Разрежь мое горло и узнай меня получше

Каким-то невозможным образом это становится привычкой. Когда Акк будет чувствовать, что вот-вот начнет выплевывать стекло после того, как слишком долго держал рот на замке, он идет к Айяну, чтобы облегчить боль. А Айян только кивнет, уверенный и нетерпеливый, как будто он уже ждал, что Акк подойдет к нему. Он утащит его в туалет префектов, или за угол, или в пустой класс, и будет задавать Акку глупые вопросы. Чтобы Акк не пожалел, что ответил. Искреннее любопытство, кажется, заменило начальную осторожность, и Айян почти полностью вернулся к своему обычному невыносимому состоянию рядом с Акком. Почти, но не совсем. Может быть из-за нехватки чего-то… Акк не слишком уверен. Может быть, из-за обычного безрассудства Айяна; Он не совсем провокационный, не совсем безжалостный, не совсем Айян. Хотя, может быть, деликатность, которой оперирует Айян, — это еще одна его маленькая грань, с которой Акк никогда раньше не встречался. (Это неправда. Не совсем. Айян всегда был деликатным с Акком, в той самой типичной для Айяна манере, которая заставляет это выглядеть как что угодно, но не деликатность. Скрытый за резкими словами и самоуверенностью, Айян всегда… мягкий. Он накинет свою толстовку на плечи Акка всякий раз, когда у него есть хоть малейшая причина для этого, и одновременно обязательно скажет что-то настолько ужасно смущающее, что Акк забывает отбиваться от него. Он скажет Ты выглядишь как дерьмо, когда Акк не спит несколько ночей подряд, а затем потащит его в тихий угол на территории школы, заставляя его отдыхать. Моя мать скучает по своему зятю, ты должен заглянуть в гости, всегда говорится как нельзя удобнее, когда Акк живет на лапше быстрого приготовления и кофеине. Айян всегда деликатный с Акком, но он также необычайно искусный в том, чтобы заставить его казаться, что он не такой. Может быть, он такой только для того, чтобы Акку было легче…принять. Помощь, доброту и все остальное, чему Акк научился не доверять за эти годы.) — Почему? — начинает спрашивать Акк, но тут же останавливается. Почему ты мне помогаешь, почему не пользуешься, почему так заботлив, он не спрашивает это, хотя и хочет. Ему это и не нужно, потому что он уже знает ответ. Он знает, но все равно хочет услышать это от Айяна, даже если не знает, как об этом попросить. К счастью для него, Айян всегда был обескураживающе способным правильно интерпретировать его полупредложения. Айян смотрит на него совершенно по-особому, как, когда думает, что Акк тупит намеренно. Он часто так смотрит на Акка. — Мне нравится узнавать о тебе все, что угодно. Не то чтобы я был альтруистом. На самом деле наоборот. И об этом Айян тоже не лжет, потому что Айян никогда не лжет в такие моменты. Когда они наедине друг с другом и никто не смотрит на них. Когда они немного более реальны друг с другом, потому что у Акка нет аудитории, которую нужно было бы развлекать. Когда ему не нужно притворяться кем-то, кем они оба знают, он не является. Когда они могут смотреть друг на друга открыто, незамаскированно и беззащитно. Когда они сидят ближе друг к другу, потому что Айян всегда стремится втиснуться в пространство Акка, а Акк… не отталкивает его так часто, как следовало бы. Как он и сейчас должен сделать, но не делает. Вместо этого Акк смотрит на руку Айяна, обхватывающую его собственную, и это лишь одна из многих вещей, на которые Айяну удалось подбить его. Почему ты так боишься держать меня за руку, староста? Айян любит говорить, невинно наклоняя голову и понимающе ухмыляясь, и каждый раз Акк ощетинивается и говорит: «Да пошел ты, я не боюсь», и позволяет Айяну держать его за руку, надеясь, что его ладонь не слишком потная. Точно так же, как когда он позволяет Айяну следовать за собой, чтобы доказать, что не нервничает из-за того, что находится рядом с ним. Точно также, когда… — Акк многое ему позволяет, вот в чем дело. Это проблема. — Ты можешь, — говорит Акк и, может быть, слишком много позволяет Айяну. — Узнать меня, я имею в виду. Если ты действительно этого хочешь. Рука Айяна напрягается, а затем резко замирает, как будто он вспоминает посреди движения, что не может сжать руки в кулаки, когда держит за руку Акка. Акк рассеянно сжимает руку Айяна в ответ, прежде чем поднять взгляд и обнаружить, что он уже смотрит на него. Его брови нахмурены, а челюсть отвисла, и он выглядит так, словно пытается понять, способен ли Акк вдруг снова врать. Затем его глаза комично расширяются, когда он понимает, что это невозможно, и Акк действительно думает, что он слишком остро реагирует. — Ты…, — начинает и останавливается Айян, и выражение его лица действительно веселое. — Прямо сейчас? — В любом случае, мы уже прогуливаем занятия, — говорит Акк, хотя знает, что Айян имел в виду не это. На этот раз Айян не цепляется за технические детали Акка, не насмехается над ним за попытку отклониться и перевести тему. Он просто продолжает пялиться на него, как будто впервые видит Акка перед собой. — Главный префект не должен так небрежно говорить о пропуске занятий, — говорит Айян, обуздав всю сложную смесь недоверия и удивления, плавно возвращаясь к своему взбешивающему «я». — Сейчас я не главный префект, — говорит Акк, и это не ложь. Он никогда не лжет, когда он с Айяном. Потому что Айяну плевать на синюю повязку на руке. Он весьма демонстративно игнорирует ее, каждый чертов день, просто чтобы досадить. Вероятно, нет никого, кто меньше уважал бы титул Акка, чем Айян. Единственное его признание, которое он получает, — это когда Айян наклоняется ближе и называет Акка префектом голосом, который ужасно неприличный, и однозначно неуместный для школы, но даже тогда это не более чем провокация, предназначенная для оскорбления, подстрекательства. — Кто ты тогда, Акк? — спрашивает Айян, и его голос звучит как мед, как виски, как плохие решения. Это широкий вопрос с множеством разных ответов, ни один из которых не является особенно положительным, и он сильно напрягает голосовые связки Акка. Все они технически верны, но лишены сути — он главный префект, который не обязательно хочет им быть; Он студент-стипендиат, которому приходилось работать усерднее, чем кому-либо другому, и за это его только высмеивали; Он любимчик учителей, потому что это единственный способ для него добраться туда, куда он хочет, но не может самостоятельно; Он социальный изгой, занимающий положение власти, которого он никогда не хотел, но нуждался в нем, чтобы выжить. Это все очень беспощадные ответы, основанные на душераздирающих истинах, и, может быть, в конце концов, они не лишены смысла. — Я не знаю, — вместо этого говорит Акк, и хотя это звучит расплывчато, просто и слегка уклончиво, это впервые, когда он был настолько правдив с самим с собой. С Айяном тоже. Может быть, это ответ сам по себе, что он действительно не знает себя. — Все в порядке, — легко говорит Айян. Он уже наполовину ухмыляется, наполовину пытается этого не делать, и Акку уже хочется застонать от раздражения. На данный момент это павловский ответ, когда Айян начинает вот так улыбаться. — Я могу рассказать тебе, если хочешь. — Ты просто хочешь смутить меня. — Я могу быть объективным! — Тогда давай, — говорит Акк, безумно позволяя Айяну говорить, в то время прекрасно понимая, что он воспользуется этим. Не злонамеренно, а просто снисходительно пытаясь заставить Акка покраснеть и взбеситься. Не то чтобы Айян уже не делал это постоянно, но он становится немного неконтролируемым, когда Акк действительно дает ему на это разрешение. Безумный, как говорится. (Он всегда немного безумен, когда дело доходит до Айяна.) — Скажи мне, кто я. Когда улыбка Айяна легко превращается в ухмылку, Акк понимает, что совершил огромную ошибку. — Ты тот, кто очень старается не быть тем, кто ты есть на самом деле. Всегда пытаешься быть идеальным образом главного префекта, серьезным, стойким и суровым, когда на самом деле ты очень мягкий. Даже не пытайся это отрицать, я знаю, что ты идешь за спиной учителей, чтобы защитить. Чтобы скрыть ошибки. Даже сейчас ты защищаешь того, кто наложил на тебя чары, просто потому, что знаешь, какими могут быть последствия. Это… мило, если честно. Ты всегда милый, конечно… — Это не знакомство со мной, Айян, это просто умозаключения, которые ты сам сделал на мой счет, — Акк чувствует необходимость на это указать, и он никого не обманывает посредственным отвлечением внимания. Отвлекать внимание, когда ему неудобно, - это действительно единственное, что он может сделать прямо сейчас, потому что он не может отрицать. Айян знает, конечно он должен знать, но в кои-то веки не призывает его к этому. Не пытается заставить Акка смотреть ему в глаза, отвечать ему прямо. Ирония, правда, в том, что теперь, когда Айян может, он не пытается ничего вытеснить из Акка. — Начни с малого. Начни с чего-то, чего ты не знаешь. — В тебе нет ничего малого, — говорит Айян, абсолютно необязательно проводя взглядом по всему телу Акка. — Но я могу попробовать. Но Айян не пробует. Он молчит, его взгляд слегка расфокусирован, как будто он больше не смотрит на Акка. Это своего рода отстраненное созерцание, которое у него иногда возникает, когда он не уверен, что делать дальше, когда он не хочет сказать что-то не то. Когда он не хочет спугнуть Акка. — Я знаю, что есть много вещей, которые ты хочешь знать, но никогда не спрашивал, — говорит Акк, и Айян тут же приходит в себя. Он смотрит на него так, будто не ожидал, что Акк узнает об этом, но даже несмотря на то, что его явно застали врасплох, на нем нет ни следа смущения или стыда. Можно даже позавидовать, насколько Айян не боится быть известным. — Спроси сейчас. — Граффити, — без колебаний говорит Айян, по-видимому, покончив с подсчетом рисков, связанных с подталкиванием и потенциальной ошибкой. Был ли он слишком любопытен, чтобы помочь себе, или просто не был уверен, что ему разрешено спрашивать, Акк не знает. — Ты знаешь, то самое. Что это было? — Это было у тебя на уме все это время? — спрашивает Акк, заставляя Айяна взглянуть на него, что может означать, не пытайся отклониться, или, может быть, просто Да. — Не могу даже винить тебя за это. Потому что оно было не единственным, верно? Я знаю, что о некоторых ты позаботился сам — не смотри на меня так, конечно, я знаю, что это был ты — но их было гораздо больше. Ты был прав, они действительно ненавидели меня. В основном потому, что меня только что избрали главным префектом, хотя недовольство началось гораздо раньше. Еще до того, как я присоединился к префектам, потому что тогда я был другим. Я был зол, все время. И был этот… старший, который пытался мне помочь. Он был главным старостой до меня. Он и есть причина, по которой я стал префектом. Я как бы зацепился за него на первом курсе. Я как-бы, знаешь ли, следовал за ним повсюду, старался быть немного больше похожим на него. Я не очень хорошо работал. Я был слишком суров, слишком строг. Я был... другим. Когда я стал главным префектом, люди заговорили. Сказали, что получил свой титул, потому что я… — Сосал член — Айян заканчивает те слова, которые Акк до сих пор не может произнести, не стиснув челюсти. — Не просто один член — невесело говорит Акк. Это в первый раз, когда он сказал это. Дал голос. Между ним, Кханом и Ватом всегда существовало негласное соглашение никогда не говорить об этом. Между почти каждым вторым учеником тоже, хотя это общепринятое школьное знание. — Чадока, Меса, всего клуба префектов. Просасываю себе путь вверх по иерархии, так сказать. — Акк, — говорит Айян, и он говорит это так, будто еще не может решить, как это сказать. Похоже, он тоже не может решить, что чувствовать. всего понемногу сразу; испуганный, сердитый, сочувствующий. Злой снова. В праведной ярости из-за Акка, в почти смехотворной ярости. В этом аспекте он немного похож на Кхана и Вата; расстраивается из-за чего-то, с чем Акк уже научился жить. — Все в порядке, это было давно, — говорит Акк, и слова слетают с его языка легко, непринужденно, и правдивость высказывания его удивляет. В течение прошлого года он отказывался упоминать этот инцидент, и Ват и Кхан, благослови их сердца, позаботились о том, чтобы никто другой не осмелился даже заикнуться о нем, и Акк не думал, что во всей этой ситуации когда-либо может быть хоть что-то в порядке. Игнорировать проблему до тех пор, пока она не исчезнет, ​​не идеально, но, по-видимому, эффективно. — Чтобы ответить на вопрос, который ты никогда не задашь - я никогда этого не делал. Это слишком открытый ответ, и это не ответ на вопрос, лежащий в основе. Отсутствие определенного отрицания слишком очевидно, и Айян должен это заметить. Айян всегда замечает, когда Акк говорит одно, чтобы не сказать другое. Но он не спрашивает, то ли потому, что уже знает, то ли потому, что уважает пафосно-прозрачное игнорирование темы Акком. Зная Айяна, возможно, и то, и другое. — А я делал, — говорит Айян, и Акк давится пустотой. Как обычно, Аяйн просто смеется над ним, весело и небрежно, как будто он только что не сказал ...это. — Было бы несправедливо позволить тебе единственному быть честным, не так ли? — Я мог бы прожить всю свою жизнь, не зная этого, — говорит Акк. Он действительно мог бы, потому что теперь, когда информация открыта, трудно не думать об этом. Наверное, он долго будет об этом думать. Может быть, он будет думать об этом целую вечность, вживляя в свой мозг, проигрывая веками, а потом сдохнет, никогда не забывая, что Айян… — Так омерзительно? — спрашивает Айян, слабо ухмыляясь, как будто он не видит юмора в своих словах. — Нет, — говорит Акк прежде, чем магия в его горле успевает спровоцировать его. — Нет, это ...нет. Это не так. — Ты шокирован? — говорит Айян, и его улыбка натянута, как и его рука, сжимающая руку Акка, и не похоже, что он очень хочет услышать ответ на этот вопрос. Акк тоже не слишком уверен, хочет ли он отвечать, потому что — есть много разных ответов, которые все верны одновременно. Да, он шокирован, узнав, что Айян на самом деле делал это. Хотя факт этого менее удивителен, чем тот факт, что Айян сказал ему из всех гребаных людей. Акк удивлен по всем неправильным причинам. Он знает, что имел в виду Айян, даже когда он не использовал столько слов, выглядя так, будто ожидал, что его побьют, если он так расплывчато и не шаблонно намекнет на свою ориентацию Акку, как будто Акк имел на это какое-то право. — Я только удивлен, что ты нашел время, — говорит Акк вместо того, чтобы обратиться ко всем другим сложным вещам, цепляющим его за горло, и Айян смотрит на него как на сумасшедшего. — Между тем, чтобы быть лучшим в классе и преследовать меня? Это почти впечатляет. Айян издает фырканье, похожее на смех или насмешку, наполовину удивленно и наполовину недоверчиво, но его плечи опускаются от явного облегчения. — Это называется тайм-менеджмент, префект. — Думал, я снова попытаюсь тебя ударить? — спрашивает Акк, впервые перешагнув через черту, настаивая на том, о чем, как он знает, Айян не хочет говорить. Не то чтобы Акк хотел раскопать то, что они закопали между собой, они были так осторожны, делая вид, что ничего не произошло, но… но. Уголок рта Айяна дёргается вниз, и он прикусывает внутреннюю сторону щеки, как будто действительно не хочет на это отвечать. Это то, чем Акк занимался последние несколько дней, прикусив язык и стиснув зубы в своих упорных попытках сдержать слова, поэтому он позволяет Айяну не торопиться. Однако, в отличие от Акка, Айян не трус, и он никогда не убегает от всего, что слишком тяжело, слишком серьезно, и говорит: — Может, немного? Ты сделал это раньше. Айян прав. Акк сделал это. Он ударил его. Айян тогда пробыл в школе меньше месяца и уже доставил больше неприятностей, чем кто-либо другой, с которым Акк имел несчастье иметь дело. Он нарушал правила, безжалостно следовал за Акком между занятиями, упрямо соблюдал завет, который у него быть с самим собой, то есть никогда не быть чем-то меньшим, чем раздражающим. Особенно в его взаимодействиях с Акком. Которые большей частью состояли из кокетливых замечаний и нескромных слов; все вариации «Ты хочешь быть рядом со мной?; Ты любишь меня?; Я заставляю тебя нервничать?» Ужасно раздражающие, но в конечном счете безобидные, до тех пор, пока Айян не сказал «Как насчет, чтобы показать мне, насколько точны граффити по всей школе?» Терпение Акка к тому моменту уже слишком истощилось, грубые слова были еще достаточно свежи, чтобы причинить боль, и он вышел из себя так, как не выходил уже давно. Он ударил Айяна по лицу, но… — Это было не потому… ну, это было из-за того, что ты сказал, да, но не потому, что ты… — начинает Акк, но он действительно не знает, как продолжить. Он не думает, что может сказать что-то, что не было бы невероятно инкриминирующим. — Всегда есть вероятность, — говорит Айян, и это немного душераздирающе, потому что он не ошибается. Быть подозреваемым в том, что он гей, и, следовательно, быть избитым за это, не такая уж редкость. Акк не может винить его за предположения, даже когда мысль о том, что Айян так думает о нем, причиняет больше боли, чем магия в его горле. — Айян, ты же не серьезно, правда?, — говорит Акк, потому что он не может позволить, чтобы Айян думал о нем так. — Ты столько раз угрожал поцеловать меня, что я сбился со счета. В первый раз, когда ты сел рядом со мной, ты схватил меня за бедро. Ты думаешь, я бы просто позволил тебе это сделать, если бы меня это действительно беспокоило? Ты… ты любишь парней, я имею в виду. Возможно, потому что я не знаю точно, но… — Можешь сказать слово, Акк. — Я не хочу предполагать. — Я только сказал, что у меня был член во рту, это справедливо предпологать, — говорит Айян, и Акк никогда не привыкнет к тому, что он просто говорит такие вещи. Небрежно, как будто он говорит о чертовой погоде. — Это тоже не секрет. Ты лучше всех должен это знать. — Акк фыркает. Он ничего не может с собой поделать, он просто фыркает, и Айян ухмыляется ему, почти снова выглядя как Айян. — Я думал, ты просто пытаешься досадить мне… всем тем дерьмом, которое ты любишь говорить. — О, абсолютно. Но это не значит, что я бы не встал перед тобой на колени, если бы у меня была возможность, — легко говорит Айян, и Акк ... действительно не знает, что на это ответить. С Айяном всегда было тяжело иметь дело. Совершенно невозможно в среднем и совершенно изматывает нервы за день. С момента их первой встречи и до сих пор Айян имел привычку подходить слишком близко, заходить слишком далеко. Просто ... говорить. Говорить только для того, чтобы сказать. Начинает казаться, что он больше не просто говорит, чтобы говорить. — Ты невероятен, — вздыхает Акк, и, хотя это в лучшем случае слабая тень оскорбления, это лучше, чем вообще ничего не говорить. Молчание с Айяном всегда кажется слишком тяжелым, слишком напряженным. Слишком обвинительным, как будто молчание само по себе является признанием. — Спасибо, — говорит Айян, смеясь над Акком, просто и легко, безукоризненно беря слишком тяжелую ситуацию и превращая ее во что-то легкое и слегка смешное, и Акк точно не может удержаться — смеется.

***

— Его звали ... не важно. Что важно, так это то, что его член был огромным и я просто не знал, что с ним делать. — Айян, ты правда не должен… — Я хочу. — говорит Айян, перебивая, как всегда, и как-будто это не чертовски грубо. — Обоюдная откровенность, верно? Акк громко вздыхает, убеждаясь, что его раздражение известно, но затыкается и позволяет Айяну продолжать рассказывать ему смущающие вещи о себе. Не то чтобы Айян находил их особенно смущающими, потому что он никогда не смущается, бессовестный придурок. Он слишком свободен в своих словах, слишком откровенен с самим собой — на его лице никогда не появляется и следа дискомфорта, когда он предлагает маленькие кусочки себя с ужасающей верой в то, что Акк их не сломает. Акк не слишком уверен, было ли это неуместным чувством вины или просто попыткой заставить Акка чувствовать себя менее неловко в его присутствии, но Айян упрямо настаивал на том, чтобы делиться небольшими анекдотами о себе, от слегка интересных до настолько отвратительно неуместных, что Акк должен был активно удерживать себя от того, чтобы закрыть лицо руками. (Анекдоты включают, но не ограничиваются: когда ему было двенадцать, Айян пытался спасти бездомную кошку, которую он видел в своем районе, только чтобы затем узнать, что он случайно похитил кошку своего соседа; Айян был влюблен в парня, когда ему было пятнадцать, и его избили за это; Айян думал, что он был пророком, способным видеть будущее, но на самом деле не имел видений, Оказывается, у меня был просто здравый смысл; Первый минет, который Айян когда-либо делал, был гребаной катастрофой, Акк, я понятия не имею, что я делал; Он боролся со своей магией, "потому что я боялся своей собственной магии. Ее всегда было слишком много и она всегда была слишком сильной и я не мог сдержать ее, но я также не мог ее контролировать, представляешь, как это страшно?" — Ага, — говорит Акк, бездумно поддавшись магическому желанию ответить. Он никогда больше не пытается подавить его, когда они были вдвоем. Это то, о чем он определенно должен больше беспокоиться. — Раньше я… моя магия тоже сильно бушевала несколько лет назад. — У тебя? — спрашивает Аян, приподняв брови и наклонив голову в явном испытующем взгляде. — Мистер Главный Префект, у которого всегда все безупречно и под контролем? — Я разбушуюсь на тебя, если ты не заткнешься, — говорит Акк, и это звучит смехотворно безобидно, но Айян все-равно поднимает обе руки в знак капитуляции и меняет тему.) И каждый раз, когда Акк пытается напомнить ему, что в этом нет необходимости, Айян прерывает его и говорит, «обоюдная откровенность, верно»? игнорируя при этом тот факт, что Акк никогда не соглашалался на обоюдную откровенность. Однако он не указывает на это, потому что Айян любит слушать, как он говорит, а Акк… не обязательно не любит слушать как Айян говорит. — Тебе не неудобно, не так ли? — внезапно очень серьезно спрашивает Айян, и Акк снова приходит в себя. — Когда я… когда я тебе все это рассказываю? — Думаешь, твоих сексуальных наклонностей достаточно, чтобы заставить меня покраснеть? — Ты немного покраснел, староста, — тут же говорит Айян, хотя это больше раздражает, чем оскорбляет. — Ты бы сказал мне, если бы не хотел слышать о чем-то конкретном, да? — Да, — говорит Акк, закатывая глаза. — История о том, как ты осознал, что не можешь делать горловой не делает меня смущенным. Немного разочарованным, может быть. Рот Айяна открывается, а Акка закрывается так быстро, что у него щелкают зубы. Он захлопывает его рукой, как будто для этого еще не поздно. Акк не может забрать слова назад, не может сказать, я не это имел в виду, потому что это было бы ложью. Он имел в виду именно это, да, и огорчение от того, что он сказал что-то подобное в гребаное лицо Айяна — от того, что сказал что-то подобное вообще — достаточно велико, чтобы Акк подумал о том, чтобы сбежать. Они спрятались в дальнем углу трибун, у него определенно было бы достаточно возможных путей отступления, но Айян быстрее его. Он даже не позволил ему встать как следует, прежде чем схватил его за руку и потянул назад. Акк даже перестает думать о побеге, потому что Айян начинает хохотать. Его смех внезапный, мощный, и его плечи трясутся почти в истерике. — Все в порядке, — говорит Айян, задыхаясь и со слезами на глазах. — Я компенсирую это в других местах.

***

— Что с тобой и этой дурацкой толстовкой? — Мне она нравится, — оскорбленно говорит Айян, защищаясь, обхватив себя руками. — Нет, тебе просто нравится меня раздражать, — говорит Акк. — Вроде того, — легко соглашается Айян, ублюдок. — Но я не ношу ее не только для этого. Акк приподнимает бровь, и Айян прочищает горло. — Просто… когда я перевелся, ты всегда делал мне выговор, когда видел, что я не ношу форму. Так что я никогда ее и не надевал. — Ты… хотел, чтобы я тебя отругал? Айян цокает языком, хотя это не звучит раздраженно. — Я хотел, чтобы ты поговорил со мной. Акк, давай, не тормози. — И тебе ни разу не пришло в голову просто поговорить со мной, как нормальный гребаный человек? — спрашивает Акк, раздражения почти достаточно, чтобы стереть смущение, горящее под его кожей при этом заявлении. Почти. — Ты не показался мне тем типом, к которому я мог бы просто подойти и сказать: «Эй, ты горячий, я хочу познакомиться с тобой». — Именно это по большей части, ты и сделал, Айян.

***

— Когда мне было пятнадцать, я не был таким соблюдающим правила, как сегодня, — говорит Айян, и Акк фыркает. — Нет, правда. Я был сплошной проблемой. Мой дядя тогда недавно умер, и он был почти моим самым любимым человеком, кроме моей матери. Моим единственным другом, на самом деле, так что я не перенес это… очень хорошо. Мне было наплевать на все, особенно на нелепые правила, и я вымещал свой гнев, нарушая столько, сколько мог. Я уничтожил много дерьма, я бесконечно портил частную собственность, я сделал … я был в беспорядке, вот в чем дело. После этого, когда наглость не привела к тому, чего я ожидал, когда мне пришлось столкнуться с последствиями, мне пришлось научиться исправлять свои ошибки. Вот как я узнал, как удалить граффити в тот день. — Я бы тебя тогда так ненавидел, — говорит Акк полусмеясь, хотя это вовсе не смешно. — Аналогично.

***

— Можно вопрос? — Айян говорит несколько бессмысленно. Он задавал вопросы, всю прошлую неделю он только и делал, что задавал вопросы; теперь они прислонились спинами к стене в туалете старост, потому что Акку хотелось выплюнуть осколки стекла, и Айян оттащил его, прежде чем первый успел даже начаться, помогая облегчить боль, задавая вопросы. Акк считает, что спрашивать, разрешено ли ему это, сейчас излишне. Айян, кажется, знает, о чем думает Акк, точно так же, как он всегда каким-то образом знает, и уточняет: — Хотя тебе это может не понравиться. — Не пожалею ли я, что ответил? — Ты можешь, — говорит Айян, задумчиво откидывая голову назад и впервые за несколько дней разрывая зрительный контакт. Он пожимает одним плечом, и они стоят достаточно близко, чтобы Акк почувствовал движение на своей руке. У них действительно нет причин стоять там, плечом к бедру, когда места более чем достаточно. Наличие личного пространства у Акка, кажется, особенно сильно оскорбляет Айяна, и они всегда где-то соприкасаются — плечи, руки, кисти, бедра, колени, везде где Айян хочет, на самом деле. Везде, где Акк ему позволит. Честно говоря, это смущает, что Айяну так много сходит с рук. Немного жалко, также. — Зависит, на самом деле. — Испытай меня, — говорит Акк, потому что он уже так много раз опозорился перед Айяном, что он действительно не думает, что сможет опозориться еще больше. Айян прикусывает внутреннюю часть щеки — небольшая привычка, которую он делает, когда активно пытается не говорить, которую Акк в основном заметил, потому что это делает его скулы еще более острыми, до невозможности. Айян состоит из острых краев — скул, подбородка, бедер — и Акку хочется порезаться об них. Как он вообще мог подумать, что его неприязнь к Айяну не родилась из глубоко укоренившегося страха перед чувством влечения, честно говоря, выше его понимания. Айян перестает кусать себя за щеку, и Акк снова поднимает взгляд, обнаруживая, что Айян уже смотрит на него. — Почему ты так не хочешь разрушить чары? — спрашивает Айян тихо, но не менее любопытно. — Ты настолько смущен своим ответом? — Нет, — говорит Акк, почти не колеблясь ответить. Именно этот вопрос он ждал от Айяна, и он только удивлен, что это заняло так много времени. — Я... это не смущение. Не совсем. Честно говоря, мне глубоко наплевать на то, что кто-то об этом знает. Ват и Кхан знают, и меня это никогда не беспокоило, даже если они любят дразнить меня на этот счет. Это...это другое. Это почему мне нужно отвечать. Вот в чем я упрям. Айян одними губами повторяет «почему», прищурив глаза, словно потолок туалета для старост может дать ему более убедительный ответ. — А еще, — продолжает Акк, хотя и не собирался этого делать. Слова приходят без предупреждения, без подсказки, как это часто бывает, когда они одни, и он слишком привык говорить правду в присутствии Айяна. Ему придется быть очень осторожным, чтобы это не вошло в привычку. — Мне нравится, что я не могу лгать. Тебе особенно. Айян наклоняет голову к нему, уже ухмыляясь. — Ты много мне лжешь? — Я только лгу тебе, Айян, — отвечает Акк и чуть не вздрагивает от своих же слов. Они резкие, прямолинейные, честные, и звучат как обвинение, как признание. Они звучат слишком неприязненно; отяжелели от неуместной обиды, которую Акк привык таить. Но Айян...не выглядит обиженным. Даже не выглядит недовольным. Вместо этого он изо всех сил пытается подавить ухмылку и эффектно терпит неудачу. Его темные глаза блестят, и он выглядит не чем иным, как довольным, услышав, что он единственный человек, которому Акк когда-либо действительно лгал. Айян, кажется, наслаждается многими вещами, которые никому другому в здравом уме бы не пришлись по душе. — Ты так боишься быть со мной честным? — спрашивает Айян, толкая плечом руку Акка. — В ужасе, — соглашается Акк, просто отталкивая Айяна, потому что… на самом деле он ничего не может сказать, чтобы хоть как-то уклониться от ответа. Это такая правда, которую ему даже не нужно было бы озвучивать, они оба знают, какой Акк трус. Он убегает от больших и безобразных чувств, с которыми не хочет справляться, отворачиваясь от всего нежного, мягкого и хрупкого. Он делал это достаточно часто. Айян видел, как он делал это достаточно часто. Они оба в курсе. Нет нужды говорить это, но он все равно это делает. Кажется, он не может держать рот на замке, когда говорит об Айяне, и это не так уж чертовски странно. Просто абсурдно, когда его рот беззаботно болтается рядом с человеком, рядом с которым он всегда старался быть таким осторожным. Единственный человек, к которому Акк старался не подходить слишком близко. Один человек, к которому Акк, по совпадению, ближе всего. Или, может быть, не случайно. Акк не уверен, существуют ли вообще совпадения с Айяном. Честно говоря, немного безумно, что Акк действительно позволил Айяну… остаться. Держаться близко. Следовать за ним. Брать его за руку, когда они одни, или хватать его за бедро, когда никто не смотрит. Садиться так близко, чтобы их плечи и колени соприкасались. Вырезать себя в пространстве вокруг Акка, медленно переплетая себя с его существованием. Укорениться в нем так, как Акк даже не позволяет Кхану и Вату. На самом деле это бред, или, может быть, просто крайний мазохизм, или, может быть, просто глупость, чтобы Акк позволил. Чтобы Акк самолично разрушил тщательно изготовленный панцирь для своей мягкости, которую он всегда хотел скрыть. Может быть, с самого начала это было неизбежно, с тех пор, как Айян в первый раз вошел в префектский туалет, а затем с того момента раздражающе обходил защиту эго Акка, всегда толкая, тыкая и подталкивая, всегда улыбаясь, ухмыляясь и усмехаясь, и, возможно, у Акка вообще никогда не было шансов. — Ты хорошо выглядишь, когда заставляешь себя быть храбрым, — говорит Айян, и хотя слова звучат снисходительно, сам тон — нет, и только Айян может заставить что-то звучать как оскорбление и что-то глубоко смущающее одновременно. На самом деле во многих вещах в его жизни теперь появилось это "только Айян", и каждая из них сводит Акка с ума, а также заставляет его сердце забиться в груди, и с ним должно быть что-то не так. — Тебе следует делать это чаще. И... может быть, Акку действительно следует, вот в чем дело. Может быть, Акк должен избавиться от трусости, которую он использует, чтобы защитить себя и все, что слишком деликатно для его неуклюжих рук. Может быть, ему стоит снести остатки стены, которую Айян неуклонно разбирал кирпичик за кирпичиком в течение последнего года с непоколебимой уверенностью, бесконечным терпением и незаслуженной мягкостью. Может быть, настала очередь Акка предложить что-то от себя без того, чтобы Айяну пришлось бороться с ним за это от начала до конца. Может быть, им вообще больше не нужно бороться. — Спроси меня о чем-нибудь, о чем я точно пожалею, — говорит Акк, и веселье исчезает с лица Айяна. — Помоги мне заставить себя быть храбрым. И, может быть, это тоже не особенно смело, просить Айяна о помощи и полагаться на магию, горящую в его горле, но это все, что Акк может сделать. Ему всегда было легко быть правдивым, но честность — это совсем другое. Что-то, чего он избегал даже с лучшими друзьями, избегал с собой и... ему было страшно. Он был напуган годами, годами и годами. Он боялся быть честным дольше, чем может вспомнить. Он устал от страха. Айян, с широко открытыми глазами и уже слишком нетерпеливый, отворачивается от того места, где он стоял, прислонившись к стене, и вместо этого встает перед Акком. Солнечный свет из окна над ними падает ему в глаза, омывает его, освещает. На это почти невозможно смотреть, но Айян все равно не позволил бы Акку отвести взгляд, так что он этого не делает. — Я действительно тебя раздражаю? — спрашивает Айян, и Акк с энтузиазмом кивает. Айян цокает языком, почти раздраженный. Он делает шаг ближе, и Акк заставляет себя не прижиматься к стене, потому что это было бы слишком похоже на признание поражения. — Но я тебе действительно не нравлюсь? — Если бы ты мне действительно не нравился, я бы не был рядом с тобой так часто, Айян, — говорит Акк вместо того, чтобы быть прямолинейным, потому что он знает, что Айян ненавидит это, но также потому, что ответ слишком очевиден. — Ты говорил это так часто, что чуть не одурачил меня, — говорит Айян, начиная ухмыляться слишком резко. Для Акка никогда это не заканчивается хорошо, когда Айян начинает чувствовать себя слишком довольным собой. Когда он становится дерзким, Акк всегда страдает больше всего. Именно тогда Айян забывает быть деликатным, забывает быть осторожным. Именно тогда Акк обычно разворачивался и убегал. — Тебе так трудно признать, что тебе нравится быть со мной рядом, староста? — Ты даже не имеешь понятия насколько. — То есть это правда? Тебе нравится быть со мной? — Говорит Айян, ухмыляясь немного шире. — Немного больше, чем следовало бы, — говорит Акк слабым, с придыханием. Правда не только пугает, но и приносит облегчение, ощущаясь одновременно и ослаблением петли, и смертным приговором. — Значит, ты это признаешь, — говорит Айян, кладя руки на стену рядом с плечами Акка. Он загоняет его в угол, запирает в клетке. Немного самонадеянно с его стороны предположить, что он сможет удержать Акка на месте, даже не прикасаясь к нему. С его стороны также было очень небрежно думать, что Акк не готов бороться за выход из этой ситуации, если это необходимо. Айян наклоняется чуть ближе, и теперь Акк действительно прижимается к стене. — Ты хочешь быть рядом со мной. — Спроси меня, девственник ли я, — говорит Акк — выпаливает, как идиот. Глаза Айяна немного расширились. — Я хотел бы сказать следующее без принуждения. — Ты девственник, — говорит Айян, и это даже не звучит как вопрос, но магия в горле Акка все равно реагирует на это. — Ага, — отвечает Акк, наконец отвечает, и ... магия начинает растворяться. Это медленно, а потом все сразу; становится слабее и слабее вокруг его шеи, пока не перестает ощущаться как петля, а затем исчезает. Внезапно становится легче дышать, без давления под грудью, которая всегда грозилась лопнуть, когда он отказывался отвечать. Его горло воспалено, саднит и ноет, но наконец-то свободно, и это происходит добровольно, когда он продолжает говорить: — Я девственник, потому что… меня это никогда особенно не интересовало, и мысль об этом вызывала у меня тошноту. Я думал, что никогда не ... я просто предположил, что это не для меня. Потом я понял, что мне не обязательно не нравится мысль о сексе в целом, мне просто не нравится мысль о сексе с девушками. — Когда ты понял? — спрашивает Айян мягко и тихо, на его лице не видно ни следа удивления. Просто неподдельное любопытство, искренний интерес, как будто это самая нормальная вещь, о которой можно спросить. Как будто для Акка самое нормальное — признать, что он не такой ...что он не такой, как все. Что он такой же как Айян. — Что мне не нравятся девушки? Когда мне было пятнадцать, и я присоединился к академическому эквиваленту полиции из-за красивого старшего, — говорит Акк. Голос все еще нерешителен, но становится все уверенней. Глядя на Айяна, он не видит ничего, кроме странного утешительного сочувствия; глубокое понимание запечатлелось на его лице, как будто он был там. Как будто Акк не одинок в своем отклонении от нормы. Как будто Акку больше не нужно бояться. — Что я не незаинтересован в сексе? Когда мне было семнадцать и я в первый раз встретился с тобой. Рот Айяна открывается. — Тебе нужно перестать делать так, — говорит Акк, постукивая по нижней части подбородка Айяна. Айян ловит его запястье и крепко держит его в пространстве между ними. — Ты хочешь сказать, что я был твоим сексуальным пробуждением? Акк, пожалуйста, скажи мне, что это именно то, что ты имеешь ввиду, потому что… — Потому что что? — Акк, — говорит Айян отчаянно — Я бегаю за тобой уже год, а теперь ты говоришь... да что ты говоришь, собственно, потому что я не могу это неправильно понять, ладно? Я не могу. Я не думаю, что переживу это. — Я..., — говорит Акк, и его голос прерывается на полпути. Этим он вырыл себе грёбаную могилу, и действительно нет другого выхода, кроме как вмешаться и надеяться, что его не похоронят в собственном позоре. — Ты привлекаешь меня. Айян резко вдыхает, как будто он почему-то подумал, что мог неверно истолковать это. Как будто это не было очевидным в течение всего года. Акк смотрит на руку Айяна, сжимающую его запястье, словно спасательный круг. Снова переводит взгляд на него и добавляет: — Эмоционально тоже. — Я… эмоционально привлекаю тебя, — повторяет Айян, и когда он говорит это, это звучит гораздо более изумленно. — Черт возьми, ты…, это самое отстойное признание, которое кто-либо когда-либо делал, но… я приму его. — Да пошел ты нахуй, — очень слабо говорит Акк и больше не сопротивляется желанию отвести взгляд. Улыбка на его лице слишком широкая, чтобы это звучало хоть немного сердито. Его лицо горит, и он знает, что его уши покраснели, потому что Айян любит указывать на это, и то, как Айян сейчас смотрит на него определенно не помогает. — Окей — говорит Айян высоким и истеричным голосом. Он отпускает запястье Акка и вместо этого зажимает пальцами подбородок, снова поворачивая его к себе. — Я могу пойти на хуй, ну или ты можешь. Как тебе больше нравится. Все что ты хочешь. Акк бормочет что-то бессвязное и хриплое, а Айян смеется над ним, счастливый и такой облегченный, что Акк уже почти не помнит, как ему было стыдно. У Айяна иногда бывает такой эффект, когда он мило улыбается, или открыто смеется, или ярко ухмыляется, и все внутри Акка на мгновение останавливается, чтобы просто смотреть. — Я хочу тебя поцеловать, — говорит Айян тихо, задыхаясь и настойчиво. — Могу я тебя поцеловать? — Мы же в школе. — Я не прошу тебя тут же нагнуть, Акк, — говорит Айян, и ... это мысль, не так ли. На территории школы, прогуливая занятия в туалете старост и Акк не может... думать об этом. Иначе он может просто упасть в обморок. — Если ты конечно... Акк прерывает его, наклоняясь. Это слишком быстро, слишком грубо, угол немного не тот, но огонь все равно обвивается вокруг его позвоночника, когда их губы встречаются. Руки Айяна дергаются у его подбородка, его дыхание сбивается, и странным образом приятно быть причиной этого. Чувство выполненного долга не длится долго, потому что Айян не был бы Айяном, если бы удивлялся дольше двух с половиной секунд и вместо этого, едва колеблясь, он скользит рукой по затылку Акка. Он не намного выше Айяна, на самом деле, но Ай все равно тянет его вниз, никогда не облегчая задачу. Другой рукой он мягко наклоняет его голову в сторону, плавно исправляя ошибку стремления Акка заткнуть его. Когда он чувствует язык Айя, колени Акка чуть не подгибаются под ним. Айян кладет его руки себе на бедра, словно почувствовав его шаткость, но вылизывает его рот все-равно. Одновременно и мягко, и безжалостно, каким он обычно и бывает. Он безжалостно прижимает Акка к себе и целует его глубоко, томно, основательно; мягко описывает большими пальцами круги по тазовым косточкам смягчая, успокаивая, заземляя. Акк прикасается к лицу Айя, неуклюже имитируя то, что он обычно делает с ним, и дыхание Айяна сбивается так сильно, что Акк снова почти отдергивает руки. Почти. Вместо этого он осторожно берется за волосы Айяна, и немного тянет. Ай судорожно выдыхает и сильно прикусывает его нижнюю губу. Это остро, резко, хорошо, и кажется тенью напоминания, которое он еще не совсем понимает, но уверен, что поймет. Завтра Акк почувствует острый укус на нижней губе, вкус крови на коже, когда он будет приветствовать Вата и Кхана, и они спросят, что случилось? И он вспомнит форму зубов Айяна, ощущение его языка пробегающего по его губам в извинениях, как прикосновение Айяна обжигало его бедра, и эти воспоминания заставят смущение гореть у него под кожей, и хотя он снова сможет врать, он будет делать это совсем ужасно. Он пробормочет что-то вроде "я случайно укусил себя", а Айян просто посмотрит на него, ухмыльнется и скажет "Как небрежно с твоей стороны", и все заметят, что Акк больше не находится под заклинанием правды, а Кхан и Ват будут смотреть друг на друга, как будто они давно уже все поняли, и это напомнит Акку. Он не боится этого так сильно, как, наверное, должен был бы.