Травница и охотник

*** На следующий день шехзаде уже нашла стража во главе с Ташлыджалы, насторожившимся из-за того, что Мустафа слишком задержался на охоте. К тому времени раненый уже мог самостоятельно ходить и чувствовал себя гораздо лучше. — Возьми. Защитит от врагов. — На прощание Лале вдруг протянула сохранившему инкогнито шехзаде какой-то предмет. С изумлением Мустафа рассматривал изящную вещицу очень тонкой работы. Это был красивый амулет из цветного стекла с выгравированной на нём молитвой из Корана. — Дорогая вещь. Ташлыджалы, дай мне… — Денег не возьму. Иначе подарок, сделанный от души и своими руками, потеряет силу. — Девушка лучезарно улыбнулась. — Дарю, чтобы не пришлось тебя опять лечить. Это, знаешь ли, непросто. В конце концов она приняла лишь небольшую плату, которую стандартно брала за лечение. Мустафа вдруг понял, что не может оторвать взгляд от её улыбки. Искреннее тепло, которое излучала Лале, покоряло неотступно, как метко пущенная в сердце стрела. Он ещё не ушёл, а ему уже хотелось увидеться с нею вновь. *** Расследование лесного нападения на шехзаде ожидаемо зашло в тупик: Хюррем-султан всегда умела тщательно заметать следы. Появились некоторые зацепки, но их оказалось недостаточно, чтобы предъявить официальное обвинение самой хасеки-султан. Мустафе оставалось лишь покарать тех, через чьи руки она организовала покушение. Вероятно, ему стоило бы придумать план, как поставить на место свою в очередной раз не состоявшуюся убийцу, но вместо необходимого гнева думы шехзаде не покидал образ его очаровательной спасительницы. О девушке, что не побоялась взять на душу грех убийства, чтобы спасти его от нападающих; о девушке, что исцелила его, причём абсолютно бескорыстно. Несмотря на тяжёлую судьбу, она сохранила в себе доброту и любовь к миру, а также вдохновение и искусство, проявление которого он не снимая носил на шее и порой задумчиво вертел в руках, любуясь причудливыми бликами. Через неделю «Ибрагим» вновь навестил деревню (в этот раз взял с собою стражу, но оставил её в условленном месте), однако вместо дома Лале обнаружил… пепелище. — У нас три дня назад был большой пожар, полдеревни погорело, насилу справились. — объяснил один из деревенских, — Погорельцы покамест ютятся по соседям… А Лале вроде бы к озеру пошла, вещи стирать. Выслушав объяснения, как добраться до озера, Мустафа довольно быстро нашёл его. Это не составило труда хотя бы потому, что по лесу лилась чудесная музыка и знакомый, но будто налившийся колдовской силой девичий голос. На миг шехзаде ощутил себя опрометчивым моряком, спешащим на чарующий голос сирены. Поляна у озера была залита солнцем и усыпана благоухающими полевыми цветами. Неподалёку от воды стояли две большие корзины с выстиранной одеждой, а у самой кромки воды, чуть подобрав подол платья и окунув в озеро босые ступни, сидела Лале. В руках у неё была маленькая кифара, струны которой под нежными пальцами рождали удивительно красивую мелодию. Покрывавший голову платок лежал рядом, золотые волосы свободно развевались по ветру, а зелёные глаза горели изумрудным колдовским огнём. — Царевна, что прекрасна, как мечта… Как раненный, ей каждый падал в ноги. Опасна неземная красота — Ни люди не простят её, ни боги. В ней видели не деву — божество, И не любили — а благоговели. Вот только в ней живые чувства пели, Не идол она, в коем всё мертвó. Так страшен гнев богини Афродиты — «Прекраснейшей» быть лишь она должна! Царевна в жертву ей принесена, И сыном её, Эросом, убита Должна быть, а завистники лишь рады. Любовь придёт — как мщенье, как беда. Стрелы Любви не ведают пощады, И промаха не знают никогда. Царевне жребий этот уготован. Так почему ж вдруг замер перед нею Жестокий бог, как будто очарован, Как будто бы пронзён стрелой своею?.. Очнувшись у Любви в коварной власти, Сама уже не жаждала спасенья От нежности, нежданной, дивной страсти, Зная лишь голос, лишь прикосновенья. Став пленницей роскошного дворца, Возлюбленному сердце подарила, Ни разу не видав его лица — Саму Любовь царевна полюбила. Сошлись душа и тело, плоть и чувства — Связались воедино неразрывно, Когда так сладко, больно, нежно, грустно, Когда так пóлно счастье, неизбывно. Он приходил к ней сквозь ночную дымку, А без него — лишь роскошь и тоска. Красавица влюбилась в невидимку, Порой любовь — к безумию близка… ...Когда отзвучал последний аккорд, с минуту шехзаде ещё словно прислушивался, заворожённый чистым, словно хрустальным голосом, а потом громко фыркнул его конь, обнаруживая присутствие. — Это миф об Эросе и Психее, верно? — подойдя ближе, Мустафа сел рядом с девушкой, но на почтительном расстоянии. — Миф о Любви и Душе. Не знал, что по нему есть баллада. — Неудивительно, ведь её написала моя мама. — Лале сначала напряглась, но быстро расслабилась, приветливо улыбнувшись. — Я была сосем маленькой, когда она умерла, и эта баллада — единственное, что осталось у меня от неё. Где бы я ни была, она возвращает мне… ощущение семьи и дома. Но даже и без этого, миф об Эросе и Психее — мой самый любимый. — Почему? Разве он не жесток? Афродита обещает стереть с лица земли город, если ей не принесут в жертву царевну, которая просто превзошла её в красоте. Отец отдаёт дочь в жертву, а Эрос похищает Психею и запирает одну во дворце. А когда он покидает её из-за единственного нарушенного обещания, Психея пытается убить себя и в поисках возлюбленного почти погибает в конце. — Жесток, разумеется. Как и все мифы, как сама жизнь. Но это не отменяет его красоты. Психея полюбила своего спасителя-мужа, не зная его облика, не зная, что он бог, думая, что он страшен как чудовище. И ради того, чтобы найти его вновь, искупить вину, спустилась даже в царство мёртвых. В конце концов, она полюбила саму Любовь. Кстати, я приятно удивлена тем, что ты разбираешься в языческой древнегреческой мифологии. Порой мусульмане в этом вопросе несколько более щепетильны. — Греческое язычество — давно уже не религия, а часть, культуры, с которой знаком каждый образованный человек. Она оставила огромный след в искусстве. — Мустафа кивнул своим мыслям и с сочувствием посмотрел на собеседницу. — Я слышал о пожаре. Ты спасла мне жизнь, позволь предложить помощь. — Но… мне как-то неловко… — девушка с сомнением прикусила губу, и почему-то этот невинный жест заставил его сердце пропустить удар. — Я бы приняла необременительную помощь, которую получится потом возместить. Мустафа чуть было не сказал, что для той, кто спасла его, ему было бы абсолютно необременительно даже подарить новый дом, но тут в голову пришла спонтанная, однако весьма привлекательная идея, которой он не смог противиться. — Один мой родственник работает во дворце наместника Сарухана. Я бывал там, когда приезжал к нему, и насколько я помню, ва… Махидевран-султан среди прочего дворцового штата привезла с собой и нескольких стеклодувов. Вряд ли они примут девушку на работу как мастера, но как подмастерье, когда увидят твои навыки — очень даже могут. Кроме того, в гареме есть пожилая целительница, которой, возможно, не помешает помощь в лазарете. — И ты мог бы меня туда устроить? Прямо во дворец? — Спросила Лале то ли с надеждой, то ли с подозрением. — Да. Мысленно шехзаде ругал себя за в некоторой степени эгоистичный порыв, но желание чаще видеть Лале, чтобы она была рядом, оказалось очень сильным. Голос совести заглушало только то, что в его словах не было лукавства: свободным людям, работающим во дворце, полагалась хорошая плата. — Что ж, доверюсь тебе, искуситель. И заранее благодарю. Дворец шехзаде этот проклятущий Хасан-ага из-за меня поджигать точно не будет. С неожиданным для самой себя трепетом Лале залюбовалась тем, как прежде тёплые будто само солнце глаза собеседника стали грозовыми, острыми, как смертоносные лезвия. — Твой дом намеренно подожгли?! Кто посмел, почему? Девушка вновь неуверенно прикусила губу. После многолетней жестокости Бекира-аги она сторонилась мужчин, не доверяла им. Однако «Ибрагиму» доверять почему-то очень хотелось. Было в нём нечто такое, от чего её сердце устремилось к нему прямо с первой встречи, и Лале, никогда прежде не знавшую подобных чувств, это немного пугало. Однако она всё же собралась с духом и позволила себе поделиться терзаниями с неравнодушным слушателем. Оказалось, что Хасан-ага — владелец большой лавки в Манисе, через которую Лале продавала свои изделия. Недавно он повысил свой процент от продаж до грабительских значений, и Лале разорвала с ним договор, найдя нового посредника. Хасан-ага, один из богатейших купцов города, настолько оскорбился этим поступком и сопутствующими убытками, что поджёг её дом. У девушки даже были нужные доказательства и свидетели, но кадий не стал её слушать и старательно замял дело, потому что Хасан-ага — его зять. Лицо «Ибрагима» побелело, приобретя некоторую хищность. Шехзаде терпеть не мог безнаказанность богачей и кумовство, боролся с подобным с первого дня правления, и такой случай в самом сердце санджака, к тому же произошедший с девушкой, которая стала ему… небезразличной, привёл в неописуемую ярость. — Если то, что ты говоришь — правда, то Хасан-ага поплатится за содеянное. — Спокойно ответил он, но в тоне слышался безжалостный приговор. Сначала сердце Лале сладко дрогнуло от ощутимой уверенности, чувства защищённости, которые неведомым образом подарил ей собеседник, но затем она испугалась за него: — Ни в коем случае не переходи дорогу этому человеку! О нём ходят такие нехорошие слухи… он опасен. В глазах шехзаде загорелись лукавые искорки, и Лале охватило всепоглощающее чувство, будто она тонет в них, в море золотистых солнечных лучей. Наваждение какое-то… — Мне приятно твоё беспокойство. Но поверь, твой обидчик не представляет для меня угрозы. Как говорится, на каждого мудреца найдётся свой мудрец, на каждую истину — праведник. Веришь мне? Лале верила. Пожалуй, даже сильнее, чем позволяло благоразумие. Отойдя от неприятной темы, они ещё долго увлечённо разговаривали обо всём на свете, явно наслаждаясь обществом друг друга, пока над поляной не сгустились сумерки. — Позволь я отвезу тебя до деревни? — вскочив в седло, Мустафа с улыбкой протянул девушке руку, предвкушая поездку в приличной, но приятной близости. Словно прочитав его мысли, Лале решила немного осадить парня, который итак занял слишком много места в её голове и в сердце для столь непродолжительного знакомства. — Я-то и пешком дойду, но раз вызвался помочь — держи, — с лёгкой ухмылкой она вручила ему тяжёлые корзины с бельём, от души веселясь с выражения разочарования и досады, проступивших на его красивом лице. А на следующий день он увёз её к себе во дворец, как Эрос — ничего не подозревавшую Психею.