Десять шагов

      Это уже переходило все возможные границы.       Сначала Герман подумал, что запах сигарет ему только показался. Или квартира настолько пропиталась им, что сами стены начали дышать никотином. Он старался не курить в комнатах, чтобы запах не въелся в мебель и стены, но иногда забывал об этом. Особенно, когда слишком увлекался работой, чтением очередной книжки по астрофизике или сборкой модели корабля. В такие моменты он совершенно выпадал из реальности, и ему это нравилось. Иногда просто необходимо не быть собой, отдохнуть от себя. Не думать о том, что бóльшая часть жизни бездарно просрана, не чувствовать груз вины, не задаваться ни к чему не ведущими вопросами о том, куда и к чему он идёт, всё ли правильно сделал в жизни. На последний вопрос он и так знал ответ.       Все эти мысли сегодня снова припёрли его к стене, потребовали ответа глухой болью, что медленно и мучительно дробила кости непонятной тоской в грудной клетке. Поэтому Герман, едва вернувшись домой, засел у себя в комнате, даже ужинать не стал. Процесс сборки кораблей требовал большой сосредоточенности и внимания, не терпел разброда мыслей, как ревнивая жена, что стремится заполучить всё внимание мужа.       Жена… Аня.       На солнце её тяжёлые чёрные волосы отливали шоколадом. Кожа быстро темнела от загара. Платья подчёркивали изгибы женственной фигуры, что дышала молодостью и здоровьем и всегда пробуждала в Германе всё то истинно мужское, природное, желающее завладеть и взять себе. Он обожал в ней всё это: полные, тяжёлые груди, налитые бёдра, до трогательного маленькие изящные ладони и ступни… Это потом, во время и после беременности, она болезненно похудела, так что порой, гладя её в постели перед сном, он чувствовал ладонью рёбра…       Как всегда, при мысли о жене и матери Кирилла внутри всплеснулась боль. Герман мысленно встряхнул себя за шиворот, пока висельная петля вины не сдавила ему шею. Жаль, что рядом нет никого, кто мог бы сделать это на самом деле, или врезать в челюсть так, чтобы не осталось никаких мыслей, кроме той, что, как же, сука, больно. Не думать о ней. Не думать. Никогда. Запереть её скелет в шкафу, наглухо, чтобы не вывалился, отодвинуть в самый дальний угол сознания и накрыть тёмной тканью. И не вспоминать. Особенно в ловушке полудрёмы глубокой ночью, когда он мечется между бессонницей и фазой быстрого сна, и кажется, что на соседней подушке сладко и мирно дышит во сне любимая женщина. В темноте видно, как в беспорядке разметались волосы, и как маняще и безвинно одновременно съехала с хрупкого плеча лямка ночной рубашки… — Зараза, — едва не прорычал Герман, уколовшись рукой об деталь. Длинная деревянная палочка с острым концом должна была служить одной из мачт корабля, но он едва не сломал её в приступе раздражения и отшвырнул в сторону. Настольная лампа брызгала болезненным жёлтым светом, чётко очерчивала контуры предметов и с трудом разгоняла густо-синюю ночную тьму. Надо же, так засиделся, что не заметил, как стемнело. Летний воздух из окна дышал в лицо почти приторной сладостью сирени. Искусанные тенями углы скрывались за завесой темноты. Герман выпрямился в компьютерном кресле, потянулся, разминая затёкшие от долгого сидения шею и поясницу. В последние годы боль в них беспокоила чаще. Помогали только физические нагрузки и движение. Это старость? От воспоминания о неуклонно приближающемся сорокете становилось не по себе. Вон, Мишка всего на полгода младше, а у него виски припорошены сединой, а на месте пресса давно обозначился мягкий, слегка нависающий живот, за который Герман любил его подразнить, и Мишка каждый раз слал его нахер.       Да, только его лучший (и, наверное, единственный) друг Мишка в свои тридцать восемь — счастливый семьянин, обожающий жену и двоих детей, сына и дочь. А что у Германа есть в его тридцать восемь? Модели кораблей по всей спальне, кофеиновая и никотиновая зависимости, любимая, но неизменно вызывавшая чувство усталости работа, беспорядочные половые связи и…        ... и скелет умершей жены в воображаемом шкафу. Отличный послужной список.       И сын. Сын, который отца ненавидит и никогда не простит. Интересно, кто из них ненавидит Германа сильнее — он сам или всё-таки Кирилл?       Ответ пришёл в виде запаха сигарет. Он потянул носом воздух, повернул голову к окну. Нет, вроде не оттуда. Тогда… — Ах ты мелкий засранец, — пробормотал Герман и поднялся с места.       В квартире было темно. Из-под двери комнаты сына не пробивалось ни капли света. Он прислушался, едва не приложившись ухом к деревянной поверхности, но не услышал ничего, кроме тишины. Положил руку на холодную дверную ручку, заколебался на мгновение. Это ведь называется вторжением в личное пространство, так? Как объясняла ему Юля, Мишкина жена и детский психолог по профессии, подростки на такое реагируют очень остро. Тем более, в их с Кириллом ситуации. Как парень начнёт ему доверять, если не будет чувствовать себя в безопасности даже в собственной комнате?       Да нахер всю эту психонауку. С какой стати он должен стучаться в собственном доме? Здесь есть определённые правила, и пацан должен им подчиняться, хочет или нет, так что пусть привыкает. Да, Герман крупно перед ним виноват, и это ещё мягко сказано. Но это не значит, что теперь нужно мальчишке во всём потакать.       «Уверен, что это правильно? Работает методика?» — поинтересовался над ухом негромкий голос, подозрительно похожий на Мишкин, но Герман послал его туда же, куда и понятие личного пространства сына.       Тихо щёлкнула дверная ручка. Комната тонула в темноте, но Кирилл не спал. Герман сходу разглядел на балконе тёмный худощавый силуэт и оранжевую звёздочку сигареты, которая то вспыхивала ярче, то почти гасла. Запах табака усилился, хотя сын, конечно, прикрыл балконную дверь. Что и требовалось доказать.       Даже на таком расстоянии Герман слышал грохот музыки в наушниках. Что-то тяжёлое, грубое, злое. Он видел их у него на голове так часто, словно Кирилл даже спал и принимал душ в них. Словно наушники были его доспехами, защищавшими от всего мира. Иногда пацан надевал их демонстративно, чтобы побесить и показать, как для него важно то, что говорит отец. Герман едва сдерживался, чтобы не сорвать наушники с головы сына и не выкинуть в окно. Плевать, что сам же их ему и купил. Недешёвые, между прочим. Но он не осмелился бы этого сделать. Чувствовал: после этого поступка пропасть, разделяющая их, станет непреодолимой.       Если её вообще можно преодолеть, в чём Герман был совсем не уверен.       Он прекрасно знал, что Кирилл не услышит, но всё равно прошёл через комнату как можно тише. На ковре белели скомканные бумажные шарики. Снова рисовал что-то? Не понравилось? Обязательно надо было мусорить? Герман на ходу подхватил один шарик и сунул в карман домашних штанов. Приблизился, тихо открыл балконную дверь. Сын стоял, навалившись локтями на подоконник, курил в открытое окно и разглядывал в него ночь. Соседние дома казались спящими каменными великанами с множеством квадратных глаз-окон, многие из которых были закрыты, и лишь малая часть горела электрическим светом разума. Фонари смотрели оранжевыми, как у сов, глазами, отбрасывали блики на фигуру Кирилла. То ли чёрный и оранжевый выкрасили его в древнерусскую ночную тоску, присущую их стране, то ли ещё что, но сын вдруг показался таким… маленьким, одиноким и потерянным в этом глухом, беспросветном мраке. От этой картины вдруг совершенно расхотелось полыхать праведным гневом, вправлять мозги. Всё равно это, скорее всего, не сработало бы. При виде такого Кира, которого Герман ещё не знал, в груди засвербела глухая боль. Какой-то неясный импульс едва не заставил подойти и обнять сзади, прошептать, что рядом, что защитит, что всё будет хорошо, наобещать чего-то глупого и несбыточного, как обещают маленьким детям. Но его ребёнок больше не маленький. Даже если сейчас кажется таким. И такого порыва, опоздавшего на пятнадцать лет, точно не оценит. Скорее, пошлёт в жопу, и будет прав. Герман сам себя бы туда послал.       Через наушники всё ещё слышался сдавленный грохот, называемый музыкой, и Кирилл плавно покачивал головой в такт. Чёрные, как у матери, волосы, были распущены и едва доставали до плеч, мешковатая чёрная футболка подчёркивала костлявую, но спортивную фигуру. Герман посмотрел на пальцы сына, барабанившие ритм по подоконнику. Обкусанные ногти, кровавые следы там, где были заусенцы. И наверняка пахнут сигаретами.       Зачем он так с собой обращается? — Ты в край оборзел, не думаешь?       Он ещё не успел договорить, как Кирилл вздрогнул всем телом, услышав голос. Спустил наушники на шею, резко развернулся, будто ожидал нападения, кинул сигарету в окно — и всё это почти одновременно. Смешно. Как будто отсутствие сигареты может что-то исправить. Мол, не пойман — не вор. — Можешь не стараться. Я всё видел.       Герман говорил спокойно, потому что не злился. Наверное, он сейчас вообще нихрена не чувствовал, как и бóльшую часть времени. Скрестил руки на груди, прислонился к балконному косяку. Секундная растерянность на лице сына сменилась обычным настороженно-угрюмым выражением. Взгляд исподлобья. Дикий волчонок. — И что? Мораль читать будешь? Сам прикурить не забудь.       Голос у Кирилла прокуренный, хрипловатый, интонации нагло-насмешливые. Типично подростковые. Германа это часто раздражало, но не сейчас.       Ну и что с ним делать? — Как раз хотелось. Пачку.       Он протянул руку ладонью вверх — и совсем не удивился бы, если бы вместо сигарет сын вложил туда кулак с оттопыренным средним пальцем. Или вовсе плюнул бы. — Это моё! — Либо отдашь сам, либо я тебя заставлю. Выбирай, - спокойно предложил Герман.       Кирилл нахмурился, посмотрел убийственно, как хорошо умел, вытащил пачку и грубо сунул Герману. — Подавись. Ещё куплю. Даже если карманных не дашь. — Не сомневаюсь. Если не перестанешь хамить, телефона тоже лишишься, так что лучше замолкни.       Сын глянул с ещё большей злостью, явно желая послать в пешее эротическое. Ну вот почему с ним нельзя нормально? Опять ругаются. Как же затрахало. Герман сощурился, пытаясь разглядеть в темноте марку. Винстон. Идти за собственной пачкой было лень, поэтому он достал из пачки сигарету и вложенную внутрь красную зажигалку, прикурил и свесил руку в окно. Окрашенное в ночь небо казалось беспросветно-страшным, как чернота в могиле. — Хочешь совет? Если уж собрался травиться, выбирай что-нибудь не такое дерьмовое. Мог бы меня спросить.       Кирилл хмыкнул. — Тебя? Чтобы что? Очередной вынос мозга получить? — Сработало бы? — Герман выдохнул дым. Ну и гадость. — Как думаешь?       Нет, всё-таки сын на него похож. Сам он только с сарказмом и общался в его возрасте. Да и сейчас не перестал. Или это особенность всех подростков? — А ты хочешь совет? — с наглой, какой-то неожиданно игривой интонацией поинтересовался Кирилл. — Сходить нахер? Нашёл чем удивить.       Сын улыбнулся, вызывающе, но вполне искренне, обнажая мелкие острые зубы. А потом вдруг взял его руку с сигаретой, поднёс ко рту и обхватил фильтр губами. Демонстративно, нахально. Бросая вызов.       Сердце пропустило один такт. Герман не понял, что произошло, но атмосфера между ними вдруг резко изменилась, стала плотнее. И без того тёплый летний воздух будто враз прогрелся на пять-десять градусов. Кирилл уцепился зрачками в зрачки, неотрывно смотрел на него, затягиваясь, сжимая сигарету между губ. Его обветренный рот был так близко, что Герман почти касался его кончиками пальцев. Он вдруг понял, что не смог бы разорвать зрительный контакт, даже если бы захотел. В нём было что-то такое… Подобный призывный взгляд он не раз видел у женщин на улице, в барах, на кинки-вечеринках, где бывал, чтобы выцепить очередную партнёршу на ночь. В большинстве случаев эти женщины оказывались с ним в постели, откуда он потом испарялся так же быстро, как появлялся. Видеть этот многозначительный, тёмный взгляд в глазах подростка, собственного сына… В груди что-то защекотало, но Герман не сумел понять, насколько приятным — или нет — было это ощущение. Кирилл покушался на него своими карими, почти чёрными глазами-пулями, блестящими в темноте, и смотрел так, будто хотел что-то сказать. Затягивался, а Герман почему-то не мог вырвать у него сигарету и прервать этот обмен взглядами. Наверное, потому что не хотел.       Секунды капали в пустоту медленно, медово-тягуче. По-прежнему держа его руку, Кир оторвался от сигареты. Подался ближе, и Герману вдруг показалось, что он хочет поцеловать его в губы. Но эта мысль развеялась, как только сын выдохнул дым ему прямо в лицо. — Хочешь заставить себя слушаться — подавай личный пример.       Едкий дым защипал глаза, и Герман зажмурился. Не сдержался и пару раз кашлянул.       Засранец. Мелкий засранец. — Считаешь себя самым умным?       Кирилл лишь нагло улыбался. Глядел неотрывно. Следил за реакцией. Это что, какая-то проверка? Что за фокусы? О чём он думает? — А ты себя? — Что за дурацкая привычка отвечать вопросом на вопрос? — Раздражает?       Сын уже не скрывал самодовольства. Герман вздохнул, покачал головой, устав от этого словесного пинг-понга. Подвинул створку стеклопакета, высунулся в окно, навалился на подоконник, как сам Кир несколько минут назад. Не напустить бы комаров. Он снова затянулся, стараясь не думать о том, что Кирилл только что касался фильтра в том же самом месте. И что, вообще-то, такой контакт называется непрямым поцелуем.       Что за бред в башку лезет на ночь глядя.       А ведь он прав. Как бы ни хотелось этого признавать, сын говорил дельные вещи. Когда он спрашивал Юлю, как заставить сына бросить курить, она говорила, что лучший способ — это подать пример. Почему Кирилл должен бросать, когда Герман сам скуривает чуть ли не полпачки в день? Что за двойные стандарты? Строго говоря, это было логично и справедливо. Даже если признавать это не очень хотелось.       Герман выдохнул дым, побарабанил по подоконнику подушечками пальцев. — Знаешь что? Ты прав. Кхм… Пожалуй, бросать вдвоём было бы немного легче. Как думаешь?       Он повернул голову, посмотрел на Кирилла. Тот глядел, как обычно, настороженно, и молчал. Наверняка пытался понять, где подвох. Он даже не постарался скрыть скепсис в голосе. — Что, в ЗОЖники вдруг заделался?       Вместо ответа Герман потушил сигарету об стену дома и бросил вниз. Красновато-оранжевая искра мелькнула упавшей звездой и погасла где-то внизу, на газоне. Сглотнул горькую табачную слюну и снова взглянул на сына. Маска, укрывавшая его лицо, была соткана из теней и равнодушия. — Тебе надо беречь связки, если хочешь пением заниматься. Голос посадишь, — ещё раз попытался Герман. — Сам знаешь. — Легко не будет, — сказал Кир, сунув руки в карманы домашних штанов. — Я в двенадцать начал на постоянке.       Захотелось хохотнуть. Герман начал курить, когда ему было столько же. Только Кириллу шестнадцать, а ему — тридцать восемь. — Можем хотя бы попробовать. Будем, ну, друг друга подбадривать, мотивировать…       Это прозвучало так искусственно, что Герман затух. Кирилл снова посмотрел долгим взглядом. «Как я могу тебе верить?» — читалось в нём. И этот вопрос касался отнюдь не только одного курения.       Сейчас опять пошлёт. Как и все предложения Германа типа совместного похода в кино или на прогулку. Чем там ещё отцы занимаются со своими сыновьями-подростками? Нормальные отцы, конечно, а не те отмороженные мрази, которые лапают их втихаря за закрытыми дверями и потом блеют что-то о любви во всяких дебильных ток-шоу типа «Пусть говорят».       Взгляд Кирилла был долгим. Молчание — тоже. Герман почти слышал, как он думает. Залезть бы в эту черепушку, понять, как там всё устроено, как действовать правильно, как найти общий язык, завоевать доверие. А ещё было бы неплохо понять, почему он этого хочет. Искреннее отцовское желание или просто верёвочная петля вины? — Ну допустим.       Ответ был уклончивым, осторожным, обтекаемым. Он уже заметил, что Кирилл предпочитал на все вопросы отвечать именно так. Это тоже раздражало. Но сейчас это был шаг вперёд.       Наверное, впервые за этот день Герман почувствовал радость. — Договор, — он выпрямился, развернулся, встав ровно напротив. Кир едва доставал ему до плеча. — Тогда начнём с… сейчас. Завтра подумаем, чем заменить сигареты. Может, нагуглим что-нибудь полезное. Ладно? — Ладно.       Несколько секунд они смотрели друг на друга. Прочесть мысли сына по лицу Герман не смог. — Ты, оказывается, умеешь нормально разговаривать, — сказал он спокойно. — Ты, оказывается, тоже, — тут же отзеркалил Кирилл. Герман позволил себе сдержанную улыбку. Уголок рта сына дёрнулся, будто он хотел ответить тем же, но не стал. — Не сиди до рассвета. Спокойной ночи. — Спокойной ночи.       Герман развернулся к балконной двери и шагнул обратно в темноту комнаты. Ещё несколько минут назад он вовсе не собирался бросать курить. Но если это шанс наладить отношения с сыном...       Наверное, впервые за несколько месяцев их совместной жизни пожелание друг другу спокойной ночи было искренним, а не чисто формальным.       Уже у себя, собираясь гасить свет, он вспомнил про бумажный шарик в кармане. Оглянулся на дверь, прислушался, но ничего не услышал. Развернул смятый лист, разгладил ладонью.       С листа смотрел он сам. Сходство было слишком явным, чтобы не узнать. Те же черты лица, тёмный ёжик волос, щетина на лице, сигарета в пальцах… И татуировка в виде змеи с раскрытой пастью, обвивавшей правое плечо и часть груди.       На рисунке Герман сидел в кресле, вольготно вытянув ноги, и курил, глядя куда-то в сторону. Пусть это всего лишь набросок, но он был выполнен… талантливо. Небрежные, но уверенные карандашные штрихи, где-то тоньше, где-то темнее. Кирилл явно унаследовал способности матери. Напрягало Германа в нём только одно. Даже не то, что сын почему-то нарисовал его, хотя зачастую казалось, что ненавидит всей душой. Тех, кого ненавидят, не рисуют. Во всяком случае, не так красиво. Не как… музу.       Но это всё лирика. А на самом деле…       Какого хрена Кир нарисовал его совершенно голым?