. Плох ты был совсем, крови много потерял, за подмогой бы не успела, а убийц ещё трое оставалось. Благо, местность отлично знаю, они даже не поняли, откуда стреляю. Кое-как кровь остановила чем под руку попалось, а потом пришлось в деревню бежать, сама бы не утащила. В деревне только я и есть вместо нормального лекаря, поэтому у меня и оставили, хотя не бог весть как этим искусством владею, так, в травах да примочках разбираюсь немного. Однако за неимением лучшего ко мне деревенские всегда и обращаются, в том числе охотники, ежели зверь ранит. Поскольку убийцы твои в лихих людей переоделись, разбирательств никаких учинять не стали, да только своими глазами я видела, как вы дрались, хотя взять с тебя на вид нечего. Одет по-простому, но не из простых ты. Даже тушу нормально освежевать не можешь, охотничек! Кто ж так криво вместе с мясом режет шкуру? Сразу видно, белоручка. Ну-ка дай сюда, дальше я сама. На вот пока, картошку почисть. Что смотришь так?.. Вдруг придут за тобой опять душегубы, а ты мне в уплату даже обед приготовить не помог. Шехзаде не знал, что противопоставить такому напору, поэтому принялся чистить картошку ещё до того, как успел это осознать. Во время походов он сознательным решением делил все тяготы с обычными солдатами, но от некоторых мелочей вроде чистки картошки статус наследника всё равно его ограждал. Что ж, всё бывает впервые. — Ты спасла мне жизнь, хатун, и будешь достойно вознаграждена за это. — Ты, главное, поправляйся быстрее, наверняка ведь родные ищут, — беззаботно пожала плечами та. — Если есть возможность, от денежной уплаты не откажусь, если нет — Аллах вознаградит. — Разве ты мусульманка? Мне казалось, я видел у тебя серебряный крест и ты пела на греческом. Лале метнула в него чуть насторожённый взгляд, затем неуверенно потеребила частично спрятанную платком шикарную косу, и, вздохнув, ответила на родном языке: — Верно, я христианка и гречанка по происхождению. Ты ведь говоришь по-гречески, верно? — Мустафа не стал этого отрицать, и девушка с удовольствием продолжила: — Ах, я даже не представляла, что так скучаю по разговору на родном языке. Впервые за время их знакомства девушка так широко и искренне улыбнулась; эта улыбка преобразила её черты, сделав уродливый шрам незаметным, а глаза — ярче звёзд. На мгновение шехзаде залюбовался ею, но любопытство побуждало его продолжить расспросы: — Давно ты живёшь здесь? Не тяжело одной? — Мне было тринадцать, когда отца убили, а меня похитили пираты и продали в рабство. Купил Бекир-ага, алчный и жестокий мерзавец, который любил издеваться над своими рабами, особенно надо мной, любимой игрушкой. Оставил мне множество шрамов, в том числе этот, на лице. Возможно, ты слышал о Бекире-аге: он был богатым и влиятельным чиновником, до тех пор, пока наместником не стал шехзаде Мустафа. Да благословит его Всевышний, шехзаде казнил Бекира-агу за казнокрадство. В таких случаях принято раздавать гарем замуж, но меня не взяли — скорее всего, из-за шрамов — поэтому просто отпустили с небольшим задатком. Я облюбовала себе близлежащую деревню и этот старый охотничий домик. Деревенские несколько раз сватались ко мне, но я не желаю замужества, к тому же, для этого пришлось бы сменить веру, а вера — последнее, что осталось у меня от дома. Мой любимый дедушка был священником, а бабушка — очень набожной. Именно они воспитывали меня вместе с отцом, когда мамы не стало. Вообще-то я могла бы вернуться домой, но там меня уже давно никто не ждёт, а за эти семь лет я привыкла к жизни в Османской империи. В деревне меня любят и относятся с уважением, я отвечаю им тем же и могу спокойно заниматься отцовским ремеслом. — Твой отец был лекарем? — Нет. Травницей была бабушка, она-то и научила меня некоторым премудростям, и в гареме потом познакомилась с умелицами. Мой отец был стеклодувом, и поскольку я была единственным его ребёнком, до самой своей гибели обучал этому тонкому и прекрасному ремеслу. Уже здесь, в Османской империи, мне удалось перенять опыт замечательных стамбульских мастеров, и насколько мне известно, мой мастер сейчас работает в знаменитой стекольной мастерской в самом Топкапы. Конечно, в гильдию меня никто не принял, поскольку я женщина, да ещё и неверная и незамужняя, но кое-что умею. Продаю товар хорошему лавочнику в городе, и на жизнь вполне хватает. Хвастаясь, девушка показала гостю несколько изделий: прозрачный, как слеза изящный кувшин с золотой гравировкой, гранённый графин и посуду, а также эскизы будущих изделий. Затем, отвечая на вопросы заинтересованного пациента, рассказывала об устройстве своей маленькой мастерской и различных приспособлениях: выдувальной трубке, пинцете, ножницах, кронциркуле и гравильном круге. О процессе изготовления она говорила так красиво и вдохновенно, что было видно сразу: она вкладывает душу в каждое своё изделие. Сам Мустафа поведал ей на ходу сочинённую легенду об Ибрагиме, сыне местного землевладельца, в которую проницательная девушка вряд ли поверила, но лишних вопросов задавать не стала. Так, за разговором и вкусной едой, они и не заметили приближение рассвета. — Совсем ты меня заболтал, — зевнула Лале. — Раз так, то завтра попробуем пройтись. Если позволит твоё самочувствие, возьмём повозку и аккуратно отвезём тебя в город, куда скажешь. — Впервые в жизни кто-то так торопится меня спровадить. — усмехнулся Мустафа, но в тоне его слышалась лёгкая досада. — Вообще-то незамужней девушке неприлично так долго оставаться наедине с мужчиной, даже раненным. — слегка покраснела Лале, однако тут же независимо хмыкнула: — К тому же, ты мне, белоручка, не очень-то в хозяйстве полезен. Спокойной ночи!