Пионерский галстук

Сердце затрепетало в волнении. Что такого было интересного в Лёше? Что можно было рассказать, а перед чем стоило чертить границу? Что вообще из себя представляет Алексей Губанов? Было миллион вопросов, а ответов не было совсем. Перед Вовой не хотелось даже заикаться о жизни, которая шла вдали от лагеря. Не хотелось вспоминать преступный район Новокузнецка, напоминающий себя ссадинами на теле. Это был мир, который из лета и пионерлагеря переносил в зиму, в стадо серых многоэтажек, бомжей, наркоманов, маньяков, и всего самого сброда Новокузнецка. Леша понимал, что относится к этому сброду: бедная семья, сестра наркоманка, брат инвалид и он сам. Ничем не отличающийся от таких же людей. Сейчас Губанов хотел быть самым обычным пионером в самом обычном пионерлагере. Особенно перед Вовой. Во рту пролетел металлический привкус. — Что рассказать? Вова уставился так, словно в его задачах было отследить каждую эмоцию на чужом лице. — Да что хочешь. Солнце вновь засветило сильнее и Семенюк недовольно зажмурился, пытаясь разглядеть хоть что-то. Он выругался, пытаясь отмахнуться от яркой звёзды, но попытки были тщетны. Вова мигом заполнил холод в сердце. Что-то теплое с треском прокатилось по всему телу, остановившись рядом с лёгкими. Нет, Леша никогда бы не описал то, что испытал. Что-то заставило мир умереть, а потом родиться обратно. А ведь это был всего лишь Вова Семенюк! Холодный лёд удалось растопить, а руки машинально коснулись брюк. Поймав себя на этой мысли, тело вновь затвердело. Теплота была лишь коротким мгновением и подарком, но не больше. Хотелось рисовать. Впервые за столько времени! Впервые с того момента...Взять карандаш и бумагу и в подробностях нарисовать Вову. Нет, не речку и леса, что были позади Вовы, а именно самого Вову. Сердце забилось быстрее. Леша может сколько угодно бежать от своего прошлого, но куда оно денется? Пусть бежит, пока вновь не оступится. История повторяется. Доверие — хрупкая вещь. — Эй? Ты в порядке? Губанов подавил в себе резкое желание убежать. Жалкие попытки снять резкую панику, проснувшуюся в сердце, стали всего лишь игрой. Хотелось бежать, даже не думая о последствиях, просто бежать! Бежать подальше от Вовы, пока тайна ещё остаётся тайной. — Лёш! Алексей уставился, как хищный зверёк. И смотрел он далеко не на Вову, а сквозь. Он не злился, он пытался спастись от какой-то части себя. Она перестала существовать ещё с того момента, когда смена была окончена и навсегда забыта. Но плод расцвел, с ним расцвели секреты. Внезапный приступ накрыл полностью: дрожь, бледность; рвотные позывы; страх. Это должно было испугать Семенюка и наконец-то разрушить все его мечты о дружбе. Страх одолел полностью, душил и заставлял задыхаться, опуская в омут. Вова слегка приподнялся, явно шокированный данной картиной. Руки хищно впились в землю, пытаясь удержать. Он сам пытался удержаться. — Смотри на меня! — приказал Вова, коленями упираясь во влажную почву, — Все в порядке, слышишь? Я тут. Все будет заебись, ты только...успокойся. Постарайся. Неожиданность действительно помогла вырваться из собственных мыслей. В голове будто...все перестало шуметь и гудеть. Нежный и тихий Вовин голос мурашками раздался по всему телу. Леша сжал руку в кулак, даже не зная как и где скрыть свое смущение. Насколько эти приступы выглядели безобразно? Очень. Он в этом уверен. — Извини, я...— слова пропали, не позволяя раскрыть путь к прошлому, — вспомнил кое-что неприятное. Может требовательно, а может обеспокоенно Вова сразу же накинулся: — Что? Леш, скажи мне. Пожалуйста. Губанов попытался отвернуться, освобождаясь от горячих и мягких ладоней. Это расставание казалось невыносимым, но оказаться раскрытым — ещё больше. — Нет. Вова раздражённо вздохнул, повышая голос. Недосказанность его заметно раздражала. Он ненавидел, когда Губанов рубил все мосты, ведущие к их личному счастливому концу. Что же делает Вова? Строит все по новой. — Да что опять не так? Лех, блять, прекрати относиться ко мне, как к чужому человеку! Я, — он начал загибать пальцы в перечислении, — принял тебя в группу, доверяю, спасаю от Даши этой ебаной! Может для тебя это и ничего не значит, а для меня даже очень много! Ты, можно сказать, единственный, для которого я все это делаю за минимальный срок! Губанов пальцами дырявил землю. Слегка мокрая почва прилипала к ногтям, вбивалась внутрь. От постоянной смены эмоций Вовы хотелось просто укрыться, спрятаться и проволиться под землю. — Ты и есть мне чужой человек! А спасать меня не надо! Слышишь?! Из последних сил выкрикнул Леша, заметив странный прилив эмоций. Казалось, это должно было принести хоть какое-то облегчение, а привело к еще большей вспышке. Губанов перестал себя контролировать ещё минуту назад, а сейчас испытывает стыд и странное желание удержать Вову и просто поговорить. Извиниться. Наконец-то просто извиниться за все, что говорил раньше. Леша чувствовал, что эмоции начинают играть злую шутку. Теперь они взяли контроль. Это было похоже на глупый сон, который хотелось бы закончить и на утро забыть. Все вокруг замерло. Будто фоновую мелодию наконец убавили, оставив ее только слегка покрывать неоправданную тишину. Вова затих. Он как-то неуверенно отпрянул назад, вновь опускаясь на свое место. От криков или упрёков Татьяны Денисовны происходило тоже самое. Но теперь вместо взрослой и уважаемой вожатой, был только Леша. — Извини, я виноват. Я долбоеб, ладно? Просто, — он отвёл глаза, — я к такому не привык. Знаешь, некоторое для нормальной дружбы хочется просто оставить далеко и не вспоминать. Я бы это и сделал. Вова явно смутился и в разы понизил голос. — Не знаю, чего ты там стесняешься, но пусть останется тайной, раз ты так хочешь. Блять, я просто, — Вова оглянулся, словно кого-то опасаясь, — правда хочу узнать тебя лучше! Может я долбоеб, который этого не умеет, но я пытаюсь! Если ты не хочешь говорить, то могу сказать я. Губанов как-то неуверенно кивнул головой, словно пытался найти подвох. За долгое время доверие к людям все ещё не могло стать стабильным и постоянно колебалось, металось из стороны в сторону. С Дашей в этом плане было значительно легче. — Я вот в Москве родился. С самого детства постоянно на улице. Я с половиной двора дружу, всех знаю. Ребята там, конечно, крутые, но от переизбытка адреналина и сдохнуть можно. Самым весёлым, наверное, было убегать от ментов по крышам гаражей. У меня потом ещё очень долго синяки и ссадины на ногах не проходили, — Семенюк как-то ностальгично улыбнулся. — Но у всего свои минусы: хуй забил на учебу, забил на пионерию и прочую промывку мозгов, с родителями уже как пару лет в ссоре. Хотя ладно, второе не считается за минус. Леша хмыкнул. — Не боишься мне такое рассказывать? Вдруг всем расскажу, что ты думаешь о устоях Советского Союза. — Мне похуй, — Вова сложил ногу на ногу, с благородным лицом осматривая Лёшу. — Идёт уже который год, а у нас все ещё, как пятьдесят лет назад! Мы не двигаемся вообще! Сколько лет и дней должно пройти, чтобы хоть что-то изменилось в лучшую сторону? Губанов даже не ожидал услышать подобное из уст Вовы. Неужели хоть кто-то думает так же? Может, и не только они так думают, но рассказать такое способен не каждый. В груди проснулось уважение. — Мы как жили в дерьме, так и будем жить. Плевать все хотели что-то менять. Вова помолчал, кажется, согласился. Леша ведь только узнал и хотел знать ещё, жадно впитывая информацию. — Ты говорил что-то про семью. Семенюк махнул рукой. — Батя хочет, чтобы я выучился и стал бы кем-то важным и значимым для партии. А я не хочу! Не нравится мне эта идея, сидеть с жирными дядьками обсуждать и благословлять Сталина, Ленина и весь Советский Союз. А ещё, — Вова озадаченно вздохнул, — пытается меня наказывать. Разными способами. От настроения зависит. Меня отправляют сюда либо для того, чтобы наконец-то избавиться, либо надеятся, что меня тут перевоспитают. Даже не знаю, что хуже. Губанов пожал плечами, сам не находя ответ на вопрос. — Может, он хочет как лучше. Просто не находит других способов. — Только попробуй его поддержать. Он ничего в этом плане не понимает! Вова нахмурился и попытался отвернуться, поджав ноги к груди. Слова Лёши явно ранили. Может, боялся с ним согласиться? Но он знает, что отец не прав и отец никогда не полезет за грань, разрушая все мечты о нормальной жизни. Или это очередное самовнушение? — Я не собирался его поддерживать. Я всегда буду на твоей стороне. Особенно в этой ситуации. Вова опять повернулся к Лёше, но на этот раз с лучезарной улыбкой, явно довольный ответом. С сердца будто упал камень: Губанов не поддерживал его решения. — И почему ты так уверен, что я буду прав? Вова вопросительно склонил голову, все ещё щурясь от солнца. — Просто уверен. Семенюк подобрался ближе, без стеснения аккуратно коснувшись чужой руки. Он старательно пытался не подавать виду, но неловкость сама овладела телом. Глупо пытаясь отвертеться, он как-то неуверенно залепетал: — А у тебя там как? Ну, с семьей. Губанов снова завял, явно быстро придумывая отмазку. Вове скрывать было нечего: он был вполне себе обычный городской парень. А вот Лёше было. Для спасения собственной репутации, для спасения нормального отношения к себе и, главное для простого принятия. Хотелось либо молчать, либо врать. Оба варианта вели к одному концу. К плохому. И Леша, с дрожью в сердце и лёгким постукиванием в руках, набрал побольше воздуха. Семенюк приподнялся и на коленях прижался почти в плотную, слегка глупо улыбаясь и руками касаясь чужих щек. Тогда Леша и заметил его ужасно холодные и дрожащие пальцы, которые прямо сейчас оставляли слегка заметные следы. Солнце освещало розовые ранки на костяшках, которые при каждом таком резком движении приносили носителю ожоги. Но Вова даже не поморщился. Сейчас для него испытанием были вещи значительно важнее. — Не знаю, что у тебя там, но я осуждать не буду. Губанов резко смутился. Настолько нежданным были такие порывы от Вовы, что они наталкивали на необъяснимый румянец. Леша слегка отпрянул, словно боялся, что расстояние между ними уменьшится прямо сейчас. — Просто...дело в другом. — В чем? — нежно и аккуратно спросил Вова, все ещё протирая собственные колени. Губанов сбежал от настойчивого взгляда и, слегка вздохнув, все же сделал первый и неаккуратный шаг. — Я родился не в лучшем районе Новокузнецка, если ты понимаешь. — И что? Это ведь не делает тебя плохим человеком. Блять, Лёш, я же не... какой-то идиот, чтобы осуждать тебя из-за этого. Губанов нахмурился. — Ты не понимаешь. Вова большим пальцем прошёлся по чужой щеке, останавливаясь там ненадолго. Семенюк пытался обратить чужой взгляд на себя, но осознал всю проблематичность этого рода действий. — Я не понимаю, потому что ты постоянно молчишь! — Вов, — Леша перехватил чужие руки, — моя сестра колется, мой отец и брат инвалиды, я точно такой же! У меня сильные проблемы со здоровьем, в детстве я чуть не умер, я ужасно учусь и не вижу никакого будущего! Я просто хочу избавиться от этого хотя бы на время смены. Семенюк подтянулся ближе, мгновенно пересекая тяжёлое расстояние. Теперь Леша легко мог почувствовать тепло его тела через белую рубашку. Он фактически уже сидел на чужих коленях, только не позволял себе это и слегка приподнимался. — Не буду. Больше не буду. Это останется только между нами, — носом он коснулся чужой ключицы. — Спасибо. Руки Семенюка перешли на спину и оставались там, слегка поглаживая ее. Пальцы аккуратно отстукивали определенный ритм. Сердце, кажется, забилось в точности также. Вовин аккуратный нос проходил по ключице, вызывая странные чувства где-то внутри. Что-то медленно и тягуче переливалось, заставляя тело приятно содрогнуться. Холодное сердце заполнилось необъяснимым желанием узнавать больше, чувствовать больше и желать больше. — Спасибо? Семенюк прижался плотнее, глупо посмеиваясь. — Ага. Костлявая рука потянулась в ответ, укладываясь на чужих и мягких волосах. Локоны у Вовы были крепкими и густыми, от чего "копаться" в них было настоящим удовольствием. Плюсом, они отдавали чем-то, смутно напоминающее хмель и рожь. Семенюк вздрогнул, будто потерялся, а потом резко взял себя в руки и продолжил просто сидеть, обнимаясь и ласкаясь. Так он скрывал некое смущение и сильные, гораздо бурные и неуправимые чувства, которые рядом с Лёшей разрастались до невероятных масштабов. Из-за этого была и дрожь, и холодные пальцы, и сильно бьющееся сердце. И ведь не поймёшь, что все же это было. Пока шло время, ручей медленно продолжал свою тягостную ношу. Птицы, как оно бывает, чирикали о чем-то своем, усаживаясь на деревьях. Белки прыгали с ветки на ветку, иногда сбрасывая с них что-нибудь вкусное. Солнце все ещё пекло, оставляя на всем свои светлые узоры. А Вова и Леша все ещё познавали свои чувства.