Десять шагов

— Что случилось?       Голос Германа прозвучал совсем рядом, так неожиданно, что Кирилл вздрогнул и уронил бумажки от пластыря на пол. Они спланировали к его ногам, да там и остались. Он, как обычно, искоса посмотрел на Германа — прямого зрительного контакта Кир избегал, как и с большинством взрослых. Тот вошёл в комнату так тихо, что он даже ничего не услышал. Вроде бы не делал ничего такого, но всё равно почувствовал себя застигнутым врасплох, и от этого где-то в глубине спящим чудовищем — типа Ктулху — заворочалось раздражение. — Стучать не учили? — буркнул Кир, прекрасно зная, что оставил дверь открытой. Не знал он другого — нарочно это сделал или нет. — Личное пространство, не, не слышал?       Герман проигнорировал его тон и сделал шаг ближе. Кир поджал губы. К раздражению примешивалась досада. Он что, так и будет позволять ему хамить? Почему не пытается поставить на место, надавить отцовским авторитетом? Ну или, на худой конец, самым банальным: «Не смей так разговаривать со старшими»? Так и будет молчать в тряпку? Терпила. Это вызывало у Кира кислый вкус разочарования. Не таким он представлял своего отца. Правда, у себя в голове он предпочитал называть его опекуном. Так было проще.       Конечно, начни Герман его воспитывать, давить авторитетом, Кир от этого тоже был бы не в восторге. Он большую часть жизни никого не слушал, жил своим умом, так почему сейчас должен начать ходить по струнке перед каким-то хером с горы, назвавшимся его родным, биологическим отцом? Сначала бросил их с мамой, не объявлялся все эти годы, что Кир заживо гнил в детдоме, а тут вдруг вылез, как чёрт из табакерки, забрал к себе, решив поиграть в семью. Какое право он имел распоряжаться жизнью Кира и что-то там ему указывать?       Но Герман не указывал. Даже не пытался. Только просил: «Будь дома к десяти и отвечай на звонки, пожалуйста». Или «Будь добр, сходи в магазин, молоко закончилось». От этого Кир испытывал сложную смесь гнева, удивления, досады и какой-то… неловкости? Он сам себе не мог объяснить, почему испытывал всё это, и это бесило, так что нет-нет да хотелось выплеснуть это бешенство на странного Германа. Задеть, уколоть побольнее. Он заслужил, заслужил, как никто другой.       Герман в большинстве своём не реагировал на выпады Кира. Сейчас тоже: то ли не заметил пассивно-агрессивной интонации, то ли сделал вид. Его взгляд был прикован к ободранным коленям Кира. Преодолев расстояние между ним и кроватью, на которой он сидел, опекун каким-то плавным, неуловимым движением опустился перед ним на пол, прямо на колени. Слегка нахмурился, осматривая острые разбитые коленки. Этот жест так удивил Кира, что от неожиданности он чуть подался назад, хотя бежать было некуда — за спиной стена. Почему Герман?..       Прикосновение. Крупные тёплые пальцы тронули его колени, и от этого Кир вдруг забыл, о чём только что думал. — Упал? Или подрался опять? — спокойно, без тени осуждения спросил Герман. Простой интерес, ничего больше. Но всё равно по привычке Кир внутренне вскинулся. — Угадай с одного раза, — съязвил, но тут же почему-то пожалел об этом. Ответил уже нормально: — Со скейта свалился, когда трюк отрабатывал.       Герман поднял на него ясные серые глаза, но тут же вернул взгляд обратно. — У тебя скейт есть? Не знал.       «Много ты вообще обо мне знаешь». Как нельзя более удачный момент для этой фразы. Булавочный укол, которым можно было ткнуть в воспалённое чувство вины Германа. А оно было, Кир знал, чувствовал, и радовался этому. Видел это порой во взглядах, которые опекун нет-нет да бросал на него. Слышал, когда тот разговаривал по телефону с другом за закрытой дверью его комнаты. Но сейчас не воспользовался шансом сделать Герману больно, сам не зная, почему. Он заслуживал, конечно, заслуживал. Но сейчас почему-то не хотелось. — Это не мой, знакомого. Мы вместе тусим иногда. Он свой даёт, ну или напрокат беру.       Герман всё так же осматривал колени, но слушал ли по-настоящему, Кир не понял. Зачем он вообще заикнулся ему про Макса? И про катание на скейте. Он не собирался распространяться опекуну о себе. Меньше знает, крепче спит. Да и никогда не знаешь, какая информация в будущем выйдет боком. Вдруг понадобится соврать? — Ты промывал? — А? — отвлёкшись, не сразу включился Кир. — Раны промывал, говорю? — в голосе Германа неожиданно прорезалось нечто похожее на строгость, и от этого Кирилл вдруг стушевался. — Ну… Водой…       Герман ничего не сказал. Молча собрал обёртки от пластыря и вышел, а Кир остался сидеть, как дурак. И что это было?       Подумать об этом как следует он не успел: опекун быстро вернулся. В руках он держал какой-то пластмассовый ящичек, похожий на маленький чемоданчик. Не говоря ни слова, плюхнул чемоданчик на кровать и сам вдруг сел рядом, меньше, чем в полуметре от Кира. Принялся копаться в чемоданчике. Сердце нервно дёрнулось. Так близко, что на Кира вдруг пахнуло его запахом. Сигареты, туалетная вода и мыло. В груди болезненно потянуло. Потянуло качнуться навстречу, уткнуться лицом в плечо, глубоко вдохнуть этот запах, запомнить… Мысли моментально отошли на второй план, когда Герман подхватил его ноги и, слегка развернув Кира, уложил их себе на колени. Кожа в том месте, где её касались мужские пальцы, вспыхнула так же, как всё тело. — Т-ты что делаешь? — воскликнул Кир. Видимо, его голос прозвучал громче, чем следовало, потому что Герман посмотрел как-то удивлённо. — Собираюсь промыть нормально. Ты же не хочешь умереть от заражения крови в таком юном возрасте?       Кир тут же спрятал взгляд. Пульс предательски зачастил, пальцы сами сжались в кулак, смяв покрывало. Что-то внутри него гордо взбрыкнуло, захотелось сказать, мол, я не детсадовец, сам могу, но этот голос тут же стих. Он напряжённо следил за тем, как Герман доставал из чемоданчика, оказавшегося аптечкой, вату и какие-то флакончики, как продезинфицировал руки влажными салфетками. — Аптечка, чтобы ты был в курсе, лежит на кухне, в шкафчике над раковиной. Но если что-то вдруг заболит, скажи мне.       Кир промолчал. Герман полил ватный диск хлоргексидином, принялся аккуратно обрабатывать кожу вокруг ранок, то и дело касаясь кончиками пальцев. Каждое такое прикосновение вызывало волнение. Как будто по спокойной озёрной глади пробегала рябь. Он наблюдал за действиями Германа, каждую секунду ощущая узел напряжения в груди, и ему хотелось одновременно двух вещей: чтобы это поскорее закончилось… и чтобы не кончалось.       Только сейчас он почувствовал, как тяжело было находиться рядом с Германом каждый день. А без него было ещё хуже. Пора бы уже привыкнуть, они второй месяц живут вместе. Но… Это всё не очередная игра в сынки-отцы, как в приёмных семьях? Герман не собирается сдавать его обратно в детдом? Он действительно забрал его оттуда навсегда? Он хочет, чтобы они стали настоящей семьёй?       У Кира не было ответа ни на один вопрос. Он не понимал, совершенно не понимал Германа. И это бесило до чёртиков. — Заживляющей мазью смазать? — Д-давай.       Всё, что угодно, лишь бы продлить эти прикосновения. Этот странный, какой-то хрупкий момент, который почему-то казался Кириллу особенным. Мазь прохладой ложилась на содранную кожу, немного щипала. Закончив, Герман похлопал Кира по поросшей тёмными волосками лодыжке и убрал руки. — Пусть впитается и подсохнет. Пластыри пока не лепи. Когда пойдёшь на улицу, тогда приклеишь, чтобы джинсы раны не царапали.       Герман сложил всё обратно в аптечку, выжидательно посмотрел на Кира. Тот замешкался, но ноги убрал, подавляя неохоту. Почему-то вдруг захотелось, чтобы Герман посидел с ним ещё, поговорил о чём-то… Не он ли только что думал о том, что не собирался рассказывать опекуну о себе? Он сглотнул это желание, по-прежнему не глядя на него. Только когда Герман оказался на пороге комнаты, собираясь уходить, Кир смог выдавить ему в спину негромкое «спасибо».       Герман вдруг остановился. Обернулся вполоборота. Кирилл чувствовал на себе его взгляд, но сам глаз не поднимал, делая вид, что увлечённо рассматривает разбитые коленки. Ему послышалось, или Герман тихо вздохнул? — Обращайся, — сказал он. Постоял пару секунд и вышел, не заметив, что Кир смотрит ему вслед.       Что означало это слово? Почему он сказал именно это? Обычная вежливость? Или за этим крылось что-то иное? Нечто вроде «не бойся обратиться ко мне, если понадобится помощь, я не оставлю тебя одного с твоими проблемами, я помогу»? То самое, что Кир в глубине души так мечтал услышать от кого-то, хоть и не любил себе в этом признаваться? Может, таким образом Герман хотел дать понять, что хочет сблизиться с Киром, наладить отношения?..       Не стоило надеяться на это. Стоило задушить надежду в зародыше. Он прекрасно знал это. Но не мог заставить себя это сделать.       И ещё кое-что. Он просто принял желаемое за действительное, или Герман, закончив обработку, на самом деле чуть погладил его по ноге?..

***

      Первым, что почувствовал Кир, вернувшись домой (он ещё не привык к этой мысли) спустя несколько дней, был запах жареной картошки. До того аппетитный, что рот быстро наполнился слюной. Только сейчас он осознал, насколько был голоден. Днём он, конечно, купил себе пирожок и кофе, но желудок требовал полноценного ужина. Сбросив рюкзак и кеды, он зашёл на кухню. Окно было приоткрыто, с улицы тянуло тёплым дыханием мая. Из приёмника доносился хриплый голос Высоцкого, которого, как успел узнать Кир, любил Герман. Сам он крутился у плиты, помешивая деревянной лопаточкой подрумяненные до золотистой корочки ломтики картошки. На нём были домашние штаны со слегка вытертыми коленями и простая чёрная майка, подчёркивавшая спортивную фигуру. Кир не выдержал, засмотрелся. Волосы, такие же тёмные, как у него самого, смешно торчали на затылке. Крепкие плечи, твёрдые мышцы спины, заметные бицепсы. Было видно, что ещё до появления Кира опекун много времени проводил в спортзале, хотя, судя по тому, что видел Кир, чаще он тренировался дома. Он коснулся взглядом линии позвоночника, скользнул вниз, не успев себя остановить. Внезапная, пришедшая из ниоткуда, кристально ясная мысль: обнять. Подойти и обнять сзади, прижаться к этой спине, почувствовать тепло, запах…       Псих ненормальный. Просто ёбнутый.       Опекун обернулся. То ли услышал, хотя Кир стоял, не шевелясь, то ли заметил боковым зрением. Кир поспешно собрался, натянул маску безразличия, как будто Герман мог понять по лицу, о чём он думал. — Ты вовремя. Иди мой руки, всё готово уже.       Кир лишь кивнул и угукнул. По пути в свою комнату (охренеть, у него наконец-то была своя комната!) он думал о том, как во взгляде опекуна при виде него зажёгся огонёк беспокойства и какого-то напряжения. Тот, с которым Герман смотрел на Кира всегда.       А ещё он понял, что попался в ловушку. Ужинать за одним столом с Германом каждый раз было непросто. Они никогда не знали, о чём говорить. Опекун всякий раз старался завести беседу, но все его попытки разбивались об односложные ответы Кира. Первые две недели после переезда в квартиру Германа он отказывался есть за одним столом и делал это либо у себя за закрытой дверью, либо тогда, когда его не было дома. Они жили вместе второй месяц, но напряжение в воздухе не ослабевало. Да и с чего бы? Реальная жизнь — совсем не сопливая детская сказка, подобные которым воспитатели кормили мелких в детдоме. Да и самому Киру наверняка что-то такое читали, когда он ещё пешком под стол ходил. Мама или… Герман. Наверное. Он не помнил.       Переодевшись в домашнюю футболку и шорты, Кир отклеил с коленок пластыри, помыл руки и вернулся на кухню. На столе уже стояло блюдце с порезанными огурцами и помидорами, а на месте Кира — тарелка с дымящейся картошкой и вчерашним тушёным мясом. Пока он усаживался за квадратный стол, за которым они едва умещались вдвоём (Герман всё собирался его выкинуть и купить нормальный), опекун подложил ему ещё картошки. — Ешь. Всё домашнее, не то что эти ваши фастфуды.       Кир слегка усмехнулся про себя. В чём-то Герман был похож на детдомовских воспиталок.       Опекун сел рядом, начал жевать. Какое-то время они молча работали челюстями, не глядя друг на друга в вязкой от недосказанности тишине. Киру было неуютно. В теле начала пробуждаться дребезжащая тревога. Сейчас начнётся. — Ну, чем занимался сегодня?       Ну вот. Началось. Он поковырял вилкой в кармане, оттягивая время. Врать пока было без надобности, да и не хотелось. — На гитаре играл. На улице.       Это было правдой. От нескольких часов практически беспрерывной игры до сих пор побаливали пальцы. Даже если Герман удивился новой информации о нём, то не показал этого. — Деньги зарабатывал? — Угу. — А гитару где взял? — У знакомого. — Который скейт даёт?       Запомнил, надо же. — Угу. — Он тебе просто так гитару дал? — Не. В аренду сдаёт. — Сдаёт? Значит, ты часто у него её берёшь? — Когда как. В хорошую погоду часто.       Герман помолчал, поскрёб щёки, заросшие тёмной щетиной. Кир дотянулся до бутылки кетчупа и полил им картошку, захрустел огурцом. Тревога по-прежнему чесалась внутри. — Получается, часть того, что заработаешь, отдаёшь ему? — Угу. — Кир начал раздражаться. Он что, на допросе? Нахер Герману всё это знать? — А на что зарабатываешь? Копишь на что-то? — Скейт хочу, — неохотно ответил Кир. — Наушники нормальные. Гитару. Ноутбук. Ну и там всякое по мелочи.       Ага. Сигареты, например. Но об этом Герману знать совсем необязательно.       На этом вопросы, слава богу, закончились. С одной стороны, Кир был этому рад. С другой, его так и тянуло поговорить с опекуном. Не важно, о чём, просто поговорить. Зачастую приходилось сдерживать себя: в присутствии Германа язык развязывался сам собой, несмотря на предупреждающее мигание тревожной сирены в голове: ему нельзя доверять! Никому нельзя! Но ему — в первую очередь!       Как же всё, твою мать, сложно. — Молодец, что сам зарабатываешь, — сказал Герман — видимо, просто чтобы хоть что-то сказать. — Но про учёбу не забывай. Экзамены через год, сам знаешь.       Кир едва сдержался, чтобы не закатить глаза. Ну понятно, Герман вспомнил, что он, вообще-то, родитель, и сел на всеми любимого родительского конька. Все эти взрослые твердят одно и то же. Как будто сраные экзамены, до которых ему не было дела, это единственное, что имело значение. Какой бред. Сейчас, скорее всего, начнётся чтение лекций. По привычке Кир потёр шрам на левой стороне лица, готовый слушать разглагольствования о важности учёбы. — Этот шрам… Откуда?       Кир замер. Вот уж чего-чего он не ожидал услышать. Покосился на Германа, как обычно, избегая прямого взгляда. Настороженность внутри подняла голову выше. А опекун — нет, отец — уже протянул руку к его лицу. Первым же желанием было резко отстраниться, ударить по этой руке. Не успел: тёплая сухая ладонь легла на щёку, накрыла шрам, тянувшийся от виска до самого уголка рта. Подушечка пальца погладила прямо по рубцу. Нежно. Так нежно, что что-то внутри откликнулось болью. Вся привычная оборона Кира мгновенно посыпалась карточным домиком. До чего же легко его сломать. Как был сопляком, так и остался. — Это кто-то, да? — негромко спросил Герман. Сразу задал правильный вопрос. Второй раз выстрелил наугад — и попал в десятку. Прямо Киру в сердце. А он сам всё сидел, как дурак, и не мог ничего ни сказать, ни сделать. Только прислушивался к всё нараставшей внутренней дрожи.       Ещё был гнев, алым дымным вихрем взвившийся из глубины. Гнев требовал оттолкнуть руку Германа и заорать: «Не трогай меня! Если бы не ты, этого бы не случилось! Ничего бы не случилось! Трус!»       Какая-то часть Кира, охваченная гневом, хотела этого. В другой момент он бы обязательно бросил эти слова отцу в лицо, чтобы увидеть, как его всегда невозмутимое лицо кривится от стыда, и насладиться этим. Но он не смог. Не тогда, когда в серых глазах Германа сверкал холодный хрусталь неподдельной печали. — Прости, — сказал отец, и его голос прозвучал более хрипло, чем обычно. — Прости, что не защитил тебя от этого.       Это было как получить под дых в драке: так же внезапно, так же больно. Паника распирала череп, выла тревожной сиреной: не смей, не поддавайся! Это ловушка, ты же знаешь! Ему нельзя верить! Беги, беги от него! Слова взрывались в голове, причиняя боль. Ребёнок внутри захлёбывался рыданиями, тянул к Герману руки, эгоистично требуя, чтобы ему дали то, что он так сильно желал. Семью. Отца. Любовь. Любовь, которой он жаждал и боялся больше всего на свете.       Это было так больно, что внутренняя дрожь превратилась во внешнюю, а глаза начало жечь солью. Картинка предательски расплывалась. Герман заметил: зашевелился, подался ближе. — Кир…       Кир отъехал на стуле назад так резко, что тот заскрипел. Тепло руки опекуна исчезло. Не глядя на него, он поднялся с места и вышел из-за стола, отшвырнув вилку. Та возмущённо звякнула. — Спасибо за еду, — со всем возможным ядом произнёс Кир и шагнул к выходу с кухни. — Ты не доел. — Больше не хочу. — Кир!       Герман окликнул его снова, но он не ответил. Как мог, быстро скрылся в своей комнате. Слышал, как опекун приблизился к двери, молча помялся перед ней и ушёл. Кир был рад этому. Или нет. И да, и нет.       Как же он, блядь, устал. Больше всего — от самого себя.

***

      Герман был до чёртиков зол. День не задался с самого утра: измотанный ночными думами о Кирилле, он проспал всё на свете и теперь безбожно опаздывал на работу. Он терпеть не мог опаздывать и от этого злился ещё сильнее. Из-за спешки он даже не успел покурить. Утренний кофе, без которого Герман не чувствовал себя живым, больно обжёг язык. И, конечно, в довершение всего на улице зарядил майский ливень, а он понятия не имел, в какую задницу засунул зонт. Самое то — тащиться под дождём на остановку, пока машина в сервисе. Плюнув, Герман решил не заморачиваться и вызвать такси. Уходя, он заглянул в комнату сына, но того уже не было. Куда он мог умотать с утра пораньше, если в школу не надо из-за праздников? Кир не особенно любил ранние подъёмы. Во сколько же он встал? Да ещё так тихо, что Герман ничего не услышал. «Ты где? Куда пошёл?» — написал он ему.       Только в середине рабочего дня, когда пришлось мотаться по городу по делам, Герман вспомнил, что так и не получил от сына ответа. Херовый из него отец. Сообщение оставалось непрочитанным. Переставший было дождь закапал снова, и Герман поспешно нырнул в каменную кишку оживлённого пешеходного перехода, чтобы позвонить Киру и второй раз за день вызвать такси. Уже пора бить тревогу или ещё рано, учитывая, что сын всегда крайне неохотно отвечал на звонки? Зачем он ему только телефон дарил… С его-то характером Кир мог выкинуть что угодно: сбежать из дома, нарваться на каких-нибудь гопников или болтаться по опасным местам типа заброшек, не отвечая на звонки из принципа. Из-за тупого подросткового бараньего упрямства, которое выводило Германа из себя.       Не то чтобы он ждал, что с Кириллом будет легко, особенно в таком остро-чувствительном возрасте, как шестнадцать лет. Ни секунды не ждал. В тупик ставило другое: он понятия не имел, как с ним общаться. Видимо, правильно говорят: что посеешь, то и пожнёшь. В конце концов, это ведь он во всём виноват.       Мысли обо всём этом кружились в голове, как чаинки в заварнике, пока Герман спускался в переход и рылся в контактах в поисках номера сына. До него долетел запах кофе и жирной сладкой выпечки из одного из киосков, а следом за ними — переливы гитарных струн и звук смутно знакомого голоса.

«Когда придут забирать на небо Или отправить в ад, Я остался ещё на земле бы, Наконец-то поднять свой флаг. И над Кремлём, Пентагоном, Рейхстагом Я буду размахивать флагом, Они решат, что это атака, А мне уже не надо ничего!»

      Герман поднял голову, заметался взглядом. Туда-сюда сновали люди. С одной стороны туннеля пешеходного перехода тянулся ряд киосков: кофе с собой, женская одежда класса «колхоз плюс», техника типа батареек и палёных наушников, а также почему-то церковная лавка. С другой стороны — голая стена, кое-где исписанная похабщиной. У этой стены аккурат посередине перехода стояла невысокая худощавая фигура с гитарой наперевес, в которой Герман безошибочно узнал Кирилла. У его ног прямо на заплёванном грязном асфальте лежал мягкий раскрытый (и практически пустой, если не считать пригоршню мелочи) чехол для гитары. Нашёлся, голубчик. Герман аж почувствовал, как у него отлегло. Пару секунд он смотрел на сына, но, опомнившись, отступил за один из каменных столбов, подпиравших остов перехода, чтобы смотреть уже оттуда. Бледный, но заметный шрам, пропоровший всю щёку, тёмные, казавшиеся чёрными, как у самого Германа, волосы, связанные в маленький хвостик, проколотое ухо, синяки под глазами. Толстовка с капюшоном, кеды и проткнутые булавками джинсы, всё тёмных цветов, с какими-то аляповатыми рисунками, надписями и потёками краски. Даже песня («Агата Кристи», кажется?) была выбрана Кириллу под стать — вызов так и сквозил в каждой строчке.

«Когда придут забирать на небо Или отправить в ад, Я остался ещё на земле бы, Показать всему миру фак! И над Кремлём, Пентагоном, Рейхстагом Я буду размахивать флагом И радовать всех своим факом, Мне больше уже не надо ничего!»

      Кир как будто кричал это всему миру, бросал ему в лицо. Герман видел, с какой энергией он бил по струнам, с каким воодушевлением пел. Похоже, ему это по-настоящему нравилось. Гордый, дерзкий, как все подростки, смертельно уставший. Такой одинокий. Сердце Германа одновременно щемило жалостью и наполняло чем-то, крайне похожим на гордость за то, что у него, оказывается, такой талантливый сын.       Только он сам не имел к его заслугам никакого отношения. Потому что последние одиннадцать лет он, Герман, отсутствовал в жизни этого мальчика вместо того, чтобы быть с ним рядом. И этого уже никак не исправить.       Он был не готов становиться отцом. Был не готов к женитьбе. Слишком молод, слишком влюблён в Аню, мать Кирилла. Банальная скучная история, коих миллионы. Он правда думал, что справится. Стерпится-слюбится, так говорят? Не вышло. Чем больше рос Кирилл, тем скорее отношения с Аней расползались на старые тряпки. После развода он превратился в «воскресного папу» и был им до тех пор, пока не исчез из жизни бывшей жены и сына насовсем. И только тогда, к стыду своему, почувствовал, что снова начал радоваться жизни. А теперь, спустя одиннадцать лет после последней встречи с Кириллом, вон оно всё как обернулось…       Странно. Этот мальчик — его сын, но у Германа плохо соотносились ощущения от присутствия в квартире этого взрослого, совсем чужого Кира с воспоминаниями о том, как он качал на руках Кира маленького, круглолицего, умещавшегося в отцовских ладонях, с огромными тёмными глазами-пуговицами, шумно ворчавшего, когда его кормили. Тот Кирилл был маленьким, маленьким и беззащитным. Засыпал у Германа на груди, смотрел на него своими большими глазами, не моргая. Следил за соской и тянул к ней руки, а если вместо соски был отцовский палец, то старался засунуть в рот хотя бы его.       Кем он был на самом деле, его сын? Его ребёнок, его плоть и кровь, но при этом абсолютно чужой, сформировавшийся человек?       После короткой паузы Кирилл затянул новую песню, которой Герман не знал. Видимо, что-то из современного. Он всё так же стоял, забыв о делах, оперевшись плечом на столб и вспоминал, как увидел его впервые. Окровавленный после драки нос, выцветшая, далеко не новая одежда, взгляд наглый и нетерпеливый, совершенно не вызывающий сочувствия. Всё в Кире было пронизано каким-то неуютным сиротством, как бы он ни старался продемонстрировать всем своим видом, что ему на всё плевать. Герману хватило одного взгляда на него, чтобы понять: внутри этого маленького, не взрослого ещё человека очень много боли. Он был его отцом. И был обязан сделать всё, чтобы эту боль унять. Даже если этот груз тяжело ложился на плечи.       Любил ли он Кира вообще? Любил ли так, как отец должен любить сына? На этот вопрос ответа у него тоже не было.       Ещё какое-то время Герман просто стоял и слушал, как пел его сын. А потом отлепился от столба и зашагал вверх по лестнице обратно на поверхность, так и не вызвав такси.       Он понятия не имел, как наладить с Киром контакт. Но, кажется, у него появилась идея.

***

      С того случая на кухне прошла неделя. За эту неделю они с Германом практически не пересекались: когда он уходил на работу, Кир уже убегал в школу либо спал, если нужно было не к первому уроку. А вечером опекун возвращался поздно, когда уже темнело, и Кирилл скрывался в убежище своей комнаты. Он был рад, что общение с Германом свелось к минимуму. Так было легче.       Но сегодня всё было иначе. Он вернулся с прогулки в гордом одиночестве не слишком поздно, вечер только начинался. Каково же было разочарование Кира, когда он из коридора увидел Германа. Тот сидел на диване в гостиной с ноутбуком на коленях, вольготно вытянув длинные ноги и водрузив на нос прямоугольные очки в чёрной оправе. Какая-то частица мозга зафиксировала мысль о том, что очки ему, вообще-то, чертовски шли. Но это сейчас было не важно. Какого хрена он не на работе? Без Германа было спокойнее. По крайней мере, в последнее время. Вымещая раздражение и разочарование, Кир громко сбросил рюкзак на пол. Привлечённый звуком, опекун поднял голову от ноутбука и посмотрел на него через стёкла очков. — Привет. Как день прошёл?       «Как день прошёл». Германовская версия вопроса «как дела в школе?», самого тупого и шаблонного вопроса на свете. Кир демонстративно закатил глаза, но опекун то ли не заметил, то ли предпочёл не заметить. — Нормально. — Ты голоден? Ещё остались макароны по-флотски. Ну или можно пельмени сварить, на худой конец. — Не хочу есть, — отрезал Кир и шмыгнул в свою комнату, предвосхищая новые вопросы.       Он собирался переодеться, но застыл, увидев, что лежало на кровати. Это была гитара. Чёрная акустическая шестиструнная гитара. Судя по её виду, абсолютно новая. Даже мягкий тканевый чехол примостился рядом. Лежали они так, будто находились здесь уже вечность. Как будто здесь им было самое место.       С замиранием сердца Кир приблизился к кровати, тронул гитарные струны. Те тихо запели, будто здороваясь с новым хозяином. Гладкий чёрный корпус, ещё не заляпанный следами пальцев, поблёскивал в лучах солнца, падавших из окна. Кир обхватил инструмент за гриф, повертел, взвесил. Всё внутри замирало. Как будто он держал в руках ожившую мечту.       Это его гитара. Теперь по-настоящему его. Больше не нужно бояться, что кто-нибудь её сопрёт, возьмёт без разрешения. Или вовсе расхерачит, как это сделал мудак Силантьев. Эту гитару он уже не достанет. Никто не достанет.       Но стоило подумать о том, что на самом деле значила эта гитара, как вся радость, всё восхищение испарились. Их сменил гнев, да такой, что резко захотелось разбить её ударом об пол, как рок-музыканты на концертах. На секунду Кир возненавидел эту гитару, напоминание обо всём, чего у него не было и уже не будет. Но она тут точно была не виновата. Схватив её покрепче, он пулей вылетел в гостиную. Герман всё так же сидел на диване с ноутбуком. — Это что? — требовательно вопросил Кир, на вытянутой руке демонстрируя ему гитару. Опекун отодвинул ноутбук, выдержал паузу. Будто раздумывал над ответом. Его голос оставался таким же спокойным, как обычно. — А сам как думаешь?       Кир подавился возмущением. Он ещё в игры играть тут собрался? — Я тебе вопрос задаю! Зачем это? — он снова встряхнул инструмент в руке, впрочем, вполне аккуратно. Герман поскрёб щетину на лице с таким звуком, как будто это была наждачная бумага. — Ты хотел гитару. Я решил её тебе подарить. — Думаешь, я в это поверю? — бросил Кир. — Это ты так вину заглаживаешь? Купить меня решил? Не выйдет. Я не детсадовец, которого можно задобрить подарками. Или что, совесть проснулась? В семью решил поиграть?       Взгляд Германа стал жёстким. Голос — наверное, впервые на памяти Кира — тоже. — Следи за языком. Что бы между нами ни произошло, я твой отец. Неуважение я терпеть не собираюсь. Не забывай, с кем говоришь.       «Да пошёл ты нахер!» — рвалось с языка, но неожиданно для самого себя Кирилл промолчал. Гнев угас так же быстро, как и вспыхнул, оставив после себя кучку пепла и почему-то грусть. Защипало глаза, и он быстро заморгал. Да почему, почему ему в последнее время постоянно хочется реветь?.. Почему он такой нытик? Кир сглотнул, уставился в пол. Гитара немного оттягивала руку. Голос Германа снова стал спокойным. — Я просто хотел… сделать тебе приятное. Других причин нет. Можешь не искать.       Кир набрался смелости и посмотрел отцу в лицо, ища там ответ. Тот уже снял очки, повесил их за дужку на воротник домашней футболки. Его взгляд был прямым и открытым. Но можно ли ему верить? — Я тебе не верю.       Герман неуверенно повёл плечом. Выражение его лица не изменилось ни на йоту. — Решил взять чёрную, потому что тебе вроде нравится всё тёмное.       Кир обхватил гитару бережнее. Она-то, в конце концов, ни в чём не виновата. — Угу. — Сыграешь что-нибудь?       Он поднял голову и снова посмотрел на отца. Он что, серьёзно? — Что? — Сыграй для меня. Что захочешь, — попросил Герман. — Хочу послушать. Заодно опробуешь.       От волнения зачастило сердце. Играть специально для кого-то, а не для безликой толпы, Киру доводилось крайне редко. Поколебавшись, он сел на противоположный конец дивана, подальше от отца. Устроил гитару поудобнее, пробежался пальцами по струнам, подкрутил колки, настраивая. Всё время он чувствовал на себе взгляд Германа, что немного нервировало. Но всё равно… почему-то было почти приятно. Почти. Как отец и хотел.       Собравшись с духом, Кир начал играть. А Герман слушал и не мешал.       Почему-то вдруг вспомнилась рандомная то ли психологическая статья, то ли притча, на которую он наткнулся в Инете, может, полгода назад. В ней говорилось, что между двумя людьми, которые хотят наладить отношения друг с другом, всегда лежит десять шагов. Каждый должен сделать по пять, чтобы встретиться посередине. А если второй человек не делает шагов навстречу, говорилось в той статье, стоит разворачиваться и уходить.       Интересно, сколько шагов Герман уже сделал ему навстречу?       Кир не знал, что из этого получится, и получится ли что-то вообще. Но, наверное, теперь он был готов попробовать сделать свой первый шаг.