Разрежь мое горло и узнай меня получше

Оказывается, Акк был прав в своем первом впечатлении. Он не может справиться с Айяном. Не мог с тех пор, как он перевелся в начале учебного года. Айян — это Айян. Айян — небрежно нарушающий правила засранец, одетый в эту чертову дурацкую толстовку с магической подписью. И Акк тоже был прав насчет этого, Айян действительно что-то сделал с ней кроме подписи, Акк просто не знал, что это было в ту самую первую встречу. Не прошло и полдня, как он обнаружил, что это было какое-то заклинание, заставляющее замысловатый узор на спине толстовки двигаться на манер калейдоскопа. Акку еще не удалось заставить Айяна ее снять, и ему не удалось заставить его растворить влитую в нее магию. «Это не против правил, если я применил магию за пределами школы», — любит говорить Айян, когда сталкивается с ним, всегда ярко и раздражающе улыбаясь. Также немного прекрасно, хотя Акк старается не думать об этом. Есть много вещей, о которых он старается не думать, и это всегда — Айян. Нарушение Айяном правил всегда слишком очевидно, слишком целеустремленно, слишком беззастенчиво. Глубокие глаза Айяна, кажется, всегда пронзают Акка, всегда видят больше, чем Акк готов предложить. Руки Айяна, которые всегда блуждают, упираясь в его бедро, или хватая его за запястье, или касаясь его скулы, чтобы смахнуть ресницу, которая может существовать, а может и нет. Голос Айяна, который обрывается вокруг резких слов, едва-оскорблений, неуловимых мелких уколов, всегда заставляют Акка ощетиниться, покраснеть и заикаться. «Если ты хочешь, чтобы я снял свою толстовку, тебе придется сделать это самостоятельно», — сказал однажды Айян, и это заставило Акка запутаться в подтексте. «Я тебе нравлюсь, префект?» — спросил однажды Айян, и Акк чуть не задохнулся, торопясь отрицать это. — «Твоя магия чувствуется так хорошо», — сказал Айян, — в тот самый первый раз, и Акк почти потерял над ней контроль, что на самом деле своего рода очевидный намек на очередную катастрофу, которую Айян принесет с собой. У Айана просто есть какой-то особый способ существовать. Загнать Акка в тупик, даже не открыв рта, для него нечего не стоит. Существовать именно так, как он это делает, всегда наталкиваясь на защиту эго Акка, вторгаясь в его личное пространство. Всегда заходит слишком далеко, всегда подходит слишком близко. Айян просто ...Айян. Айян — последний гребаный человек, рядом с которым Акк должен быть прямо сейчас. Итак, Акк делает единственную на тот момент разумную вещь — бежит. Опять же, отказываясь признавать, что он на самом деле сбегает, потому что Акк обычно не делает этого. Акк принципиально не убегает, разве что когда дело доходит до Айяна. Он хотел бы думать об этом как о последнем клочке самосохранения, но у Акка никогда не было здорового чувства к этому. Акк никогда не был лжецом, поэтому он оставил свои жалкие попытки найти отговорки для самого себя, пока убегал, как трус, которым он, видимо, и является.

***

Акк не удивился, когда дверь в лазарет открылась, но все равно вздрогнул, когда увидел лицо Айяна. Что глупо, его не должно удивлять, что он побежит за ним, и уж точно его не должно удивлять, что он так быстро его найдет. Айян всегда находит его, так или иначе. Это просто еще одна странность, которую они делят на двоих, хотя у них в принципе не должно быть ничего на двоих. Они просто находят друг друга, случайно со стороны Акка или совершенно намеренно со стороны Айяна. Айян нашел его в туалете для старост, в тот самый первый раз, который, вероятно, был единственным случайным. На следующий день он нашел его в том же классе, за той же партой, а потом снова нашел его, когда он кормил Сингто. Акк, в свою очередь, нашел Айяна у бассейна; А еще когда он спал, читал, прогуливал уроки. Акк нашел Айяна во время чтения одной из его любимых книг, а потом Айян нашел его в одном из своих любимых кафе, и они просто ... продолжали. День за днем они продолжали находить друг друга. Встречаться друг с другом. Айян всегда находил его, даже когда он не хотел, чтобы его нашли. Теперь он снова нашел его, и, возможно, это первый раз, когда Акка это искренне раздражает. — Я не хочу с тобой разговаривать, — говорит Акк. Это только полуправда, потому что он не может, не совсем, не прямо сейчас... но, тем не менее, правда, и Айян, кажется, ошеломлен этим. Он какое-то время стоит у двери, необычно молчаливый, прежде чем подойти ближе к тому месту, где Акк прислонился к подоконнику. Он делает это медленно, осторожно, словно приближается к дикому животному, и Акк чувствует что-то. Злость, может быть, из-за того, что с ним обращаются как с чем-то хрупким и напуганным. Айян, из всех чертовых людей. Парень, который, кажется, обожает ломать защитные механизмы Акка один за другим, непреклонно и безжалостно. Кто любит толкать, тыкать и провоцировать. Единственный, кто обычно не осторожен с ним. — Могу я..., — начинает Айян и делает паузу. Что странно, Айян никогда не останавливается и не делает пауз ни в чем, что он делает. Особенно в разговоре с Акком. Но сейчас он остановился и не продолжил. Его темные глаза устремлены куда-то между лицом Акка и его грудью, что тоже чертовски странно, несмотря на то, что Айян любит разглядывать Акка, возможно воспринимая это как соревнование. Из-за этого его кожа кажется слишком стянутой, чтобы на ее так смотрели; сильно, резко, пугающе. Акк сглатывает, и взгляд Айяна тут же возвращается. Медленно, немного рывками, он указывает пальцем куда-то над грудью Акка. Понимание приходит как раз в тот момент, когда Айян снова открывает рот: — Я могу поискать решение? По крайней мере, определить силу чар? — Я могу сам догадаться насчет этого, — говорит Акк, потому что теперь, когда он это знает, он может чувствовать тонкую нить чужой магии, вплетенную в его тело. Словно зуд в глубине его сознания, гул, жужжащий по его венам, который не является его собственным. У магии, независимо от формы, всегда есть какой-либо способ проявить себя, если человек достаточно обучен, чтобы искать ее. И эта конкретная форма ощущалась как неприятный комок, застрявший в глубине горла. Он также не уменьшился с тех пор, как он его впервые почувствовал. — Это не "нет", — говорит Айян, и Акк видит, как он пытается не ухмыльнуться. Очень неудачно. Это одновременно чертовски раздражает и немного умиляет, что кажется самой странной комбинацией самых противоречивых эмоций, которые он только когда-либо чувствовал. Акк пристально смотрит на него, и Айян приподнимает бровь. — Но для этого мне нужно было прикоснуться к тебе, так что прошу прощения. — Его плохо сдерживаемая ухмылка обостряется по краям, плавно, как будто ждала возможности раскрыться. — Разве что...тебе это бы понравилось? Айян часто говорит подобное дерьмо, это один из многих навыков, которые он культивировал специально для того, чтобы раздражать Акка. Опять, видимо, относясь к этому как к соревнованию. Помимо его нервирующей привычки всегда возникать в поле зрения Акка, стараясь поймать и удерживать его взгляд, и его склонности всегда подходить слишком близко, Айян всегда… говорит. Айян всегда просто говорит что-то такое своим чересчур веселым и нелепо низким голосом, намекая на ужасно нетонкие вещи. Он называет Акка префектом самым двусмысленным тоном. Говорит: "Твоя магия чувствуется так хорошо" со своим глубоким голосом и опасно темными глазами. Он называет Акка милым со слишком большой искренностью, и он никогда не имел в виду ничего из этого. Акк это знает. Он уверен в этом. К сожалению, чары не знают. Что еще более трагично, Акк может видеть точный момент, когда осознание бьет Айяна по лицу. Он поднимает руку и пытается что-то сказать, но слова уже обжигают горло Акка, как кислота. Акк говорит: «Да». и захлопывает рот ладонью. Именно в таком порядке, к сожалению. Глаза Айяна немного расширяются, его губы приоткрываются в явном удивлении, прежде чем сочувствие заставляет его нахмуриться, а уголки рта опуститься с едва скрываемой виной, и Акк ненавидит себя за то, что смог различить изменения в микровыражениях лица Айяна. Затем Айян оборачивается и смотрит налево. Направо. Снова возвращается к Акку. Его лицо — совершенная копия искренней любознательности, очищенной от прежних мелких подтекстов, и он говорит: — Ты что-то слышал? Я мог бы поклясться, что что-то слышал. Акк моргает, глядя на него. Айян поднимает подбородок в полукивке, который может означать абсолютно все, но теперь его улыбка стала мягче. Немного озорная, как будто они делятся одной шуткой на двоих. Разумеется, Айян постарается избавить Акка от смущения, хотя обычно смущение — это все, что ему нужно. Он всегда стремился заставить Акка спотыкаться из-за своей близости, заставить Акка потеть от всё более смелых прикосновений, которые всегда кажутся слишком расчетливыми, заставить его забыть как дышать своими пронзительными словами, пропитанными его глубоким голосом. Айян всегда кажется в таком восторге, когда Акк реагирует на него. Он даже не казался особенно недовольным, когда Акк ударил его по лицу в тот раз. Разница, однако, в том, что теперь Акк не может просто решить игнорировать язвительные слова и маленькие провокационные вопросы Айяна. В том-то все и дело с Айяном — он надоедливый мудак, но он порядочный. Он хороший человек, под всем этим раздражением и упрямством. Ему нравится доводить Акка до белого каления, но он никогда не воспользуется таким преимуществом. Акк слишком долго смотрел на Айяна. Он тоже слишком долго смотрел на него, что не так уж и необычно. Айян любит смотреть, Акк уже это осознал. Айян любит пронзать людей глазами, вскрывать их, обнажать. Айян любит наблюдать. Ему нравится анализировать, а затем находить ответы. Для Акка это никогда не заканчивается особенно хорошо, когда Айян ищет слишком долго и слишком глубоко. (Результаты различаются по интенсивности, хотя всегда имеют как минимум легкий оттенок румянца: Айян впервые посмотрел на Акка в туалете старост, и Акк так сильно занервничал, что его магия ускользнула от него; Айян посмотрел на Акка прямо перед тем, как накинул свою на его плечи свою толстовку, потому что Акк промок под погодным заклинанием второгодки. Это был первый раз, когда Айян завернул его в эту чертову дурацкую толстовку, но не последний. И каждый раз, когда Айян подходил близко, зубы Акка чуть не трескались от того, насколько сильно он сжимал челюсть; Айян посмотрел на Акка во время тренировки по дзюдо, а затем позволил себе упасть назад, потянув Акка за собой, и он застонал от веса Акка на себе, но не дал ему встать. Он тогда сказал: «Ты всегда такой напряженный, когда ты рядом со мной - я заставляю тебя нервничать, староста?», и Акк почувствовал, как по его венам течет опасная смесь крови и магии. Айян всегда смотрит на его, прежде чем сделать что-то дерзкое, наглое и смущающее.) — Ты можешь прикоснуться ко мне, — говорит Акк, точнее выпаливает, как чертов идиот. Он бесполезно прижимает ладонь к собственному горлу как будто от этого ему станет лучше. Но либо так, либо использовать голос, который больше его не слушается, поэтому он лучше будет так бесполезно жестикулировать. Улыбка Айяна просто становится шире, прежде чем он прикусывает внутреннюю сторону щеки, чтобы остановить ее, и Акк действительно ненавидит его за то, что он такой внимательный; так болезненно помня о легко смущающейся натуре Акка в серьезной ситуации. Это заставляет Акка чувствовать себя немного жалко. — Хорошо, — говорит Айян и делает шаг личное в пространство Акка дальше, чем необходимо. Хорошо. Как будто для него это обычное дело. Вероятно, это действительно так. Может быть, такие вещи даются всем легко, но только не Акку. Айян закатывает рукава своей толстовки до локтей — что так плохо сказывается на умственных способностях Акка — прежде чем протянуть руку, позволяя ей зависнуть над горлом Акка в кратком замешательстве. После короткого кивка Акка он слегка кладет ладонь на кадык Акка, касаясь кончиками пальцев его шеи. Его рука теплая, поначалу теплая, и Акк слегка вздрагивает от ощущения его кожи на своей. Айян смотрит на него, явно удивленный, но в кои-то веки молчит об этом, и тихонько хмыкает. Немного снисходительно, и Акк ненавидит то, что он не может доверять ничему, что исходит из его рта. — Это будет немного странно, — говорит Айян, великодушно предупреждающе, но все же раздражающе загадочно. Прежде чем Акк успевает выпалить что-то смущающее, типа «Я всегда чувствую себя странно рядом с тобой» — необъяснимое желание зарапается в его горле, что не может означать ничего хорошего для Акка и его будущих перспектив, — он чувствует теплое ощущение руки Айяна, распространяющееся внутрь. Как будто оно просачивается сквозь два слоя кожи, проникая прямо в его кровь, и это намного хуже, чем странно. Акк и раньше видел, как Айян творит магию, больше раз, чем он может сосчитать, но чувствовать ее — это совсем другое. Айян прикасается к нему, кажется, до самых костей. Мягкая частота его магии вибрирует в горле Акка, и в его груди. Она давит на внутреннюю часть его грудной клетки, выбивая воздух из легких. Как ни странно, это не обязательно вызывает дискомфорт. Он не знает, на что это похоже, но уверен, что никогда не ощущал магию так. — Оно где-то заперто, — говорит Айян, и Акк открывает глаза на звук его голоса, не помня, как закрывал их. Айян сдвигает руку, скользя вниз от горла, пока она не оказывается на стыке шеи и плеча Акка, и нажимает большим пальцем прямо между ключицами Акка. При этом вокруг позвоночника Акка пробежала волна электричества, яростная и безжалостная. — Здесь. В груди Акка слишком тесно, чтобы говорить, но он не думает, что ему это нужно. Между бровями Айяна задумчиво хмурится, пока он мягко трется большим пальцем о толстый узел магии, лишь немного ослабляя острую боль. Айян, кажется, не замечает, что делает это, просто легкомысленное движение, и от рассеянности Акку становится легче дышать. — Оно… сильнее, чем я ожидал, — продолжает Айян, и Акк смотрит на него равнодушным взглядом. — Да, да, ты мне так говорил, я знаю. Я просто имею в виду ...оно слишком сильное для такого заклинания. Акк вздыхает. Закрывает глаза тоже для ровного счета, потому что — слишком сильное. Он знает, что это значит, и это точно не означает для него ничего хорошего. И для его достоинства. Слишком сильное означает упрямое. Слишком сильное значит глубокое. Слишком сильное означает, что Акку придется иметь с ним дело с дольше, чем он ожидал. И это принесет ему последствия, которых он бы предпочел бы не иметь. — Тогда это, вероятно, будет очень болезненным для меня, — говорит Акк без капли юмора и абсолютно честно. Глаза Айяна расширяются, а затем сужаются так быстро, что это даже не воспринимается как движение, но Акк видит это, потому что смотрит. И поскольку он смотрит, он видит момент, когда его слова достигают Айяна. И он видит, когда Айян понимает, что они значат. — Акк… — Я могу с этим справиться, — говорит Акк, потому что это правда. Он заставляет себя верить, что это так. Потому что даже если бы это было ложью, ему все равно придется иметь с этим дело. И в лучшем случае это будет неудобно, но в основном это будет просто больно. У направленной магии всегда есть намерения, и она отказывается прекратить свое существование, пока они не будут реализованы. Даже если магия не должна существовать слишком долго. Даже когда она имеет тенденцию выходить из-под контроля, немного сбиваться с пути, когда она вынуждена растягивать свою жизнь сверх намеченного срока. Даже когда ... неважно. Он может справиться с дикой магией, превращающейся в неконтролируемую. Он может справиться с болью, которая приходит вместе с ней. Он делал это достаточно часто. — Акк, — снова говорит Айян, теперь уже более настойчиво. Тревога на его лице была бы очень приятной в любой другой день, потому что Айян обычно так тщательно регулирует свои эмоции, но Акк, конечно же, не настолько удачлив, чтобы получить от этого удовольствие. — Не надо, — говорит Акк и поднимает руку, которая все еще слегка дрожит от магии Айяна. — Пожалуйста. И поскольку Акк всегда старается не быть честным с Айяном, эта искренность сразу же заставляет его заткнуться. Айян всегда так восприимчив к хрупким маленьким эмоциям Акка; всегда быстр, чтобы прикрыть и защитить его достоинство. Потому что он – порядочный. Айян настолько хороший, что в кои-то веки не давит, даже когда очевидно, что хочет. — Со мной все будет в порядке, — говорит Акк, но слова застревают у него в горле, как будто они сжигают его изнутри своим недостаточным уровнем правдивости, и он добавляет: — В конце концов. Айян выглядит так, будто хочет поспорить. Конечно он всегда выглядит так, будто хочет поспорить, но, возможно, это просто его лицо. Или, может быть, Айян жалеет Акка даже больше, чем думает Акк, потому что он просто кивает. Это больше похоже не на согласие, а на неохотное принятие. Это самый легкий случай, из тех как он когда-либо поддавался и уступал. Самый быстрый, как он когда-либо позволял Акку уклониться и все отрицать. Айян даже не колеблясь отворачивается и идет к двери. По спине Акка ползет холодный ужас от послушания и покладистости Айяна, а еще от внезапного и очень запоздалого осознания серьезности всей этой ситуации, что очень глупо, честно говоря. Акк знал, что это будет совсем нелегко, как только это ударило его, но теперь это более... осязаемо. Не маленькая неприятность, которая разрешится сама собой через пару дней, а полномасштабная мигрень, ожидающая своего часа. Возможно, даже довольно болезненная, если судить по постоянному жжению в горле Акка. — Это будет та еще заноза в заднице, — тихо, непроизвольно, едва слышно произносит Акк, но Айян останавливается на пути к двери. Его плечи напряжены под толстовкой, руки глубоко засунуты в карманы, и они должны быть сжаты. Должны быть. Руки Айяна всегда сжаты, когда он действительно в плохом настроении. Акк не думает, что это потому что он злиться. Гнев Айяна никогда не выливался, ни на Акка, ни на его самого, и бóльшую часть времени его почти нет. Акк думает, что Айян сжимает руки в кулаки, пока костяшки пальцев не побелеют, не из-за того, что сдерживает гнев. Это, вероятно, из-за сдерживания чего-то совершенно другого. Для человека, столь беззастенчиво открытого с самим собой, Айян, кажется, многое держит в себе. Айян вполоборота поворачивается к Акку, и его губы растягиваются в знакомой ухмылке, хотя и немного более натянутой, чем обычно. — Я бы тоже хотел быть занозой в твоей заднице. Акк фыркает на это, одновременно недоверчивый к бесстыдству Айяна и безнадежно развлекаемый попытками Айяна его рассмешить. Айян осматривает его один раз, по-видимому, довольный тем, что видит. Он снова кивает, хотя больше себе, чем Акку, и уходит. (Абсолютный ужас от Мне бы скорее всего это понравилось вовремя приглушается ладонью Акка)

***

«Ты извинен сегодня», Кхан пишет ему через полчаса. За этим сразу же следует «Ват, и я придем позже». Они приходят раньше, чем позволяет их последний урок, потому что, конечно же они не смогут усидеть на месте. И хотя Кхан громко восклицает, что жаждет возможного материала для шантажа, заставляя Вата серьезно кивать, говоря, что это выпадает раз в жизни, они оба сидят слишком близко к Акку на его кровати, их улыбки натянутые, а глаза обеспокоенные. Они осторожно разговаривают с Акком, используя непритязательные слова с ровной интонацией, чтобы не заставлять Акка отвечать. Кхан говорит «Заклинание правды», а Ват говорит «Удивительно, кто мог это сделать», не превращая это в вопрос, а Акк может сказать «Черт, да если бы я знал» по собственной воле. Затем Ват спрашивает: «Ты в порядке?» Акк хочет сказать «Да», и он хочет сказать «Это ничего», и он хочет их успокоить. Но он не может. Потому что это было бы неправдой. Вот почему Ват спросил это, в первую очередь потому, что он не хочет, чтобы Акк солгал на этот счет. Потому что он знает, что именно это сделал бы Акк. Он смотрит в потолок и вздыхает. — Я не знаю. Я не в восторге от этого. Кхан и Ват одновременно корчат ему лица, несколько сочувственно и очень виновато. Естественно, Акк сталкивает их обоих с кровати. Кхан, конечно же, не терпит неуважения и без колебаний бросается на Акка, а Ват благодарно улыбается на долю секунды, прежде чем тоже погрузиться в хаос. Кхан оскорбительно кричит, когда локоть Вата воссоединяется с его челюстью, и Акк думает, что ему, может быть, немного повезло, что они у него есть.

***

Акк не считает себя нечестным человеком. Не обязательно. У него никогда не было причин лгать чрезмерно, он также не особенно хорош в этом, всегда нащупывать слова, пропитанные чувством вины, и он всегда считал, что правдивость — более легкий путь. Однако во всей этой ситуации нет ничего легкого. Правда, как привык Акк к ней, никогда не ощущалась вот так. Каждое проглоченное слово скапливалось где-то под его грудью, как осколки стекла, застрявшие в его горле всякий раз, когда он борется с ответом. Это не просто. Бороться. Но возможно. Когда он концентрируется. Когда он прикусывает язык или внутреннюю сторону щеки до тех пор, пока не почувствует вкус крови. Когда он почти выкусывает зубы из-за того, насколько сильно сжимает челюсть. Это раздражает, это крадет у него и силы, и нервы, но он не думает, что сможет вынести смущение, выпаливая ответ на каждый вопрос, прежде чем учителя даже закончат их спрашивать. Дело даже не в смущении, а в упрямстве. Он чувствовал взгляды своих одноклассников с тех пор, как сегодня утром вошел в класс, и он слышал хриплый смех, плохо сдерживаемые смешки и грубый шепот, и он не может дать им этого удовлетворения. Поэтому Акк молчит. Держит рот на замке, резко сглатывает, подавляя желание заговорить, как бы больно это ни было. Айян периодически оглядывается на него, глаза скользят по его лицу, вниз к его руке, которая чуть не сломала его карандаш пополам, снова вверх, и с каждым разом он выглядит все более обеспокоенным. А затем беспокойство превращается во что-то другое в раздевалках перед дзюдо, закрывая свой шкафчик рядом с шкафчиком Акка так громко и многозначительно, что Акк как бы принимает это на свой счет и хочет спросить, почему Айян так пассивно-агрессивен. Конечно, это не так, потому что это очевидно. Одноклассники кричат ​​Акку вопросы, громко и неотразимо, и желание ответить на них разрывает голосовые связки Акка, но он молчит. Это похоже на проглатывание иголок, на горле стягивается петля, а желание закричать становится почти невыносимым, но он не может. Он молчит, потому что сам справится с этим. Он пообещал Айяну, что справится. Не то чтобы Айян был этому рад, но Акк знал, что он не будет. — Это правда, что ты до сих пор девственник? — громко спрашивает кто-то, заставляя несколько человек смеяться с разной степенью злорадства, и магия под кожей Акка реагирует так бурно, что его чуть не стошнило. Это триггерный вопрос, и все это знают. Честно говоря, немного удивительно, что кому-то понадобилось так много времени, чтобы его задать. Горло Акка будто горит изнутри, и на самом деле глотание осколков стекла было бы предпочтительнее, чем это. И, наверное, менее болезненно. Однако Акк может справиться с болью. Першение в горле от острых клочков правдивости ничто по сравнению с сохранением достоинства. Не то чтобы его упорство в том, чтобы не разрушить чары, было очень достойным, но дело в принципе. Айян снова захлопывает свой шкафчик. Громко и пронизанно магией. После такого хлопка ударная волна ощущается в воздухе еще пару секунд, и смех тут же обрывается. Он поворачивается к Акку и улыбается так, будто извиняется, когда говорит: — Как тебя зовут? — Акк, — говорит он. Жжение в горле ослабевает, стекло затупляется. Облегчение наступает мгновенно, его голосовые связки уже не настолько напряжены, чтобы лопнуть. Айян коротко кивает ему, прежде чем снова отвернуться.

***

— Почему бы тебе не пойти к учителю, — говорит Ват на третий день, голос ровный, напористый, что звучит как предложение, а не как вопрос. — Учитель Сани! — восклицает Кхан, отворачиваясь от еды, чтобы посмотреть на Акка. — Она поможет, без вопросов. — Вопросы будут, — говорит Акк, едва сдерживая желание застонать. С каждым днем ​​становится все труднее сдерживать раздражение от того, что его лучшие друзья отчаянно пытаются помочь. Они не заслуживают того, чтобы быть объектом неправильно направленного гнева Акка, они только хотят добра, но на самом деле они ничего не могут сделать. Акк тоже ничего не хочет от них. — Использовать магию вне класса уже достаточно плохо, но использовать магию против другого ученика… — Основание для исключения, — одновременно заканчивают Кхан и Ват, и предыдущее возбуждение от возможности найти решение вытекает из них. Они почти комично сдуваются, опустив плечи, громко вздыхая, но не пытаясь найти другой выход. Они слишком хорошо знают Акка, знают его много лет и прекрасно понимают, что он скорее вообще потеряет способность говорить, чем будет нести ответственность за то, что еще один человек потерял свое место в Суппало. Именно они собирали осколки, когда Акк раскалывался и хотел разорвать синюю повязку на руке. В те времена, когда Акк едва мог жить даже с самим собой. Они были с ним, когда Акк пообещал себе, что он изменится. Что он будет другим. Они были там, и они тоже дали обещание, и они не настаивают на решении, которое противоречило бы ему. — Это отстой, — стонет Кхан, и Акк склонен с ним согласиться.

***

То, что Айян стучит в его дверь, вовсе не удивительно, но в любом случае это застает Акка врасплох. Это неудивительно, потому что Айян всегда рядом; за каждым углом, поджидая на каждом шагу, приглашая себя в общежитие Акка. Айян всегда рядом, так или иначе. За исключением того, что последние несколько дней его не было. Он почти не появлялся на глаза. Мастер уклоняться, когда хочет, видимо, потому что ... этого хотел Акк. Он сказал, что я не хочу разговаривать с тобой в лазарете, и Айян подчинился. Айян не подходил, как Акк и хотел. Хочет. Он все еще хочет, чтобы его оставили в покое. В любом случае, его сердце замирает, когда Айян стоит у его двери. Действительно, неразумно так реагировать на главную головную боль своей жизни. — А ты долго , — говорит Айян, и хотя слова кажутся знакомыми, но то, как он их произносит, — нет. Слишком тихо, слишком половинчато. Это слишком неуверенно. Айян никогда не бывает не уверен, вот в чем дело, и Акк не думает, что ему очень нравится неуверенность в Айяне. — Могу… я хотел бы войти. И Акк пускает. Не борется с ним около часа, на этот раз, как он обычно делал. Он просто молча шаркает в сторону, чтобы Айян смог войти, и закрывает за ним дверь. Айян здесь не в первый раз, это даже не первый раз, когда он здесь без предупреждения, но чувствуется это именно так. Или так должно было быть, когда Айян был здесь впервые. Это странно, когда Айян стоит посреди комнаты Акка с рюкзаком, прижатым к груди, и смотрит на него как-то потерянно. Он совсем не похож на Айяна. Айяна, который обычно врывается в спальню Акка без извинений, как будто она принадлежит ему, и который обычно без спроса падает спиной на его кровать. Айяна, который тянет Акка вместе с собой иногда, как будто это нормальное поведение. Айян, которому обычно так беззастенчиво комфортно в пространстве Акка, сейчас выглядит так, будто чувствует себя не на своем месте. Как будто ему жаль, что он здесь. Как будто он не обязательно хочет здесь быть. — Это должно быть больно, — говорит Айян странно напряженным голосом и странно напряженными плечами. Просто странно. Он неопределенно указывает на грудь Акка. — Я имею в виду, держать это в себе. Айян такой же странный, как Кан и Ват. Внимательный, осторожный, осмотрительный. Деликатно нанизывает слова, которые остаются непритязательными и непривлекательными. — Ты намеренно не задаешь вопрос? — вопреки здравому смыслу спрашивает Акк. Айян всегда заставляет его действовать вопреки здравому смыслу. Например, когда Акк решил не бороться и позволил Айяну продолжать носить свою толстовку с капюшоном, что определенно противоречит дресс-коду. Например, когда Акк подумал, что это не будет тупейшим решением пустить Айяна в его комнату в общежитии, в тот самый первый раз, а потом и во все последующие. Например, всякий раз, когда Айян берет его за руку и он не стряхивает ее. Акк всегда идет не по сценарию с Айяном. Глаза Айяна значительно расширились, видимо он явно не ожидал, что Акк заговорит. С чего бы это ему? Акк молчал уже в течение несколько дней. Вокруг него нет атмосферы превосходства, или выражения самодовольства распространяющегося по всем его чертам лица. Как всегда бывает, когда ему удается вытащить Акк из жестких рамок самого себя. Заставить Акка говорить — это не то, чего он не ожидал — это было предполагаемой невозможностью. Это не обязательно неправильное предположение, учитывая, что Акк сказал, что не хочет говорить именно с ним. Хотя это была только полуправда, но у Акка есть свои причины и Айяну не нужно их знать. Айян не может их знать, а Акк такой дурак, что даже позволил ему приблизиться прямо сейчас. Акк всегда такой глупый с Айяном. Айян медленно кивает. — Не хотел заставлять тебя говорить со мной. — Это будет первый раз, — некрасиво фыркает Акк, и уголок рта Айяна забавно дёргается. Это тень обычной ухмылки Айяна, в лучшем случае слабое кипение, но это знакомое и самое расслабленное движение, которое он делал вокруг Акка за последние дни. Айян вытаскивает одну руку из кармана худи, держась за маленький незаметный контейнер. Подняв подбородок, он бросает его Акку, хотя тот легко мог бы сделать несколько шагов, чтобы передать его прямо ему. Всегда намеренно усложняет ему жизнь, придурок. — Это бальзам, — говорит Айян. — Для твоего горла. Моя мама помогла мне сделать это. Это должно, ну, не помочь, это ничего не сделает против чар, но должно облегчить боль. — Ты сделал мне бальзам, — повторяет Акк, глядя на округлую серебряную баночку. На крышке высечены буквы, неуклюжие и едва читаемые, возможно, это имя Айяна. Из него сочится магия, частота мягкая, знакомая и отчетливая. — Я также приготовил тебе еду, — говорит Айян, поднимая свой рюкзак, потому что приготовление бальзама для него, похоже, недостаточно. Одной доброты для Айяна никогда не бывает достаточно. — Почему? — Потому что я знаю, что когда ты в стрессе, ты мало ешь, — говорит Айян, и на этом все. На это действительно нечего сказать, потому что Айян прав. Он знает это, потому что был там, когда Акк потерял сознание во время одного из занятий по дзюдо в течение недели, полной экзаменов. Это только одна из многих вещей, которые он знает об Акке, врожденно или из-за его нервирующего восприятия абсолютно всего. Акк ничего не может сказать против того, что Айян уже знает. Айян не позволил бы ему, даже если бы он попытался. Он не принимает такой чуши от Акка. — Думаешь, ты сможешь помолчать, пока я ем? — тихо спрашивает Акк, стараясь сказать это как можно более небрежно и с треском проваливаясь, но Айян сразу же оживляется. Его кивок слишком нетерпеливый, а улыбка слишком яркая, и Акк снова чувствует себя почти нормально.

***

— Ты можешь просто сказать это нам, — говорит Кхан на пятый день. Ват с энтузиазмом кивает. — Мы уже знаем, в любом случае, так что все в порядке. Акк с сожалением смотрит на них и качает головой. — Давай, — в отчаянии настаивает Кхан. — Мы спрашиваем, ты отвечаешь, заклинание растворяется. Мы никогда больше не будем говорить об этом после, если тебя это смущает. Дело же в этом? В смущении? Если это проблема, мы позаботимся о том, чтобы никто никогда больше об этом не заговорил. Хорошо? Акк снова качает головой. Он пытается улыбнуться, но вопросительный тон действует ему на нервы, слова обжигают горло, и это, вероятно, больше похоже на расплывчатую гримасу, чем на что-либо еще. Это определенно не похоже на улыбку, которая могла бы хоть как-то выглядеть обнадеживающе. Однако Ват и Кхан знают его много лет и все равно улавливают его намерения. Они не выглядят слишком довольными ... ну, из-за чего угодно. Может быть из-за того, что Акк упрям, или из-за того, что Акк все время молчит, или из-за того, что Акк испытывает боль. В общем, последние пять дней они в принципе не казались слишком довольными. — Пока ты знаешь, что делаешь, — уступает Ват, при этом совершенно ясно полагая, что Акк на самом деле не знает, что делает. И был бы прав, но ему это знать не обязательно, так что Акк просто кивает.

***

Эта боль ... просто слишком. Невыносимая на этой стадии. Каждое расплывчатое приглашение заговорить заставляет желчь подкатываться к горлу Акка, на вкус как аккумуляторная кислота и настолько же обжигающая. И каждый раз он сглатывает, прикусывая слова, грозящие сорваться с его губ. Честно говоря, теперь это не более чем мелкий протест, что он вообще больше не разговаривает. Против кого, он не слишком уверен. Может быть, это просто странная форма самонаказания за глупость и попадание под чары правды. За то, что он был глуп и позволил Айяну узнать об этом. За то, что он был глуп и позволил ему приблизиться к себе, хотя на кону стоит гораздо больше, чем кратковременное смущение от признания того, что он девственник. За глупость, в общем. Потому что Акк действительно продолжает быть глупым. Он упрям ​​в своей решимости, которая абсолютно ничего не доказывает, и ведет себя саморазрушительно, как не было уже давно, ужасно знакомо с тех пор, когда — когда ему было пятнадцать, и он был одинок и в гневе. Он такой глупый, что изолирует себя, блокирует единственных людей, которых он когда-либо был в состоянии терпеть, будучи таким, какой он есть, прямо сейчас. Переносить такую боль, когда он мог бы этого не делать. Ему не пришлось бы чувствовать, что его горло разрывается от каждого слова, если бы он просто был менее упрямым. Если бы он только был честным. И Акк честный. Действительно честный. Он такой честный, что даже не заметил, как был заколдован. Акк никогда не был лжецом и всегда был честен, но есть одна вещь, в которой он не может быть честен. Она слишком большая, слишком монументальная. Акк не готов. Он не готов выпустить ее. Может быть, Акк никогда не будет готов, а может быть, он умрет вместе с ней, а может быть, он самонаказывающий трус, но, по крайней мере, это будет его решение. Его собственное и очень глупое решение, которое, возможно, разорвет ему горло в процессе. Хотя, может быть, ему и не нужно заходить так далеко.

***

Хотя он здесь не в первый раз, требуется несколько долгих мгновений, чтобы на самом деле постучать в дверь Айяна. Костяшки пальцев Акка побелели от сжатых кулаков — в последнее время так было всегда — нервы сжимают его кости, и он такой нелепый. Глупый тоже, как говорилось. Так чертовски глупо даже приходить сюда, к Айяну, вместо того, чтобы пойти к Вату и Кхану, которые были бы в восторге от просьбы помочь ему. Слишком восторженно, думает Акк. Но они также были бы в полном восторге, если бы когда-нибудь узнали, что он обратился за помощью к Айяну, так что это смягчает его вину. Он прикусывает губу и стучит, и ему даже не дается несколько минут, чтобы морально подготовиться, прежде чем дверь распахивается. Айян одет в свою ужасную футболку Caturday, и его волосы падают на лоб, полумокрые и взлохмаченные, и он выглядит... Акк не может думать об этом прямо сейчас. Едва сформированных полумыслей достаточно, чтобы заставить магию действовать, и он действительно не может позволить себе оступиться перед Айяном. Снова. — Айян, — говорит Акк, горло сдавливает, и голос становится хриплым, сдавленным и жалким. Глаза Айяна фокусируются в что-то резкое и сосредоточенное. Первоначальное удивление мгновенно исчезает, и он делает шаг вперед, чтобы что-то сделать, например, взять Акка за руку или, может быть, погладить его лицо, как он обычно делает. Из-за боли Акку трудно заботиться об этом. — Задай мне вопрос. Айян останавливается. Полностью замирает, с широко открытыми глазами и открытым ртом, прежде чем собраться. — Какой вопрос? У Акка сжимается горло, слова уже застревают у него в зубах, а его голос становится грубым, когда он перестает сопротивляться магии, призывающей его ответить. — Мне все равно, что-то простое. Что-то, о чем я не пожалею, если скажу тебе. Немного несправедливо возлагать на Айяна ответственность за принятие решений от имени Акка, так как потенциально ему придется взять на себя вину. Это тоже немного нервирует, давать Айяну контроль над чем-то таким деликатным; над жалкими маленькими секретами Акка, которые всегда на грани того, чтобы выплеснуться наружу. Но глаза Айяна так заметно смягчаются, что на это неловко смотреть, а затем он улыбается той искренней улыбкой, которую он всегда адресует только Акку, и Акк не чувствует себя слишком безумным из-за того, что доверяет Айяну, из всех людей. Айян спрашивает, как тебя зовут проводя Акка через дверь. Когда у тебя день рождения, когда он ведет Акка через прохожую. Какой твой любимый цвет, пока они поднимаются по лестнице. Твоя любимая еда прямо перед тем, как сразиться с Акком, вытаскивая его из его куртки. Любимое животное после того, как запихнул Акка в его постель. — Собаки, — отвечает Акк, его голос грубый, рваный, но становится все легче с каждым вопросом, который задает Айян. — И кошки. Мне тоже нравятся эти серые попугаи. Не знаю, мне многие из них нравятся. — Я должен был догадаться, что ты любишь животных, — говорит Айян и закатывает глаза в такой манере, на которую трудно быть раздраженным. Это — почти нежно, забавно, но не оскорбительно, и Акк не хочет слишком много думать об этом. — С твоей, ну знаешь, социальной неприспособленностью. — Социальная неприспособленность? — переспрашивает Акк, сбитый с толку. — Кто так говорит? Просто скажи, что я неловкий, пожалуйста. — Ты неловкий только рядом со мной, кстати, — говорит Айян, и Акк действительно ничего не может сказать, чтобы опровергнуть это. Он бы, конечно попытался. Обычно он бы спотыкался на собственных словах, спеша лишить Айяна удовольствия быть правым, даже если они оба знают, что он прав. Однако в этой ситуации нет ничего обычного, и Акку остается только недовольно смотреть на него, потому что он не может врать. Айян только смеется над ним.

***