Десять шагов

— Это старое гадание. В наши дни так уже почти никто не делает. Может, только где-то в совсем глухих деревнях, — рассказывала мама, расчёсывая волосы, длинные, как у русалки, и чёрные, как у Кира. Во многом благодаря этим мягким длинным волосам она выглядела не только как русалка, но и как какая-нибудь сказочная принцесса или фея, какими их изображают в девчачьих книжках или мультиках. Такая же красивая. У Кира уже слипались глаза — то ли от неяркого, рассеянного янтарного света ночника на тумбочке, то ли от маминого мягкого голоса, который всегда действовал на него убаюкивающе (какая-то родительская суперспособность, не иначе), но он всё равно слушал и смотрел на маму. Она сидела на краю их с папой кровати, в светло-голубом халате, тонко вышитом белыми цветами, и длинной ночной рубашке под ним. Волосы, спускавшиеся почти до пояса, свешивались на одно плечо. Мама с тихим шорохом чесала их крупной расчёской и рассказывала, как сказку: — Сегодня, в Рождество, начинаются святки, и длятся они двенадцать дней. Много-много лет назад, когда люди нашей страны жили в других домах и одевались в другую одежду, в святочные дни они отдыхали и развлекались. Катались на лошадях, гуляли, ходили в гости. Многие верили, что в святки можно гадать, то есть, делать некоторые вещи, которые могли помочь узнать будущее. — Ничего себе! — Кир, сидевший чуть поодаль и болтавший ногами, сразу проснулся. — Это как волшебство? — Почти, — мама слегка улыбнулась. Он уже знал эту улыбку. Она появлялась на её лице каждый раз, стоило ему сказать что-то, что говорят только дети и никогда — взрослые. — Гадали, в основном, молодые девушки. — Такие, как ты?       Мама усмехнулась, только как-то странно, будто ей было не слишком смешно. Кир уже замечал у неё такой смех и улыбки. — Помоложе. Те, у кого не было мужей, и им очень хотелось знать, за кого они выйдут замуж, кто станет их любимым. Такого человека называли «суженый-ряженый». Есть одно такое гадание. Перед сном девушке нужно расчесать волосы только с одной стороны и произнести волшебные слова: «Суженый-ряженый, во сне приди, волосы мне расчеши. Ночью явись и в жизни скорей появись». А потом ложиться спать. Считалось, что той же ночью девушка увидит будущего жениха во сне, а потом узнает его в жизни. — Ну, я так делать не буду! — заявил Кир. — Я не девчонка, и никакая невеста мне не нужна! У меня ты есть, мам. — Ну спасибо, Кирюш! Конечно, я у тебя есть.       Мама снова засмеялась, и на этот раз смех был настоящим, весёлым. Кир немного подумал и спросил: — Ты хотела сегодня увидеть во сне папу, да?       Рука мамы, расчёсывавшая волосы, остановилась. Она моргнула. — Ты очень догадливый для четырёхлетнего мальчика.       Кир посмотрел на другую сторону кровати, ту, где было место папы, и которая пустовала, сколько он себя помнил. Он и папу-то совсем не помнил, только, может, запах и звучание голоса, и то наверняка просто придумал это. Его образ складывался в голове только из фотографий, одна из которых всегда стояла у мамы на прикроватной тумбочке рядом с ночником. На этой фотографии мама держала папу под руку и клонилась головой ему на плечо, как ласковая кошка. Папа же возвышался над мамой на целых полторы головы, стоял прямо, держа руки в карманах куртки, и смотрел в камеру чуть исподлобья. Его лицо казалось немного злым. Интересно, он всегда такой? Перед ними, на переднем плане, стояла тёмно-синяя коляска. Мама сказала, что они катали в ней Кира, но этого он не помнил. Совсем недавно был Новый год, но папа не приехал и не позвонил. Как и во все предыдущие. Только передал с Дедом Морозом подарок, который утром вдруг обнаружился под ёлкой: большой классный грузовик с мигалками и зажигавшимися фарами на пульте управления от него и робот с горевшими красным глазами, который мог ходить, вертеть головой и делать другие классные штуки — от папы. Этого робота Кир однажды увидел в рекламе по телеку, когда смотрел мультики, и влюбился без памяти. Он мечтал об этом роботе почти год, а папа взял и исполнил его заветное желание, едва не переплюнув самого Деда Мороза. Да что там Дед Мороз, папа такой же крутой! — Я тоже по нему скучаю, — Кир вздохнул и посмотрел на пол, туда, где в полукруглом пятне света от ночника стояли его красные тапочки в виде гоночных машинок. — Как думаешь, он приедет на мой день рождения? Или на следующий Новый год?       Мамины глаза начали поблёскивать в свете ночника. Голос стал грустнее. — Было бы очень здорово, Кирюш, но не знаю точно. Поиски и исследование Атлантиды — очень сложная и ответственная задача. Это далеко. Оттуда непросто вернуться.       Кир снова поболтал ногами и перестал. Мама объясняла ему, кто такие геологи, люди, которые ищут полезные ископаемые и исследуют неизвестные уголки их планеты. Атлантида — это даже звучало как что-то очень далёкое, особенно для места, находящегося глубоко под водой. — А он точно не задохнётся? Там же нет воздуха, — он посмотрел на маму. Её улыбка снова была той же, ненастоящей, и ему это не нравилось. Наверное, она очень сильно скучает по папе, раз даже захотела увидеть его во сне. Может, папа сможет связаться с ней так и передать Киру привет. — Нет, нет, не волнуйся. У его команды в запасе много воздуха. Так что не переживай за папу и не думай о нём слишком часто, ладно? Он… хочет, чтобы ты рос счастливым, играл и веселился, а не грустил. — Ла-адно, — протянул Кир. Как было бы хорошо, будь папа сейчас здесь. Но его нет, так что зачем об этом говорить и думать? — А я на него похож? — Пока что больше на меня. Но, когда подрастёшь, будешь такой же высокий, крепкий и красивый, — прошелестела мама.       Он ещё немного подумал. — Ма… А если с такими штуками можно узнать будущее, ты можешь узнать, когда к нам вернётся папа?       Мама снова улыбнулась ненастоящей улыбкой. Словно за ней скрывалось что-то другое, то, что он никак не мог понять. Как за ширмой в кукольном театре, куда их группа детского садика ходила вместе с воспитательницей перед прошлым Новым годом. — Я постараюсь, Кирюш. А сейчас пора спать. Уложить тебя или хочешь сам? — Я сам. Только не гаси пока свет. — Хорошо.       Кир соскользнул с края кровати и направился в соседнюю, через стенку, комнату, которая принадлежала ему. Там поджидала темнота, но, пока её разгонял мамин ночник, он не боялся. На низком столике, за которым он рисовал, лежал подаренный папой робот. — Я лёг! — крикнул он, устроившись под одеялом, и подтянул к себе самую любимую игрушку — медвежонка с песочной шерстью и бантом на шее. Его подарила мама, когда Кир был совсем маленьким. — Умница, — донеслось из-за стенки. — Спокойной ночи, Кирюш. — Спокойной ночи, мам!       Послышался тихий щелчок, и свет погас, разом окунув всё вокруг в темноту. Страшно не было — сейчас темнота казалась мягкой и уютной, как кошачья спинка. Мордочка медвежонка тыкалась в щёку, будто он хотел поцеловать Кира на ночь, как мама. — Спокойной ночи, пап, — шепнул Кир.       Может, когда-нибудь он увидит папу во сне, и мама тоже. Может, даже сегодня. Может, совсем скоро они все вместе увидятся наяву, дома.       Может, даже завтра…

***

      По ванной плыли клубы пара. Кир с трудом натянул на ещё влажное, распаренное тело штаны и футболку — конечно же, чёрные, — и ладонью стёр конденсат с запотевшего зеркала над раковиной. Оттуда уставилась бледная хмурая физиономия с синяками под глазами и уродливым кривоватым шрамом с левой стороны. Ну и рожа. Кир поскорее отвёл взгляд. Мокрые волосы липли к щекам и шее, и он вытащил их из-за ворота футболки и перебросил на плечи.       А мама ласково называла его Маугли… Как раз из-за тёмных волос и глаз, таких же, как у неё самой. И книжку ему читала, и мультики показывала. В горле зацарапало. Надо, наверное, всё же завязывать с курением. Да и вообще ни к чему вспоминать этот детский сад.       Почему вдруг вспомнился именно этот эпизод? Чаще всего он проваливался в прошлое, как под лёд. Воспоминания приходили совершенно рандомно, каждый раз вместе со сверлящей грудь болью. Но сегодня дело было, видимо, в совпадении времени. Сегодня Рождество, на которое ему всегда было кристально похрен, значит, начались те самые святки. Интересно, кто-то ещё помнит про существование этой древности? Может, даже верит? Гадания на суженого, блин.       Кир открыл дверь ванной и замер на пороге, едва не столкнувшись нос к носу с Германом. Тот был в очках, значит, опять долго сидел за компом, ну или мастерил очередной корабль. Они застыли, как два барана на мосту, ни туда, ни сюда. Порог ванной находился на небольшом возвышении, но всё равно Кир был почти на полторы головы ниже. Герман уступать дорогу не торопился, говорить что-либо тоже, только стоял и смотрел на него сквозь прямоугольные стёкла в простой чёрной оправе так, что от этого нечитаемого взгляда становилось одновременно неуютно и щекотно в груди и животе. Так близко, что дымный, прокуренный, но совсем не неприятный запах отца (это слово до сих пор не укладывалось в голове) окутал, как пар из ванной. Глаза — две серые, окаймлённые чёрным февральские льдинки.       Как он, твою мать, может быть таким красивым? И как от такого красивого мужика получился такой урод, как Кир?       Неправильно так думать. Нельзя.       Как обычно, близкое присутствие этого человека начало нервировать, даже спустя полгода жизни в одной квартире. — Чего уставился? Дай пройти. — Во-первых, не хами мне. Во-вторых… Просто впервые вижу тебя, — Герман сделал неопределённый жест, — с распущенными волосами.       «Нашёл, на что смотреть», — хотелось сказать Киру. Он же не картина в галерее. И совсем не такой красивый, как его родители. Только сердце вдруг восторженно взлетело, как ракета. — И чё? — он фыркнул — и остолбенел. Все слова разлетелись, как осенние листья от порыва ветра. Потому что Герман вдруг протянул руку и заправил мокрые волосы ему за ухо. Этот жест был таким… бережным, непривычным, что всё внутри застыло. Как в полузабытой детской игре — «Морская фигура, замри». Дыхание спёрло, как от удара, а сердце… Тут лучше всего бы описала песня Сплина: «Моё сердце остановилось, моё сердце замерло…» — Не обрезай. Тебе так идёт.       Герман сказал это со спокойным, ничего не выражающим лицом, каким-то металлическим тоном. Так люди говорят, что по прогнозу сегодня обещали дождь. Кир не смог пробиться через это. По привычке попытался, вгляделся в лицо напротив внимательнее, но Герман, видимо, почему-то передумал идти в ванную и, отвернувшись, свернул на кухню. Зажёгся свет, зашумел чайник. Кир завис на пару секунд, чувствуя, что у него внезапно кончился воздух, и направился в противоположную сторону, к комнатам, мимо ярко наряженной ёлки в гостиной, что моргала ему разноцветными огоньками, будто старому другу. Вот так всегда: только столкнутся, но сразу расходятся, как в море корабли. В груди билось всё ещё неровно.       Что это, нахрен, было? Или он опять видит то, что хочет видеть? То, что ему нельзя видеть, даже представлять. Как же он устал напоминать себе это.       Воспоминание о маме, о том, как плавно её рука расчёсывала волосы и какой близкой, расслабленной она была тогда, не выходило из головы, дёргало свежей раной до тех самых пор, пока не захотелось спать. Кир, как обычно, весь вечер пытался отвлечься от мыслей о ней, занимая себя то попыткой написать песню, то перепиской с Виком, то просмотром сериала, но это слабо помогало.       С Германом в тот вечер он больше не сталкивался, и слава богу. Они оба могли подолгу сидеть в своих берлогах и прекрасно чувствовать себя в уединении — с той лишь разницей, что в случае Кира уединение легко и быстро превращалось в одиночество и бешеной собакой вцеплялось в горло. Такая схожая с отцом черта вызывала странную смесь злости и ещё какого-то неприятного чувства, найти название которому не получалось.       Уже далеко за полночь, когда начало клонить в сон, Кир в темноте смотался в ванную за расчёской и тут же вернулся, чувствуя себя полным идиотом. Герман дрых прямо на диване в гостиной и громко сопел. Ладно, он сделает это просто по приколу, смеха ради. Лишь бы кошмар какой-нибудь не приснился, тогда будет совсем не прикольно. Как там было-то… — Суженый-ряженый, во сне приди, волосы мне расчеши. Ночью явись и в жизни скорей появись, — пробормотал Кир, расчёсывая спутавшиеся после душа волосы с одной стороны. Темнота проглотила и скрыла его слова, как самый заветный секрет. Даже спустя столько лет он наизусть помнил, что нужно говорить. Блин, надо было сказать «суженая-ряженая», а то приснится ещё какой-то левый мужик. А Кир не гей, чтобы мужиками интересоваться, не гей, не гей…       Зря он это затеял. Всё равно эта хрень не сработает. А даже если бы работала, какая девчонка посмотрит на такого, как он?       У него часто бывало так, особенно ночью, перед сном. Мысли просто приходили и начинали раскручивать сами себя, как катушку ниток, спутывая его по рукам и ногам. Кир словно был не властен над ними. То, в какую тьму эти мысли заводили, не раз заставляло его прятать слёзы в подушке. Он боялся, что сегодня будет то же самое. Что он просто не сможет вовремя запереть воспоминания о маме в самой тёмной и дальней кладовке сознания. Но погрузился в анестезию сна намного быстрее, чем думал. Последняя мысль была вовсе не о маме.       «Не обрезай. Тебе так идёт».       Ночью ему ничего не приснилось. Как и ожидалось. Кир не чувствовал себя разочарованным, только поржал над собой. К тому моменту, как, ещё сонный и позёвывающий, направился на кухню глотнуть воды, он уже забыл о святочном гадании.       На кухне был Герман, полуголый, в одних спортивных штанах и босиком, и делал он то, чего Кир никогда раньше не видел. Он танцевал.       Это не были отработанные, умелые движения профессионального танцора. Скорее, человека, который хорошо владеет своим телом и умеет, по-настоящему умеет чувствовать музыку. Глаза отца были полуприкрыты, голова откинута, обнажая полузаросшую щетиной шею с выдающимся кадыком, лицо расслабленное и совсем не такое жёсткое, как обычно. Даже как будто помолодевшее. Плечи и бёдра двигались плавными, чувственными волнами, от которых Киру стало жарко. Мышцы перекатывались по телу, и как же это было красиво. Чёрная вытатуированная змея, обвивавшая правое предплечье и часть груди, извивалась в танце вместе с ним. Едва ли Герман контролировал свои движения. Было видно, что он просто отдался музыке, как стихии. Таким Кир не видел Германа Северина ещё никогда. И оторвать от него взгляд было просто невозможно.       Из портативной колонки на подоконнике на всю кухню играли Depeche Mode.

«Strangelove,

Strange highs and strange lows.

Strangelove,

That's how my love goes.

Strangelove,

Will you give it to me?

Will you take the pain?

I will give to you

Again and again

And will you return it?»

«Странная любовь,

Странные взлёты и странные падения.

Странная любовь,

И это моя любовь.

Странная любовь.

Если мне подаришь её,

Если примешь боль,

Я подарю её тебе.

Вновь и вновь,

Ответишь ли ты тем же?»

      Странная любовь. Всё то странное и непонятное, что наполняло пространство между ними. Невысказанные за столько лет слова и чувства, вопросы, боль и вина, неопределённость, напряжение. Кир догадывался, что отец чувствовал всё то же самое, хоть, конечно, и не показывал. Холодный, резкий и закрытый, сейчас он открывался с совершенно новой стороны. Как шкатулка-головоломка с несколькими секретами. Разгадка к головоломке под названием «Герман Северин» юлой вертелась в голове по кругу, и Киру казалось, что он вот-вот её ухватит, сейчас, она почти у него в руках, буквально на кончиках пальцев…       Сделать вид, что ничего такого не происходит, и просто включиться в игру. Начать танцевать вместе с отцом и поймать сначала удивление в его глазах, потом усмешку. Разбить эту толстенную ледяную стену между ними или хотя бы поцарапать. Оказаться так близко, что станет ощутим жар спортивного подтянутого тела с гладкими высушенными мышцами. Чисто случайно коснуться тыльной стороной ладони крепкой груди с негустой порослью волос. Заметить в плавном движении бёдер косые мышцы, уходящие под пояс, и снова дорожку тёмных волос, что внизу, к паху, становилась гуще. Губы пересохли. Каждое движение отца будило в Кире какие-то тёмные инстинкты, непонятные ему самому. Герман излучал такую неприкрытую, грубоватую мужественность, что к нему тянуло с неопреодолимой, невозможной силой.       Точно. Сила. Вот что было в нём. Та самая сила, которой так, до отчаяния, не хватало ему самому. Герман сильный. Какое-то шестое чувство шептало: этот человек его защитит. Несмотря ни на что.

«There'll be days

When I'll stray

I may appear to be

Constantly out of reach

I give in to sin

Because I like to practise what I preach

I'm not trying to say

I'll have it all my way

I'm always willing to learn

When you've got something to teach

And I'll make it all worthwhile

I'll make your heart smile»

«Наступят дни,

Когда я собьюсь с пути.

Я схожу с ума,

Ведь я согрешил.

Но лишь потому,

Что живу, как хочу.

Я не пытаюсь сказать,

Что всё получится так, как хочу,

И всегда готов учиться,

Если у тебя есть чему меня научить.

И я сделаю мир прекрасней,

Я заставлю твоё сердце улыбнуться».

      Больше всего на свете, до пронзающей боли, Киру хотелось присоединиться к нему. Двигаться согласованно, в одном почти интимном ритме. Только музыка и их тела. Танцевать, пока оба не рухнут от изнеможения. Стать единым целым. Сливаться с Германом в танце до тех пор, пока никакая сила на свете не сможет растащить их обратно, разорвать их связь. Никогда. Не снова.       Но всё, что он мог — просто стоять и смотреть, полностью околдованный, вопреки обыкновению, не только хорошо знакомой песней. Depeche Mode… У Германа был неплохой вкус.       Вот нахрена людям наркотики, когда есть музыка? Или… другие люди.       Песня закончилась и тут же сменилась другой. Герман открыл глаза прежде, чем Кир успел вылететь из кухни. Он ожидал увидеть на лице отца что угодно, любое выражение, только не улыбку. Всё внутри сжалось, потому что эта была та самая улыбка, которую он видел у других, чужих, вращавшихся на орбите его мира. Так люди улыбаются тем, кого любят.       Ему так не улыбались никогда.       Кир почувствовал, как напряглись ноги. Тело скомандовало бежать, как перед дракой, с той лишь разницей, что перед каждым махачем хотелось, наоборот, ударить. Кто-то будто начал дёргать за нервы, как за лески. В голове замигала красная надпись «Опасность!». Нужно было отступать как можно скорее. Капитулировать в свою комнату и не вылезать оттуда, пока они оба не смогут сделать вид, что ничего не произошло. Но он не мог шевельнуть даже пальцем. Просто стоял и смотрел, как запыхавшийся, разгорячённый Герман подходил к нему в два шага.       Широкоплечий. Сильный. Высокий. Рядом с ним Кир всегда чувствовал себя маленьким, и не только из-за разницы в росте. Сколько в нём сантиметров? Сто восемьдесят с половиной наверняка есть. Как всегда в разговоре с отцом, что был выше на полторы головы, Киру пришлось задрать подбородок. Смотреть людям в глаза было опасно, тем более взрослым. Тем более Герману. Поздно: тот уже поймал Кира на крючок своего взгляда. Сейчас нужно было выдержать. Чтобы увидеть, что будет между ними дальше.       Напряжение дрожало в воздухе, как туго натянутые провода. Чувства обострились до почти болезненной чёткости. На какую-то страшную и счастливую долю секунды показалось, что отец его сейчас поцелует. Он даже почти ощутил вкус этого горьковатого дымного поцелуя их прокуренными губами. Да! Да, пожалуйста!.. Но вместо этого Герман поднял руку и точно таким же, как вчера, аккуратным жестом заправил прядь волос Киру за ухо. Мозолистые тёплые подушечки пальцев меньше, чем на долю секунды, коснулись шеи. В груди скреблась и скулила боль, а сердце продалбливало себе дорогу наружу, к человеку напротив. — Тащи расчёску. Волосы тебе расчешу, — сказал Герман.       Кир распахнул глаза — уже в своей комнате.       Он не сразу понял, ночь сейчас или уже утро — темнота вокруг лишила зрения, но в голове было ясно, как будто он не спал вовсе. Стояка, вопреки обыкновению, не было. Появись он после такого странного сна, Кир вообще не удивился бы. Ему, конечно, часто снились сны, порой настолько яркие и захватывающие, что просыпаться не хотелось вовсе. Он вслепую нашарил рядом с подушкой телефон. Даже с выкрученной до минимума яркостью, свет экрана мини-прожектором ударил в лицо, заставив сощуриться и погасить его. Половина пятого утра. Он проспал всего пару часов. Странно. Кир терпеть не мог ранние подъёмы и каждый раз выдирал себя из липких объятий сна под истошные вопли будильника или Германа откуда-то из комнат. Дремотную тишину нарушало только тиканье настенных часов в гостиной да мерное сопение отца оттуда же. Тихо, как в дурдоме после уколов. Жаль, что это не просто шутка. Хотелось пить. Одеяло зашуршало, уговаривая остаться в его объятиях и поспать ещё, каникулы же, но он его не послушал.       Шаль темноты застилала квартиру. Через окно было видно одинокую луну, бродившую среди туч и рисовавшую серебристые узоры на полу. Наряженная ёлка высотой почти с Кира стояла у окна, холодно поблёскивала стеклянными гранями игрушек и всё ещё моргала огоньками гирлянды с такой медлительностью, будто тоже спала, а разноцветные всполохи были её вдохами и выдохами. Герман даже подарил ему новогодний подарок: крутые вакуумные наушники и не менее крутую пару кроссовок, хотя те, в которых он гонял во все времена года, кроме зимы, ещё не были убитыми в хлам. Настоящий новогодний подарок, выбранный специально для него, а не безразличная подачка от детдомовских волонтёров. Кир так растерялся, что не смог толком ничего сказать, даже поблагодарить. Хотя Герману, похоже, его благодарность была не нужна. Его жёсткое лицо в тот момент было всё таким же непроницаемым. На мгновение стало даже стыдно, что он ничего ему не подарил, пусть этот человек, бросивший их с мамой, и не заслуживал этого. Но в тот момент… как будто бы заслуживал.       Герман растянулся по всему дивану. На журнальном столике перед ним стоял погасший, но открытый ноутбук. Видимо, смотрел киношку и отрубился. В пепельнице медленно умирали выкуренные сигареты, рядом лежали очки с одной выпрямленной дужкой. Он спал на спине, подложив правую руку под голову, а левую на грудь. Из-под правого рукава выглядывало змеиное кольцо на предплечье. Одна нога была согнута в колене, другая вытянута. Лицо было раскрашено тенями и темнотой. Но внимание Кира приковало не это, а слегка задравшаяся серо-белая футболка, до пупка обнажавшая плоский, мерно вздымавшийся живот с тёмными, даже на вид жёсткими волосками, дорожкой спускавшимися ниже. Прямо как во сне.       Встать бы на колени перед диваном. Закрыть глаза и положить голову Герману на живот. Потереться, как кот, ощутить щекой чуть колючие волоски и тёплую кожу, тронуть губами. Почувствовать. Или коснуться кончиков взъерошенных волос, просто чтобы узнать, какие они на ощупь. И, что самое главное, знать, что его не оттолкнут и не посмотрят, как на психа. Это желание вдруг стало острым почти до боли.       О том, что могло бы быть, если осмелиться коснуться губами ниже живота, он запретил себе думать.       Не сразу ему удалось осознать, что он стоит в тишине и темноте над спящим человеком и просто смотрит на него, как какой-то конченный сталкер. Кир заставил себя оторвать взгляд, хотя совсем, совсем не хотелось. Он подобрал флисовый болотно-зелёный плед, сбившийся у отца в ногах, и накрыл его до шеи так аккуратно, как только мог. Не дай бог, проснётся. Щелчок выключателя, и огоньки на ёлке погасли. Кир бросил ещё один долгий взгляд на спящего. В солнечном сплетении зацарапалась, заскреблась смутная тоска. Он вернулся в свою комнату, забыв о том, что хотел пить.       Уже в постели Кир прижал к губам кулак, вспоминая неслучившийся поцелуй. И тот, случившийся, из другого сна, полного крови и выстрелов.       Какими губы Германа были бы на вкус в реальности? Наверняка холодными, как серые льдинки в его глазах, как он сам. Обжигающе холодными, как зимняя мята. Но лишь его холод мог бы согреть.       Кир не понял, только почувствовал улыбку пальцами.       Как бы это ни было странно, — да что там, попросту ебануто, — похоже, суженый-ряженый всё-таки пришёл к нему во сне. И это был полный, беспросветный, тотальный пиздец.       Почему же тогда он, блядь, почти счастлив?