Десять шагов

— Ну и где ты шлялся?       Герман застыл в коридоре. Стоял, скрестив руки на груди и оперевшись плечом на косяк. Поза превосходства, поза того, кто знает, что прав, в отличие от оппонента. Кир едва успел войти в квартиру, но уже почувствовал себя в ловушке. Захотелось сжаться, стать как можно меньше и незаметнее, укрыться от стального взгляда Германа, нанизывавшего его на лезвие невидимого меча. Глаза отца были такими же, как тот самый Дамоклов меч, зависший сейчас над Киром. Как опасные лезвия, которые он прятал в рюкзаке, как его нож-бабочка: серая сталь. Холодная и опасная.       Мысли лихорадочно закружились в черепушке. Он уже знает? В чём собирается уличить? Соврать и попытаться спастись или признать поражение и надеяться на смягчение наказания? Думать времени не было, каждая секунда промедления автоматически делала Кира виноватым. Спокойно. Только спокойно. — В школе, — буркнул он, потому что нужно было что-то сказать. Сбросил рюкзак на пол и потянулся расстегнуть толстовку. Сентябрь, похоже, решил стать четвёртым летним месяцем. — Мало того, что прогуливаешь, ещё и врёшь.       Всё. Кир почти услышал звук невидимой гильотины. Классука — иначе не назовёшь — уже успела настучать. Испугавшись, душа юркнула куда-то в пятки. Холодом голоса Германа можно было заморозить все деревья и дома в округе. Нужно было посмотреть в эти глаза, серые и холодные, как грязный февральский лёд. Показать, что он его не боится и не позволит себя воспитывать. Но не было сил. Только не после вчерашнего срыва, перемотавшего его туда-сюда, как на американских горках. — Только новый учебный год начался, а ты опять за старое? Ты обещал, что этого не повторится!       Обещал. А что ему оставалось? — Ты чем думаешь вообще? У тебя ЕГЭ через два года, в курсе? Если не собираешься сдавать, нахер вообще в десятый пошёл? Удивительно, что тебя вообще приняли с такими оценками!       Опять. Опять то же самое. Повышающийся голос Германа больно царапал по нервам, как ногтями по стеклу. Слишком громко, слишком много шума вокруг. Даже в его собственной голове. Хотелось закрыть уши руками. Кир сцепил зубы. Какого хуя он должен вот это всё терпеть? — Не ори на меня! — Ещё даже не начал! И не вздумай мне указывать! Я твой отец и буду делать то, что считаю нужным, понял? — Надо же, вспомнил спустя дохера лет! Чувство вины взыграло? — плюнул ядом Кир, наконец подняв на Германа глаза. Его единственная козырная карта, единственный способ защиты, который он не стеснялся каждый раз пускать в ход, как отравленный дротик. Что-то тёмное и злобное внутри искривляло его губы в насмешливую злорадную ухмылку всегда, когда он видел, как действовали на отца — опекуна — эти слова. Ему становилось больно. Кир был рад этому. Почему он один должен страдать?       Боль в глазах Германа, похожих на осколки айсберга, мелькнула и тут же скрылась за толстым слоем серого льда. Впрочем, он быстро начал трескаться, и через него проглядывало адское пламя гнева. Оно обрушилось на Кира, как только отец открыл рот. — А ты думал, я тебе позволю хернёй страдать и в жопу дуть буду? Раз живёшь со мной, жить будешь по моим правилам, потому что теперь я за тебя отвечаю! Если ты не врубаешься, что должен учиться, так я тебе растолкую так, чтобы понял! Знаешь, как мой отец говорил? Не можешь — научим, не хочешь — заставим! И я, как видишь, нормальным вырос, и для тебя того же хочу!       Ложь. Кого он надеялся обмануть, себя или Кира? Отвечать не было ни сил, ни желания. Слова и громкий голос давили прессом, гася последние искры сопротивления.       Пожалуйста. Пожалуйста, пусть он заткнётся. — Целыми днями либо шароёбишься где-то, либо торчишь у себя, даже поздороваться не выйдешь! Ладно в детдоме, я всё понимаю, но теперь-то что? Мог бы хотя бы быть благодарным, что тебя забрали! О чём ты только думаешь? Ведёшь себя как пациент психушки!       Тело затрясло. Слова резали так же больно, как опасные лезвия. Слова разорвали Киру горло, и он не мог произнести ничего в свою защиту. Да и зачем? Кто здесь оценит и услышит его чувства? Слова разорвали его на части, вскрывая заживающие раны, пока он вновь не начал истекать невидимой кровью. «Слова больней железа и огня, и через год всё так же мучают меня», — пели Lumen. Слёзы сдавили разорванное окровавленное горло. Неужели Герман не видит, как ему больно? Он же его отец, тот, кого Кир должен был называть священным, волшебным словом «папа»! Неужели это ничего не значит? Неужели он не может почувствовать, что убивает его?!       Пожалуйста, пожалуйста, пусть он замолчит!       Герман не молчал. Продолжал метать копья слов без остановки. Кир больше не мог это выносить. Нервы лопались гитарными струнами. Невыносимо. Бежать, нужно бежать! Это единственное, что может спасти его! Зажмурившись и зажав уши руками, он толкнул входную дверь плечом, как тараном, вылетел в подъезд и помчался вниз по лестнице. Быстрее, быстрее! Эхо голоса отца догоняло его по стенам, даже показалось, что он бежит следом. Ещё быстрее, только бы оторваться от него!       Кир распахнул подъездную дверь таким мощным пинком, что волна отдачи прокатилась по всей ноге. Ветер схватил дверь и мощно шарахнул о стену, ударил по лицу, сердито закружил вокруг. Капли дождя дробью посыпались на голову и плечи. Гроза, которой он ждал, всё-таки разразилась. Он распахнул рот, чтобы вдохнуть воздуха, но вместо этого из него вдруг вырвалось непрошеное рыдание. Такое же, как ночью, удушенное подушкой. Он едва-едва начал очухиваться после вчерашнего, а тут новая порция. Почему? Почему снова и снова становится так плохо? Потому что пришла осень, а вместе с ней и знакомое желание повеситься или застрелиться, такое же, как каждый год? Когда это закончится? Или оно закончится вместе с ним, когда он не выдержит шквала чувств, что держали его под руки столько, сколько он себя помнил? Боль, разрывающая грудь, ломающая кости в труху, вырывающая органы один за другим без жалости и милосердия. Боль и одиночество. Как можно это выносить? Как можно жить, когда у тебя внутри такое? Как можно это выносить и не сходить с ума?       Слабак. Ничтожный слабак. Как бы Кир ни старался стать сильнее, рано или поздно снова срывался в позорные истерики. Слава яйцам, ещё хватало сил скрывать их от окружающих. Но всё равно он уже не в том возрасте, когда такое позволительно. Как же мерзко, когда тянет блевать от самого себя, от собственной никчемности и слабости. Слёзы застилали глаза. Кир прислонился спиной к холодной стене подъезда и позволил себе плакать в голос. Всё равно из-за ветра ничего не слышно. Дождь и ветер рвали его на части, и боль вместе с ними.       «Я тебя вообще не понимаю!»       Он сам себя не понимал.       «Ведёшь себя как пациент психушки!»       Может, ему там самое место. Только слышать это от собственного отца было вдвойне хуже.       Всё оказалось совсем не как в сказках, которые Кир так любил с самого мелкого возраста. Добрых сказках, которые ему читала мама. А чего он ожидал? Жизнь, как это обычно бывает, с хрустом ломала его фантазии об колено. Почему он решил, что жизнь с отцом будет другой? С какой радости подумал, что это шанс на что-то лучшее? С таким мусором, как он, не бывает ничего хорошего. Всхлипывая и накинув на голову капюшон толстовки, Кир побрёл куда-то, сам не зная куда, продуваемый всеми ветрами и облитый дождём. Таким сильным, будто его чувства вырвались наружу и обрели осязаемую форму, повлияв на погоду. Вспомнилась древняя ванильная фразочка из интернетов: «Люблю дождь, в нём можно спрятать свои слёзы». Кто бы знал, что он окажется на месте её автора. Были бы силы, сам над собой поржал. Сил не было.       Кир шёл по тротуару, опустив руки вдоль тела и глядя под ноги, как зомби из какого-то второсортного ужастика. Ветер бил и толкал его. Насрать на дождь, на то, что он весь мокрый, на косые взгляды спешивших мимо людей. Насрать на всё. Что ему какой-то дождь, когда внутри снова и снова взрывается вулкан боли? И бушует океан одиночества. Это даже в мыслях звучало жалко.       Пусть ударит молния и убьёт его. Пожалуйста, пожалуйста…       Мимо промчалась машина, угодив колесом прямо в лужу. Слёзы застилали глаза, и Кир не успел отойти. Грязная вода тут же оказалась на чёрных джинсах и без того промокших, видавших виды кедах. — Заебись, блядь! Спасибо, нахуй! — заорал он, показав фак машине вслед. Ну почему это всё вечно происходит с ним?! От души пнув картонный стаканчик из-под кофе и глотая слёзы, он зашагал дальше.       Кир не знал, сколько так шёл и куда. А куда ему деться? Денег нет, пойти не к кому. Был, конечно, Вик и, возможно, Макс, но нельзя позволять им видеть его в таком виде и состоянии. Никому нельзя. Проще сдохнуть со стыда. Или просто сдохнуть.       Эмоциональная буря начала стихать вместе с внешней. Дождь капал всё тише и слабее, как будто выдохся так же, как сам Кир. Мокрая одежда неприятно липла к телу, особенно отяжелевшие от воды джинсы. Он поднял голову во влажном капюшоне толстовки и огляделся. Не так уж далеко ушёл, оказался всего-то в нескольких кварталах от дома Германа. А теперь очутился в капкане между двух серых, безликих девятиэтажек, через каменные тела которых просачивался тёплый жёлтый свет электрических лампочек. Свет чужих квартир, где жили любящие друг друга люди. Люди, которым не было никакого дела до Кирилла Северина. Свет, которым ему не согреться.       Между этих домов расположился заставленный машинами двор, а на нём — детская площадка, окружённая разноцветным кованым заборчиком. Всё как обычно: горка, песочница, двое качелей, две скамейки. На площадке, ясное дело, никого не было. Без детей она казалась какой-то осиротевшей. Кир пошлёпал по лужам прямо к ней, плюхнулся прямо на совершенно мокрую скамейку, покрытую местами облупившейся жёлтой краской. Под задницей тут же стало мокро. Плевать. Шторм стих и унёс с собой всё, включая хоть какое-то небезразличие к себе.       Кир порылся в карманах в поисках сигарет. Ничего. А, точно. Сам же засунул их в рюкзак, поглубже, к лезвиям, чтобы Герман не спалил. В карманах нашёлся только телефон. Он бросил взгляд на экран. Несколько пропущенных от опекуна. Кир перевёл телефон в режим полёта, повозился, подключая к нему наушники, всё так же болтавшиеся на шее. Задрали эти провода, неудобно и немодно. Хоть вешайся на них.       Без наушников и музыки Кир чувствовал себя каким-то голым, беззащитным, поэтому всегда носил их с собой. Они были его бронёй, защищающей от мира. А сейчас он остался совсем один. Впрочем, он всегда был один. Всегда, после того, как мама… В голове тут же вспыхнул автомобильный знак «стоп». Нельзя позволять машине мыслей ехать дальше. Проезда нет. Он поскорее вставил наушники в уши и включил случайный выбор.

«Салют! Держись! Иди метками, В метро течёт жизнь ветками. Домой один, попал крепко ты, И у тебя нет… Ничего, кроме дождя… Никого, кроме тебя… Ничего, кроме дождя… Никого, кроме тебя…»

      Какая блядская ирония.       Кир немного съехал спиной вниз по спинке скамейки, положил на неё голову. Редкие капли с деревьев падали на лицо. Серое небо хмурилось бровями-тучами и смотрело так же безразлично, как всегда. Впору представить себя главным героем какого-то клипа или фильма с охуенно подходящим саундтреком. Только если это фильм про его жизнь, то он очень, очень херовый.       Одно верно: у Кира не было ничего, кроме дождя. И никого, кроме себя.

«Расставив знаки препинания, Судьба опять на задании. Закрасив лица и здания, Не оставив тебе… Ничего, кроме дождя… Никого, кроме тебя… Ничего, кроме дождя… Никого, кроме тебя…»

      Герман звонил, когда Кир убежал. Звонил. Значило ли это что-то, кроме опасений за собственную шкуру в случае, если с Киром что-то случится? С тех пор, как они жили вместе, война для него не закончилась. Просто видоизменилась и продолжилась — в другом ключе. Если в детдоме воевать приходилось с целым штатом воспиталок, Силантьевым и его бандой, то теперь с собственным отцом. Кир не знал, что хуже.       Как же он устал. Так, что хотелось по-детски рыдать от бессилия. Только он не имел права на такую слабость.       Он хотел бы сойти с ума. Стать ничего не соображающим, пускающим слюни овощем, запертым в комнате с мягкими стенами. Всё, что угодно, лишь бы больше не чувствовать всё это. Так было бы лучше для всех. Включая его самого. И Германа, конечно, тоже.       Телефон печально пикнул, и музыка смолкла. Какого хрена? Кир достал его из заднего кармана джинсов, взглянул на экран. Тот зажёгся лишь для того, чтобы показать красный индикатор пустой батареи. Послушал музыку, бля. Сунул смартфон обратно и вздохнул. Он-то думал, что этот день хуже стать не может. Хотя детдом давно научил: хуже может быть всегда.       Тело ощутимо продрогло, настолько, что начало слабо дрожать. Даже зубы слегка застучали. Сидеть дальше на мокрой скамейке не имело смысла. Но куда деваться? Не плестись же обратно к Герману, как пёс с поджатым хвостом, и снова выслушивать потоки словесного дерьма? Ну нахуй. Хотя он действительно замёрз. Да и есть хотелось. Кир со вздохом поднялся со скамейки, чувствуя, как мокрые джинсы липли к заднице, как вдруг услышал какой-то писк. Он огляделся по сторонам. Никого, только метрах в двадцати ползла мимо какая-то бабулька. Писк повторился, и прозвучал он где-то совсем рядом. Кир обошёл вокруг скамейки, заглянул под неё. Ничего, только какой-то комок чёрного мусора. Скомканный пакет, что ли.       Снова писк. То, что он принял за мусор, оказалось котёнком. Маленьким чёрным котёнком, сжавшимся в комок от холода, с шерстью, слипшейся в мокрые иголочки. Не совсем мелкий, но и на подростка не похож. Заметив Кира, он снова издал писк — что-то среднее между «ми» и «мя». — Ты что тут один делаешь? А мамка твоя где? — Ми! — ответил котёнок. Он был немного похож на Чмоню из мема. Кир присел на корточки и протянул ладонь. — Не бойся. Не трону.       Зверёк сначала слегка попятился от протянутой руки, но потом обнюхал, попытался лизнуть шершавым язычком. — Сорян, еды нет.       Котёнок деловито приблизился, слегка неуверенно переступая с лапы на лапу, и принялся нюхать подошвы кедов Кира. Он аккуратно погладил зверька по мокрой спине, снова огляделся в поисках других кошек или щелей, ведущих в подвал, где они могли бы прятаться. Ничего. Не могла же мама-кошка оставить его тут одного? Если она вообще была. Может, у него не было мамы, как у самого Кира. Как этот мелкий тут оказался? При взгляде на него вспоминался рассказ Хэмингуэя «Кошка под дождём». Он взял котёнка на руки, посмотрел. Тот уставился на него круглыми глазами. Серыми, как у Германа. Совсем невдуплёныш. Погибнет один. Такой же одинокий и несчастный, как сам Кир. — Блин, чё ж делать-то с тобой…       Кажется, он знал ответ с первой же секунды.

***

— Ты когда научишься отвечать на…       Распахнувший дверь Герман замолк, оглядел мокрого Кира с ног до головы. Взгляд остановился на котёнке в колыбели рук, прижимавших его к груди. Опекун смотрел то на котёнка, то на Кира. Потом опять на котёнка, и снова на Кира. В другой момент он бы поржал с того, как опекун стал похож на только что проснувшуюся сову, да ещё в этих его очках для чтения. — Только не ори. Он под скамейкой сидел, один.       Герман поджал губы, помолчал ещё. — Может, ты его у матери отнял. — Не было там никаких кошек, — процедил Кир. — Я проверил. Даже жильцов спросил.        Это было правдой. Герман продолжал сверлить взглядом то его, то котёнка. Он что, специально? — Заходите. Разбёремся.       Голос его прозвучал как-то устало. Как будто опекун сдался. Кажется, очередной скандал откладывался на неопределённый срок. Кир зашёл в квартиру. Герман закрыл за ним дверь и осторожно забрал котёнка. — В душ иди. Ещё лечить тебя не хватало.       Часть его захотела сказать что-то язвительное, но он не стал. Ни сил, ни желания снова сраться не было. Забрав из комнаты чистую домашнюю одежду, Кир поспешил в ванную.       Он нежился под водой до тех пор, пока не почувствовал, что согрелись даже кости. Мокрые волосы сосульками свисали на плечи, когда Кир вошёл в гостиную в поисках котёнка и опекуна. Герман сидел на ковре, скрестив ноги, и смотрел, как котёнок, сидевший на растеленном по полу жёлтом полотенце, пил воду из блюдца. Кир сел напротив, но ни тот, ни другой его словно не заметили. — Он же есть наверняка хочет. Что ты ему ничего не дал? Жалко, что ли?       Герман продолжал наблюдать за котёнком так, будто в жизни не видел ничего интереснее. — Нельзя кошкам человечью еду. Тем более маленьким. Доставку заказал, корм принесут, — угрюмо ответил он, но этот ответ был больше похож на обычное ворчание, чем на сдерживаемый гнев.       Некоторое время тишину нарушал только звук лаканья. — Прости. Я не… не считаю тебя пациентом психбольницы.       По интонации голоса отца ничего нельзя было понять, кроме того, что эти слова дались ему непросто. Они даже не смотрели друг на друга, только на котёнка. Кир ничего не сказал. Слишком устал, чтобы что-то говорить и чувствовать. Вопрос о дальнейшей судьбе найдёныша висел в воздухе, но он не рискнул его задавать прямо. Нужно было как-то по-другому. — Его к ветеринару надо.       Пауза. Бесил сам факт зависимости от кого-то, но сейчас всё зависело от того, что скажет Герман.       А Герман сказал: — Надо.       Впервые за этот день Кир ощутил что-то, похожее на облегчение.