Ты молчишь, я тоже

Затаив дыхание, Павел стоял рядом с мамой, крепко державшей его за руку и склонившей голову с чуть прикрытыми глазами, будто она задумалась о чём-то. Голова её была покрыта бежевым платком, на котором мягко подрагивали оранжевые отблески от свечей. Длинные светлые волосы выглядывали из-под него, струясь вдоль спины, доходя ниже лопаток. Перед Павлом открывался новый, отличный от повседневного, мир. Большой иконостас, вырезанный из светлого дерева, но сейчас казавшийся золотом, с отделанными пилястрами, с выпиленными на них лозами винограда. Сверху его увенчали кресты на округлых возвышениях, словно бы золотые купола церкви. Царские врата, находившиеся посередине, были закрыты. Но сейчас за ними происходило самое важное. Раздавалось песнопение хора. Оно раздавалось со всех сторон, полностью поглощая и не давая пространства для ничего другого. Слова переливались, перекатывались с одного на другой, словно стройная речушка. И было сложно полностью расслышать, о чём они поют. Но Павел честно пытался. В нос долетал кадильный дым. Он был терпким и сладким, в его аромате ощущались смолистые нотки восточных благовоний. Лёгкое волнение в груди зашевелилось. Оно всегда появлялось в церкви. Трепетное ощущение, что ты не один. Что Бог был рядом с тобой, прямо в твоём сердце. Он не грузно стоял рядом, нет, совсем нет, эта встреча была интимнее и сострадательней. Бог хоть и видел все грехи, но прощал их, позволял шанс на спасение. Но Павел знал, что он человек, который недостоин этого. Мама постоянно твердила, что он грешник, что он будет гореть в геенне огненной, если не будет слушаться её. И он боялся. Боялся, что всё оно так и будет. Ведь как бы он ни старался, мама всегда находила, за что его поругать. «Но, Боже, я правда пытаюсь быть лучше». Павел любил ходить в церковь. Это было не только единение с Богом, но и шанс побыть всей семьёй вместе. Особенно сейчас, когда Павел пошёл в школу, внимание родителей уменьшилось. Словно только из-за одного факта, что он школьник, он стал взрослым. Но все мысли отошли на второй план, как только раскрылись царские врата и вышел священник, облаченный в красную полоску епитрахили, что висела вдоль тела, и накинутую поверх, словно плащ или одеяло, фелонь, такую же красную и с такими же расписными золотистыми узорами на ней. Перед собой он нёс золотистую чашу, украшенную орнаментом, — потир, в котором и были Святые Дары, — Тело и Кровь Христа. Потир был накрыт покровцем, матерчатой тканью крестообразной формы. Священник аккуратно подворачивал вышитые подолы покрывальцев, басистым голосом произнося слова: «Со страхом Божиим и верою приступите!». Волнение накрыло Павла. Вот настал тот момент, когда он вкусит Тело и Кровь Христа, прикоснётся к Богу, станет как никогда един с ним. Небольшая вереница людей двинулась к чаше. Павел сложил крест-накрест руки на груди, смиренно ожидая своей очереди. Под ложечкой сосало, голова будто бы кружилась. Он чувствовал руки мамы у себя на плечах, но они ничуть не успокаивали его, а, наоборот, придавали лишь большее волнение. Но это было приятное переживание. Словно встреча с кем-то, кого ты давно не видел. Когда подошла его очередь, Павел открыл рот. Священник на длинной ложке поднёс к его губам лиловую, смоченную в вине просфору, выловленную в чаше. Вот только когда она уже оказалась во рту, то это не было похоже на обычный хлеб. Ощущался настоящий вкус сырого мяса. Павел замер, осознавая, на какие жертвы пошёл ради них Иисус Христос. А он не может отплатить тем же. Он не может жить даже без грехов. Никто не может. Какие же люди жалкие. Он проглотил всё, чувствуя, как его губы уже промокают красной тканью. После поцеловал основание чаши, стараясь хоть так передать всю свою благодарность Богу, и отошёл в сторону стола. Там его ждал папа и миловидная бабушка, замотанная в расписной народный платок, одна из постояльцев этого храма. Она любезно протянула Павлу стакан воды, чтобы тот запил и во рту не осталось частичек Тела Христова. Павел чувствовал, как в груди расплывается тёплое приятное ощущение. Бог закрывал глаза на ужасный характер Павла и позволял сблизиться с ним. Почувствовать его частичку внутри себя. Ощутить божественную радость. На душе стало так спокойно, так умиротворённо. Уже не хотелось вспоминать о невыполненном домашнем задании, о противной учительнице по музыке, об одноклассниках, которые явно недолюбливали его. Было желание остаться здесь, даже не здесь, а просто наедине с Богом, с его вселенской добротой, и ощутить его всемирную любовь для всех. Он любил Павла куда больше, чем родители. Потому что родители, как ни крути, были греховны, а Бог — нет. Он был безупречен. Душа будто бы расширилась и окрылилась. Будто бы сбросила все грешные тяжелые камни, взлетая ввысь, в небо. Павел никогда ещё себя не чувствовал столь беззаботно. Вот рядом улыбающиеся родители, и они не будут его ругать хотя бы в течение пары часов, разве это не счастье? Папа ласково потрепал Павла по волосам. Он чуть прищурился, как кот, а после схватил со стола кусочек просфоры, чтобы хоть как-то унять уже ноющий от голода желудок. И не сбивать мыслями о еде размышления о Боге. Когда служение закончилось, то мама строго посмотрела на Павла: — Ты же помнишь молитву? — Конечно, — кивнул тот. Он столько времени заучивал их с мамой, что было трудно их не запомнить. — Тогда начинай, — произнесла она, вновь склоняя голову, — только шёпотом. Павел хотел фыркнуть от возмущения. Он вообще-то не в первый раз тут и знает, что к чему. Склонив руки, прикрыв глаза и обратившись внутрь себя, он тихонечко начал: — Тело Твое Святое, Господи, Иисусе Христе, Боже наш, да будет ми в живот вечный… Когда они вышли на улицу, то присутствие Бога тут же прошло. Испарилось в обычной мирской суете. Теперь Павел мечтал лишь побыстрее добраться до дома и перекусить чем-нибудь, потому что не ел со вчерашнего ужина. Живот уже изнывал от голода. «Сейчас даже манка с комочками будет вкусной», — подумал Павел, быстро шевеля ногами за родителями. Мама с папой уже говорили о бытовых вещах, что-то решая между собой. По обрывочным фразам, долетавшим до него, он мог понять, что денег на оплату чего-то требуется куда больше, чем в прошлом. И винили они в этом коммунальщиков. Павел тяжело вздохнул, вечно всё не слава богу… Зато оставалась надежда, что сегодня они все вместе соберутся и посмотрят фильм или поиграют в настольную игру. Обычно в воскресенье после причастия мама не напрягала его домашними делами и позволяла ему чуть-чуть отдохнуть. Но не увеселяться. Ведь в этот день он должен быть как никогда близок к Богу. «Вот именно, быть ближе к Богу! — возмущался Павел самому себе. — А ты только за порог, так сразу о еде думаешь. Вот он, грех чревоугодия. Ты никогда не будешь достоин даже частички плоти Иисуса, что уж говорить о рае». Но, с другой стороны, как можно было размышлять о Боге, когда желудок уже не сдерживался и беззастенчиво урчал, и рот наполнялся слюнями, лишь проходя мимо ларька с хлебом и булками? Но все мысли Павел отставлял прочь и спешил за семенящей по асфальту мамой, что больно дергала его за руку, поторапливая.

***

Всю жизнь Павел был в страхе. В страхе, что Бог непременно накажет его за грехи. Он непослушный ребёнок, он не любит учиться, он перечит родителям, он просто ужасен. И его место где-то в аду, жариться под хихикающий гогот чёртовых, которые носятся вокруг него, насмехаясь, какой он неудачник, раз не мог пойти по Божьему пути. Чёрт. Это был второй сильный страх Павла. Он боялся даже думать об этом слове, что уж говорить про произношение его вслух. Мама ещё давно его наставляла: — Будешь о них вслух говорить, они придут и заберут тебя с собой. Павел это ярко запомнил, представляя, как они прорываются сквозь землю и хватают его за ноги, утаскивая прямиком в ад. Он вздрагивал по ночам, когда видел что-то страшное, чёрное, вытянутое с острыми руками в углу комнаты, и накрывался с головой одеялом, начиная молиться. Наверное, только из-за молитв и милости Божьей он остался жив и невредим. Что это просто игра теней, на ум тогда не приходило. В школе Павел был одинок. На переменах он стоял в стороне от одноклассников, весело играющих в салки; сидя за партой, он молчал, не зная, как завести разговор с соседом; после уроков сразу отправлялся домой, потому что ребята явно не ждали и не хотели его видеть на заднем дворе школы с желтеющими деревьями, где постоянно проводились игры. Попытки с кем-то заговорить всегда оканчивались неудачей, он попросту терялся. Единственное, когда он открывал рот, — это на уроке, чтобы получить похвалу учителя и хорошую оценку. Нет, отличную. Ведь мама радовалась только пятёркам. Павел даже спрашивал у родителей, что ему делать. Но мама ничего не могла внятно ответить, только разводила руками и говорила: — Веди себя с ними дружелюбно. А он и так вёл! Очень полезный совет, спасибо, мама! Папа же к этому вопросу подходил более основательно. Он внимательно выслушал, а после пообещал чего-нибудь придумать. И уже после Павел услышал родительский разговор на кухне. — Надо записать его в спортивную секцию. Там его быстро научат командному духу. — Ага, помимо этого, научат и многому другому, — недовольным тоном произнесла мама. — Это на вид они все спортсмены, а на деле за гаражами курят. Если не хуже… — Рит, ну какие сигареты? Они маленькие, ещё даже о таком не думают. А так он хоть вольётся в коллектив, поймёт, каково это. А то до этого он социума вообще не видал, кроме старушек в церкви. — А ты что-то имеешь против старушек в церкви?! Тебя, может, ещё и церковь не устраивает? — Удивительным свойством мамы было умение переходить на крик из-за одного неверного слова. «Наверное, Бог также гневается, когда я грешу», — мимолётом подумал Павел, продолжая подслушивать разговор. Что, наверное, тоже было не совсем правильным. — Я не это имел в виду… — растерянно пробормотал папа. — А что тогда?! — Я просто хочу сказать, что ему нужны ровесники. Такие же дети, как он. Чтобы он вливался в общество. Они замолчали. Кажется, разговор был окончен. Павел поудобнее улёгся на кровати, накрываясь одеялом, и подумал, что в следующий раз он не будет подслушивать. «А я не подслушивал! Это они просто громко разговаривали». На кухне вновь послышался шум. — Тогда отдадим его в воскресную школу. Как и хотели. Там как раз и будут его ровесники. — Нельзя же ребёнка только религией окружать, — возразил папа мягким голосом. — Как он тогда в нормальное общество вольётся, если всегда жил в изоляции? — Да что ты привязался к этому обществу?! Оно ничему хорошему его не научит. Люди сейчас прогнили, погрязли в своих грехах. И ты хочешь, чтобы наш сын стал таким же? Хочешь, чтобы он пошёл по такой же скользкой дорожке? — Я просто хочу сказать, что нельзя же жить вечно под колпаком, — удрученно произнёс он. — Наступит день, когда ему предстоит столкнуться с, как ты говоришь, прогнившим обществом. И пускай он будет уже знать, как с ним общаться. — Я его мать, поэтому я хочу уберечь моего сына от этой гадости как можно дольше. Разве ты не хочешь того же? Когда он с этим, то не поддаться грешным и неверным идеям, ведь у него будет уже понимание, что это плохо. Поэтому надо его отдать в воскресную школу, чтобы ему привили правильные идеалы, понимаешь? — Делай как знаешь, Рит, — тяжело вздохнул папа. И с тех пор Павел по выходным вместо просмотров мультиков ходил в воскресную школу. Веселья ему это не добавило в жизнь, но грех было жаловаться, ведь мама хотела как лучше для него. А чтобы стало лучше, надо иногда пострадать. Он сильнее и сильнее отстранялся от одноклассников. Не ходил с ними на ёлки и другие мероприятия, ведь часто это выпадало на постные дни, да и просто мама говорила, что это бесовство; часто не обедал с ними в столовой, ведь родители заставляли соблюдать Павла пост, чтобы очистить свою душу. И он чувствовал, что одноклассники считают его «странненьким». Игнорировали его, старались с ним даже не касаться. Резко для всех он стал изгоем. Но Павел не жаловался. Они просто не понимали, что он занимается спасательством души, идёт к Богу, а они все грешники и обязательно попадут в ад за своё поведение. Но когда в третьем классе пришёл новенький и быстро стал дружить чуть ли не со всеми, Павлу стало обидно. Почему его, что был с первого класса тут, избегают, а с каким-то непонятным и мутным новеньким сразу стали любезны и общительны? Почему кому-то всё, а ему ничего? Когда он высказал всё маме, та лишь сказала: — Зависть — это грех, сынок. Павел знал, что это грех, но это не давало ответа на вопрос, а что с ним делать? Как ему стать таким же? Как ему подавить эту клокочущую зависть внутри? Мама никогда не давала чётких ответов, лишь запрещала. Павел постоянно смотрел исподлобья на новенького, пытаясь разгадать, в чём его был секрет. И в тот раз, когда он выходил из класса, он тоже думал об этом. И именно поэтому он так напугался, когда его толкнули с криком: — Уйди, противный! Павел пошатнулся. Он привык к избеганию, когда к нему подходить и подсаживаться рядом не хотели. Но это… Это было неожиданно. За спиной послышался смех. Павел раздраженно фыркнул, наверняка, это новенький всё устроил. Но тут послышался его голос. — За что вы так с ним? — удивлённо спросил новенький. — Да он же дурачок. Павел обернулся и увидел одноклассника, который крутил пальцем у виска. — Вы все будете гореть в аду за ваши посту… — с яростью начал говорить Павел, вспоминая слова мамы. Но не успел он закончить, как сзади его толкнули сильнее прочего, и он полетел прямо на пол, едва успевая выставить руки вперёд. Послышался смех пуще прежнего. — Это ни черта не смешно! — новенький вновь вмешался. — А ты его, что, защищаешь? — Может, и защищаю. Просто вы не по делу прикопались, — новенький снизил голос, будто бы стараясь добавить туда нотки баса, но получалось всё равно слишком пискляво. — По делу! — возразил одноклассник. — А если будешь лезть, то мы и тебя так! — Ну, попробуй. Павел встал, отряхивая штаны, и увидел, как новенький накинулся на того одноклассника. И сердце замерло. То ли от крепкого удара, которым наградил новенький одноклассника, то ли от осознания, что за него впервые вступились. Впервые ему не надо смириться, подставить вторую щёку, как учила мама, а ответить. Чтобы виновник получил по заслугам здесь и сейчас, а не через несколько лет перед Божьим судом. По спине пробежали мурашки. Драки — это полный бред, и он не должен ими наслаждаться. Но сейчас он не мог оторвать взгляд от этих беспорядочных движений. В них не было никакого такта, ни поставленного удара, как в боксе, что Павел видел по телевизору, но в них была такая ярость и дикость, что заставляло смотреть на это неотрывно. За него вступились. За него рискуют здоровьем и получением выговора от учителя. Почему? Чем Павел заслужил такое? Чтобы приблизиться к понятию «хороший христианин» и быть прощенным Богом за свою изначальную греховность, ему нужно многое сделать. А тут… Словно его защищали по факту его существования. «Это так странно…», — подумал Павел и сморщился, увидев, как крепко прилетело новенькому в нос, аж брызнула кровь. Но долго драка не могла продолжаться. Павел и не заметил, как одна из девчонок позвала учителя, и она уже грозным шагом цокающих каблуков приближалась к ним. — Что у вас тут происходит? Словно по команде, новенький и одноклассник отцепились друг от друга в ту же секунду. — Он первый начал! — А он задирал Пашу! Учительница раздраженно потерла переносицу. А после шокировано ахнула, завидев у новенького кровь, идущую из носа. — Так, я буду разбираться с вашими родителями! Сегодня я им позвоню и обо всём расскажу, что тут происходит. — Не надо! — тут же замолил одноклассник. А новенький лишь пожал плечами, мол, ладно. — С тобой мы будем разбираться сейчас, — сказала учительница однокласснику, а после перевела взгляд. — А ты пойдёшь в медпункт. — Можно я его провожу? — тут же вызвался Павел. Учительница нахмурилась, явно считая это не самой лучшей идеей, но кивнула головой, уводя остальных детей в класс. — Только, Паша, следи за ним. И недолго. Он фыркнул. Недолго. Медицинская помощь — это вам не хухры-мухры, это целая наука! Тут быстро не бывает. Особенно если вспомнить поликлиники, в которых он иногда мог сидеть часами. Когда они остались одни в коридоре, Павел пробросил через плечо: — Тебе не надо было за меня вступаться. Новенький растерялся и встал на месте. — Я ожидал услышать слова благодарности. Павел тоже хотел отблагодарить, но те слова сами вылетели из его рта. «Так странно, будто за меня кто-то другой говорит…» — Не стой столбом, идём уже, — сказал он, уже подходя к лестнице. — Меня, кстати, Лев зовут. — Я знаю, — Павел оглянулся и посмотрел на того как на дурачка. — Мы же с тобой в одном классе. — Ну, мало ли, может, ты не знал, — пожал плечами Лев, поспевая за ним и задрав голову, чтобы кровь не капала на одежду и пол. — Всё-таки ты такой… ну… нелюдимый. — Но не глупый же. — А я такого и не говорил! Павел вздохнул, с жалостью глядя на покрасневший и чуть опухший нос, и похлопал по карманам. Он нащупал платок и протянул его Льву. — Держи. А то у тебя всё лицо в крови, — Павел сморщился. Вид крови вызывал у него еле ощущаемое чувство тошноты. — Зачем ты только полез в драку? Теперь тебя мама отругает. — Не отругает, — отмахнулся Лев, принимаясь вытирать лицо платком, а после заткнул нос им. — Ну, может, поволнуется чуть-чуть и скажет, чтобы я в следующий раз так не делал. А папа, надеюсь, похвалит! — Похвалит? — удивился Павел. — Да, — оживлённо ответил тот. — Я же проявил силу, показал себя крутым! Прямо как мой папа! Я очень хочу быть таким же сильным и уважаемым, как папа. — Ты считаешь, что драки — это круто? — А почему нет? Если бы я не вступился за тебя, то всё бы так и продолжилось, — пожал Лев плечами. — Плюс теперь все поймут, что с нами двумя лучше не связываться, — он толкнул его локтем. — Мама говорит, что лучше решать вопросы словом, а не кулаками, — пробормотал Павел. — И многого мы бы добились словами? Некоторые люди понимают только физическую силу, как говорит мой папа, — с лёгким налётом гордости произнёс он. — Ладно, — замолк Павел. У него не было желания спорить со Львом, то ли из-за того, что это был единственный человек, который поддержал его, то ли из-за того, что где-то в глубине внутри ему даже понравилось, как драка выглядит со стороны. — В любом случае, спасибо, — произнёс он тихо. — Да не за что! — Лев хлопнул его по плечу. Он улыбнулся, показывая дырявый ряд зубов. И это казалось забавным в купе с размазанной кровью по лицу, платком, который кое-как прикрывал нос, растрепанными волосами и свитером набекрень, который Лев даже не удосужился поправить. Он явно не выглядел круто, как хотел казаться. — А давай дружить, — Лев резко протянул руку. Павел несколько раз моргнул, пытаясь понять, это правда или сон? Ему предложили дружить? Просто так? Глаза распахнулись, рот чуть приоткрылся. — Давай, — произнёс Павел сухим голосом, крепко впиваясь в чужую руку. И так посреди коридора школы под осенние лучи солнца, преломлявшиеся сквозь запыленное окно, началась дружба. Дружба, которой было суждено поменять всё в их жизни. Теперь Павел не скучал и не стоял в стороне на переменах, он общался со Львом. И это было так весело! Они шутили, обсуждали мультфильмы, играли и дурачились — это было самое лучшее времяпровождение в школе, чем сидеть на уроках и слушать гнусавую учительницу. Лев пытался втянуть Павла в общение с другими одноклассниками, но получалось слабо. Чаще всего он молчал и держался Льва, иногда с ним переговариваясь и не вслушиваясь в разговоры других. Ему было сложно сосредоточиться на таком большом количестве людей. Павел с гордостью рассказывал о Льве маме: — У меня новый друг появился! — Да? Он хороший мальчик? Из какой он семьи? — Я не знаю, но он очень хороший. — Он верующий? — спросила мама, развешивая бельё на балконе. — Не знаю. Она остановилась, замирая с мокрыми штанами в руках. — Но он правда очень хороший! — повторил Павел. — Добрый. Мама хмыкнула. — Ну, ладно… Но Павел знал, что это было отнюдь не одобрительное «ну ладно». Совсем наоборот. Но ему было всё равно. Главное, что мама отпускала его гулять. А остальное было не так уж и важно. Прогулки со Львом разукрашивали его скучную жизнь с молитвами, постами да обязательным посещением церкви по воскресеньям. Можно было почувствовать себя чуть свободнее, чем в толпе мирян, слушающих проповедь священника, стоящего на специальном возвышении — амвоне, выделяясь громоздкой фигуре. Павел корил себя за такие мысли. Ведь что может быть лучше, чем уединение с Богом? Чем следовать его словам? Чем покориться ему? В этом ведь и был главный смысл жизни, а не в смехе да дурачестве, которое ничего не приносило в его жизнь полезного. «Это всё бесы, — размышлял Павел. — Когда будет следующая исповедь, надо всё рассказать, покаяться и больше так не думать! И желательно не делать…» Но он всё равно продолжал встречаться со Львом и проводить с ним время. Особенно им нравилось раскачиваться на качелях. Лев постоянно хвастался, что умеет делать «солнышко», но вот только качели не те, а вот были бы те, то он обязательно бы показал! И Павел верил ему. — А ещё я нос разбил, когда дрался, — рассказывал Лев, когда они встретились после осенних каникул. Он показал на искривленный нос с горбинкой. — Но я вышел победителем! — Ого… — завороженно пробормотал Павел. — А с кем ты так? — Э… ну… — он почесал затылок. — С соседским мальчишкой. Он вообще старше меня! Но я же не зря хожу на борьбу, — он горделиво ухмыльнулся. — О, может, ты тоже будешь со мной ходить? Вместе заниматься будем! Павел замялся, даже прекращая раскачиваться. — Мне мама не разрешит. — Что? — шокировано охнул тот. — А что она тебе вообще разрешает? — Всё то, что не запрещено, — обиженно фыркнул Павел, останавливая качели и упираясь пятками в землю. — Ладно, — донеслось сбоку от продолжавшего качаться Льва. — А в воскресенье пойдём гулять? — Не, — покачал головой он. — С утра церковь, потом воскресная школа. Да и вообще воскресенье надо отдать на служение Богу. — Бе-е-е, ещё и в выходные школа. От неё и так задалбываешься, а тут ещё и в выходные учиться. Какой ужас! Ещё и домашку делать, да? — Ну да, — пожал плечами Павел, мол, а чего такого? — Ещё ужаснее! — Ты так говоришь, словно хоть раз делал эту самую домашку, — хмыкнул он. — Поэтому я её и не делаю, потому что это скукота полнейшая. — И получал бы за это два, если бы я не давал тебе списывать. — Хе, ну да. Нет, просто, а в чём её смысл? Учитывая, что вместо домашки можно поиграть! Это гораздо веселее, чем чахнуть над учебниками. Павел поджал губы. Он завидовал Льву. Завидовал, что тот может так легко не делать домашнее задание, что может заниматься чем хочет в свободное время, а не опять заучивать молитвы или читать Новый Завет… Раньше Павлу не казалось это скучным, у него не было альтернатив. Он и не знал, что можно как-то по-другому. Но сейчас… Сейчас ему бы тоже хотелось на выходных развлекаться, а не спешно делать домашнее задание, после чего бежать в воскресную школу; хотелось гулять, а не толпиться в церкви, где становилось душно; хотелось лакомиться всем, а не соблюдать пост… «Сейчас тебя соблазняют бесы, а ты введёшься на них!» Нет, он должен бороться против своих желаний. Это всё глупости. Послабление духа. Надо быть сильным против своих пороков. — Смысл в том, чтобы узнавать новое и получать оценки. — Ой, это так неинтересно, — проныл Лев. — К тому же меня за оценки не ругают, так что вообще наплевать. — А кем ты тогда работать будешь, если у тебя двойки одни? Дворником? — Не говори как наша училка. Папа тоже плохо учился, но в итоге сейчас рестораном владеет! И оценки ему в этом не помешали. — Ну, — Павел стушевался. — Это, наверное, исключение… Всё равно хорошие оценки помогут в жизни! — Надеюсь, тебе они помогут, — пожал плечами Лев. — А мне родители в случае чего помогут. — Мне тоже помогут родители, — фыркнул он. — И Бог. Лев притих. Наверное, Божья помощь ему показалась куда существеннее, чем родительская. «А нечего тут зазнаваться!» — Жаль, что мы не сможем на выходных ходить в гости друг к другу, — опечаленно произнёс Лев, останавливая качели. — Дома можно куда больше поделать, чем на улице. Мне недавно приставку купили. Мы могли бы в неё поиграть… Слушай, а давай прямо сейчас пойдём ко мне? — Сейчас? — Павел сжал губы, уводя взгляд. — Я не знаю, разрешит ли мне мама… — Да зачем спрашивать, тут недалеко! — Лев спрыгнул с качелей. — Пойдём! Ну пожалуйста. Павел начал ковырять заусенец на пальце, пачкая ноготь в свежей крови. Он не знал, как отреагирует мама, если он без спроса пойдёт к другу в гости. Можно было позвонить и спросить, но он боялся, что она тем более не разрешит. Скажет: «Нет, мы ещё плохо знаем его!». А может и нет. Честно, Павел иногда совершенно не понимал мамины эмоции. Она не была постоянной. Но, с другой стороны, будет ли в этом что-то постыдное, если он просто пойдёт к другу? Это же вроде не грех… И не обман… Он же не будет лгать маме, просто не скажет. А если она потом прямо спросит, то он всё честно расскажет. Но вряд ли она это сделает. — Да, давай. — Павел встал, чувствуя, как ноги подкашиваются от волнения. Правильно ли он поступил? — Отлично! Давай наперегонки, кто последний — тот какашка! — прокричал Лев и сорвался с места, поднимая за собой пыль и ворох сухих листьев. — Но я даже не знаю, где ты живёшь… — опешил Павел. — Вот и узнаешь! — бросил он на бегу, даже не думая замедляться. Делать было нечего, поэтому Павел кинулся за ним, слыша, как хрустят листья под ногами. У него не было даже шанса на победу, ведь Лев уже удрал слишком далеко. Но сбавлять темп нельзя было, иначе он точно потеряет того из виду. А так хотелось уже остановиться, уже после пары метров он почувствовал как ноги подкашиваются. Стук сердца отдавал в виски, дышать приходилось через рот, силы уже кончились, а маленькая, но очень быстрая фигура Льва так и оставалась вдалеке. «Плюнуть бы на всё, развернуться и уйти», — думал Павел. Но другая его часть уже загорелась идеей побывать в гостях, поэтому не сдавалась. А ещё совсем маленькая часть его мечтала и думала о победе над Львом. Но это было совсем из рода фантастики. Они забежали в частный сектор. Павел напрягся. Он помнил, как мама рассказывала, что ему сюда лучше не заходить, ведь тут часто шастали бродячие собаки. А ещё цыгане… И он не знал, кого он боялся больше. Но размышлять об этом было некогда. Нужно было тщательно следить, куда наступаешь, чтобы не споткнуться об неровную колею или застывший кусок грязи. Он уже совсем выдохся, ощущая боль в боку, а Лев бежал в таком же энергичном темпе, как и раньше. «И как ему это только удаётся?», — думал Павел, стискивая зубы. Лев остановился перед калиткой, оборачиваясь к нему. Павел замедлился, переходя на шаг. Бежать уже не было ни смысла, ни сил. — Тю, даже до финиша не продержался. — Это… было… нечестно, — еле произнёс Павел, пытаясь отдышаться. — Ну-у-у, — Лев почесал затылок, — возможно. Ладно, тогда давай ничью. Зато видишь, как мы быстро прибежали к моему дому! «Это уж точно». Павел поднял взгляд и увидел за калиткой двухэтажный дом, остриём крыши устремлённый вверх. Часть его перекрывали уже наполовину раздетые деревья, на которых ещё щебетали оставшиеся птицы. — Ого, ты живёшь в доме? — удивлённо вздохнул Павел. — Ага, — самодовольно хмыкнул Лев, словно он собственнолично купил этот дом. Он достал ключи, открыл калитку и сделал что-то похожее на реверанс. — Прошу. Павел прошёл внутрь дворика и затаил дыхание. Здесь было красиво… Покошенная трава, аккуратно обстриженные кустики, уложенная тропинка из камней и, конечно же, дом, возвышающийся статной фигурой над остальным двором. — Чего застыл, пошли внутрь, — пробросил Лев, проходя мимо него. В доме было ещё лучше. Здесь не было ничего броского, но при этом чувствовался неуловимый стиль. Возможно, Павлу так лишь казалось из-за новой мебели и светлых обоев без перекрученных узоров и пресловутых цветочков, как у них в квартире. — Мам, я не один, я с другом Пашей! — прокричал Лев вглубь дома, быстро скидывая кеды. — У тебя мама дома? — удивлённо спросил Павел. — Ну да. Она не работает. О как. Не работает, но при этом у них есть такой дом. До этого Павлу казалось, что, чтобы жить в таком доме, надо долго и усердно работать, а также молиться Богу, чтобы он послал такой подарок. «Может, они и молились, чего ты так сразу». — Приветики. Из проёма показалась женщина со светлыми волосами, завязанными в хвостик, в джинсах на низкой посадке, что чуть укорачивали её длинные ноги. Она мило улыбалась и махала рукой, на которой побрякивало несколько браслетов. — З-здравствуйте, — застенчиво пробормотал Павел. — Мне Лёвушка рассказывал о тебе. — Мам, не называй меня так! — возмущенно воскликнул Лев и даже покраснел. Она лишь хихикнула, элегантно прикрыв рот рукой. — Паша, не стесняйся, проходи, чего ты как неродной, — сказала она любезно. — Я пойду принесу вам конфет. Вы наверх пойдёте? — Не, мы в зале будем, — ответил Лев, заворачивая в комнату и поджидая Павла. — Я конфет не буду, — резко выпалил он. Лев и его мама переглянулись между собой. — Почему? Съешь хотя бы одну. У нас разные есть, — тут же начала лепетать она. — Нет, нельзя, — мотнул головой Павел. — Сегодня же среда. Лев и его мама опять, ничего не понимая, переглянулись между собой. — Сегодня пост! — произнёс Павел таким тоном, мол, вы что, все дураки тут? — Именно в среду Иуда предал Иисуса. Надо помнить об этом великом предательстве нашего Бога и быть благодарным, что он пострадал за нас всех. Павел сказал это с таким серьёзным выражением лица, что на несколько секунд наступила тишина. Мама Льва отречённо кивнула, видимо, пытаясь переварить всё в голове. «Надеюсь, они поймут всё правильно и вступят тоже на верный путь. И после смерти мы тоже будем со Львом в раю!» — Именно из-за жертвы Иисуса мы имеем возможность избежать гнева Божьего и попасть в рай. Поэтому так важно помнить о таком великом и благородном поступке. Это по-настоящему милость. Ведь на самом деле никто из людей недостоин даже волоска с тела Иисуса. Потому что мы жалкие, ничтожные и грешные. Люди ужасны. И мы можем лишь всю жизнь пытаться исправиться. Он проговаривал всё то, что слышал от батюшки, от мамы. Но это настолько въелось в его голову, что казалось, стало его собственными оформленными мыслями. Они не казались чужеродными, а родными. И такими понятными. Ведь это была настоящая истина. Мама Льва нахмурилась, поджимая нижнюю губу, а сам он сказал: — Я тогда тоже не буду конфет. Пойдём скорее. В зале было уютно. Белый диван с наваленными на него подушками разных цветов и размеров. На кофейном столике валялись машинка и лего-человек, видимо, небрежно оставленных Львом после игры. «Меня бы за такое мама уже отругала», — подумал Павел, присаживаясь. Хоть в комнате и было уютно из-за теплых цветов обоев и пушистого ковра на полу, но Павел не мог расслабиться. Ему было слишком непривычно в гостях. Словно он приоткрыл завесу чьей-то личной жизни и бесстыдно глядит на неё, тщательно рассматривая. Лев копошился с джойстиками, пытаясь заставить их работать. Павел же сидел рядом, поджав ноги, и внимательно наблюдал за ним. Он никогда ещё не видел игровую приставку вблизи. Только по телевизору, где она мелькала в различных фильмах да мультиках. Поэтому он почувствовал легкую дрожь, когда ему дали джойстик в руки. — Смотри, на эту кнопку передвигаться, а вот эти цветные отвечают за атаки, — пояснял ему Лев. — А во что играть-то будем? — В «Мортал Комбат»! Только учти, я тебе поддаваться не буду. Павел хмыкнул, поудобнее размещая джойстик в руках. Он тоже проигрывать не планировал. Он выбрал персонажа наугад. Точнее, почти наугад, он тщательно избегал полуголых девиц. Они выглядели слишком вульгарно и явно походили на грех похоть! Вначале боя Павел не совсем понимал, как, собственно, играть. Он только-только пытался разобраться с управлением и более-менее устаканить в голове, какая кнопка за что отвечает, а Лев уже безжалостно избивал его персонажа. Только к концу первого раунда он понял залог успеха — клацать на все кнопки подряд, как делал это Лев. Тогда у него стало что-то получаться, и он даже зажал противника в угол, нанося ему серию ударов. Но здоровья было уже слишком мало, поэтому он был направлен в нокаут от простого удара. Но вот уже во втором раунде в Павле проснулся азарт. Мышцы напряглись, ладони вспотели, он должен был выиграть. Он яростно долбил по кнопкам, словно если он сильнее будет их прожимать, то удар в игре станет ещё мощнее. Весь остальной мир перестал для него существовать, к реальности не возвращали даже возмущенные протесты Льва, что тот опять не даёт его персонажу подняться! Павел еле сдержался от радостного возгласа, когда нанёс последний удар и победил. — Да как ты?!.. — Лев ошарашенно опустил джойстик. А после гневно фыркнул. — Тебе просто повезло. Но победа таки будет за мной! — Ну-ну, — Павел сощурил глаза, — это мы ещё посмотрим. Он уселся поудобнее. Льву нельзя было позволить победить. Павел подкусил нижнюю губу от накала, сильнее впиваясь в джойстик и ещё яростнее и быстрее колотя по кнопкам. Дыхание замерло. Мышцы были напряжены до предела, а зрение сузилось до экрана телевизора, где поочерёдно ударяли друг друга персонажи. Они шли на равных. Полоска здоровья у обоих убавлялась одинаково, и никто не собирался сдаваться. Капелька пота скатилась со лба, замирая чуть ниже виска. Но Павел даже не обратил на неё внимания. Даже не почувствовал. Сейчас не было времени отвлекаться на такие мелочи. Вот полоска здоровья приблизилась совсем к нулю. У Льва оставалось чуть больше, у Павла — чуть меньше. От напряжения почувствовался ком в горле. Удар, и… Павел успел присесть и спастись от проигрыша. А потом ловким нажатием двух кнопок ударить персонажа Льва и довести того до так желаемого нокаута. — Нет! — заорал Лев. — Ты!.. Павел засмеялся от радости, вытирая потные ладошки об штанину. — Ну и кто тут из нас мастер? — спросил он с насмешкой, не в силах удержать улыбку, расползающуюся на пол-лица. — Я… Я просто разминался, — Лев скрестил руки на груди. — И вообще, я просто играл не в полную силу, ибо думал, что ты не умеешь. — Ага, конечно. Признай уже поражение! — Нет. Я с лёгкостью тебя уделаю в следующей битве! — Да давай, попробуй. И в следующей их битве действительно победил Лев. Павел надулся и отложил джойстик в сторону. — Ха! Видишь! Что я говорил, а? — радовался Лев. Но его улыбка резко сползла с лица. — Эй, ты чего? Обиделся, что проиграл? Проигрывать надо уметь. — Ничего я не обиделся, — пробубнил Павел и сложил руки на груди крест-накрест. — Обиделся! Я же вижу. Ну, — Лев тыкнул пальцем ему в плечо, — это же игра, чего ты. Павел хотел показать, что он тоже не промах, что он может быть в чём-то лучше Льва. А получалось так, что тот всегда был в более выигрышной позиции: и бегать умеет, и в играх мастер, и родители за оценки не ругают… Павел казался на его фоне… потешным. Несмышлёным. И вправду «странненьким», каким его считали одноклассники. «А они не ошибались». — Всё же по-честному. Ты в первый раз меня выиграл, а я во второй. У нас один-один! Я вообще не ожидал, что ты так хорошо вольёшься в игру. Ты же в первый раз играешь, да? — Ну да. — Ну вот! Чего ты дуешься тогда. — Я правда хорошо играю? — спросил Павел, оборачиваясь на Льва. — Да! — оживленно ответил тот. — Очень хорошо! Сам же видишь, что ты смог меня победить в первой битве. — Ладно, — успокоился Павел. — Давай тогда третий раз сыграем, чтобы уж наверняка. Павел глянул на время. — Нет, мне уже домой пора, — он поднялся с дивана. — Но в следующий раз берегись! Я точно одолею тебя! — А это мы ещё посмотрим, кто кого, — хихикнул Лев.

***

Жизнь продолжала течь в том же ритме, что и до этого. Павел продолжал видеться со Львом, разбавляя унылую жизнь мимолётными встречами с ним. Тот называл его лучшим другом, и это грело сердце, заставляя улыбаться. Подумать только. У него появился лучший друг! Разве раньше он мог хоть подумать о таком? Они продолжали играть в «Mortal Kombat», и у Павла начало получаться всё лучше и лучше. Он постепенно начал отходить от тактики «дубасить по всем кнопкам разом», делая движения более осмысленно и пытаясь продумывать линию поведения. И в итоге Павел всё чаще и чаще побеждал, пока Лев кусал локти от обиды и непонимания, как у того так хорошо получалось играть. «Ты же только недавно начал», — восклицал он от гнева. А Павел на это лишь подпирал щёку рукой и, улыбаясь, произносил: — Просто надо уметь учиться. Тогда быстро всё будешь схватывать на лету. — У тебя точно нет дома приставки? — хмурился Лев. — А то такое ощущение, что ты где-то ещё тренируешься. Вскоре он показал и другие игры. И теперь Павел неимоверно желал ещё чаще ходить в гости, чтобы залипнуть в приставку, пока рядом Лев ныл о скукоте и что на него совсем не обращают внимания. Но мелькающие картинки в телевизоре так пленили, что было невозможно оторваться. Павел словно выпадал из реального мира и перемещался в другой, в виртуальный, в котором не было места серости и унынии, как на улице. В игре никто не будет ругать его за плохие оценки, никто не будет заставлять учить, не будет кричать за плохое поведение. Напротив, его будут хвалить за пройденный уровень, а долгожданная победа над боссом будет восприниматься куда слаще любой конфеты. И когда на десятый день рождения подарили компьютер, Павел был вне себя от радости. Он даже и мечтать не мог, что родители купят ему такое. Обычно они были против любых технологий, а тут! — Только он тебе для учёбы, — строго сказала мама. Павел, конечно же, кивнул, даже не задумываясь, но уже на следующий день попросил у Льва диски с играми для компьютера. И началось самое лучшее время. Компьютер хоть и был слегка медлителен, тарахтел, долго запускал программы, а иногда подлагивал, но это были всё мелочи. Главное, что на нём можно было играть. Теперь после учёбы Павел в первую очередь бежал за компьютер, а уже после, когда домой приходила мама с работы, спешно выключал его и делал вид, что решает домашнее задание. И после его проверки родителями, Павел вновь нажимал на заметную кнопочку на системном блоке и погружался в удивительный мир игр. Сказочный, вымышленный, но такой родной. Вот только маме отнюдь не нравилось такое. — Почему ты книгу Феофана Затворника не читаешь? — подошла она однажды и оперлась рукой об стол. — Не хочу. — Что значит «не хочу»? А играть в компьютер дни напролет ты хочешь?! — Ну, ма-а-ам… — Павел не хотел сейчас ссориться. Ведь у него была важная миссия в игре! — Что ты мамкаешь? Тебе интереснее это дьявольское отродье, чем книги? — И, глядя, что сын никак не реагирует, она наклонилась. — Ты понимаешь, что есть такое слово «надо»? — Понимаю… — пробормотал скучающим тоном Павел. — А мне кажется, нет, — мама сложила руки на груди. — Выключай давай. — Сейчас, я доиграю и… — Выключай, я сказала! — Подожди! Но мама ждать не стала и выдернула вилку из розетки. Экран компьютера тут же потух прямо перед окончанием сложной миссии. Павел сжал кулаки. За что? Она не могла дать ему буквально минуточку, чтобы он хотя бы сохранился? Он с озлобленным взглядом посмотрел на неё. — Ты ещё смеешь злиться на меня? Гнев — это грех, Паш, не забывай об этом. Садись и читай. А не трать своё время на бесполезные бесовские развлечения. Она развернулась и собиралась выходить. Но Павел остановил её своим вопросом: — Но разве сейчас ты тоже не злилась? Мама замерла в дверном проёме, кладя руку на белый косяк. Пальцы сжали дерево, чуть поскрипывая ногтями по поверхности. — Ты смеешь пререкаться со мной? — она медленно обернулась. — Это был праведный гнев. Ведь я желаю для тебя только хорошее. И хочу, чтобы ты стал приличным христианином. — А у меня не может быть праведного гнева? — Хватит со мной препираться, Павел! — произнесла мама строгим тоном. Кажется, ей уже надоела эта ситуация. — Ты прекрасно знаешь, что я имею в виду. Просто не хочешь этого исполнять. Не заставляй меня печалиться. Она вышла из комнаты. А Павлу ничего не оставалось сделать, как вздохнуть и взять с полки ту злосчастную книжку. И вправду. Не стоит расстраивать маму. Иначе она точно перестанет его любить. Пока он скучающим взглядом пробегал по страницам книги, мама разговаривала на кухне с папой. — Зря ты ему купил компьютер. Он же теперь не вылезает из него. Послышался громкий стук чашки об стол. Кажется, мама и впрямь была раздражена. — Да ладно тебе. Он же ребёнок. Они любят такое. Мне, когда купили электронику с волком и яйцами, я тоже не мог оторваться от неё. А помимо этого ещё и на улице пропадал постоянно. И что тут такого? — Я не была такой в его возрасте. — У тебя просто не было ничего, — усмехнулся папа. — А так бы сама не отрывалась, была бы возможность. — Нет! Я читала книги. И на улице не шлялась. И глупо оправдывать плохое поведение тем, что сам был таким. Надо прививать в детях только лучшее. — Я просто не вижу проблемы. Он же хорошо учится. — Это пока. А потом скатиться. И что, он должен только хорошо учиться? А как же духовное развитие? Он должен очищать свою душу, а не очернять её бесовскими проделками. Мало ли что в этих играх зарыто! Может, там тайные символы, чтобы отвернуть от Бога. — Дорогая, это уже конспирология какая-то. Успокойся. Всё хорошо. — Нет, не всё хорошо, — отрезала мама. — Меня пугает, с какой беспечностью ты относишься к воспитанию сына! Тебя ничего о нём не волнует. — Почему же? Волнует… — Тогда ты очень глуп, раз не замечаешь очевидных вещей, что плохо влияют на сына, — она замолкла, а после тяжело вздохнула. — Ой, всё. Разговор окончен. С тобой не о чем говорить. Павел тяжело вздохнул. Опять родители ссорятся из-за него. «Вот видишь, к чему приводит твоя непокорность? А если слушался бы их, то этого не было». Он уткнулся в книгу, стараясь внимательно вчитываться в слова. Ему нужно показать себя хорошим мальчиком, чтобы родители были довольны им. Но от компьютера он всё равно не отказался. Словно было бросить играть, когда он уже привык получать счастье оттуда. Перейдя в четвёртый класс, ничего не поменялось, но появилось тревожное ожидание, что скоро придётся покидать стены привычной начальной школы и переходить в среднюю, где мало того, что будет другой корпус, так ещё и новые предметы. И учителя. Учиться станет куда тяжелее, Павел был в этом уверен. Один Лев не волновался ни о чём. Он продолжал списывать на уроках у Павла и получал вполне сносные оценки. Хотя даже когда не удавалось списывать, то он не унывал. Ему до сих пор было всё равно на учёбу. И Павел удивлялся его беспечности. Интересно, когда-нибудь Лев поумнеет или нет? — Ты пойдёшь на ёлку? — спросил Лев, тыкая ручкой в спину, чтобы Павел обернулся к нему. — Нет, — покачал головой он и подпёр рукой щёку. — Не смогу. Пост. — Но это же не среда! — Рождественский пост. Перед Рождеством. Нельзя веселиться. И вообще. Мама считает, что Новый год не так важен, как Рождество. Лев сомкнул губы, жалобно сдвигая брови к переносице. — Ладно, — буркнул он. — Не обижайся. — Я не обижаюсь. Я просто думал, что мы вместе будем. Но ладно. Когда-нибудь в другой раз, да? В конце концов, у нас ещё впереди целые каникулы! Сможем ходить в гости или гулять! Я такую отпадную горку знаю, она су-у-упер длинная. Павел улыбнулся и кивнул. Но их планам не было суждено сбыться. Павел хоть и был отличником в классе, всё равно боялся родительского собрания. Туда ходила мама, и было трудно угадать, какое у неё настроение по возвращению. И чем на этот раз она будет недовольна. Возможно, тем, что в этот раз Павла не выделили как самого лучшего ученика, или что его поведение всё же было не идеально, и он мог обмениваться записками со Львом на уроках. Но в этот раз мама пришла побледневшей. Она молча снимала сапоги, её юбка касалась грязного пола, но ей было всё равно. Павел поздоровался с ней и тут же хотел ретироваться в свою комнату, чтобы спрятаться и надеяться, что она не подойдёт к нему. Но мама остановила его вопросом: — Ты же дружишь со Львом, да? — Да, — ответил он, не поднимая голову. Он ничего не понимал, и оттого в душе нарастало тревожное чувство, что дергало за ниточки нервов. Что было со Львом не так? — Угу. Павел ушёл в свою комнату, но дверь оставил открытой и принялся слушать. — Рита? Что не так? — У него отец — бывший бандит, — прошептала она, словно сама не верила. — Ты… Ты уверена? — Да! Это точно он. И фамилия такая же. Помнишь ту ОПГ?.. — Я думал, их всех посадили, — растерянно произнёс папа. — Ты точно не путаешь? — Не путаю! За кого ты меня принимаешь. — Но даже главаря же посадили… Как он выкрутился? — Может, заплатил кому надо. Не знаю. А может, был не такой важной шишкой, чтобы его уж садили и гонялись за ним. — И ты хочешь сказать, что Паша дружит с его сыном? — шокировано прошептал папа. — Да… В этом и самое ужасное. — Может, всё не так уж и ужасно… — пролепетал он. — Ты что, не понимаешь?! — взорвалась мама. — Ты хоть понимаешь, чему может научить этот отпрыск Пашу? По какой кривой дорожке его повести? Это самая настоящая опасность! Не говоря уже о том, что отец может сотворить с Пашей… У них же нет никакой совести! — Не стоит так драматизировать, — мягким тоном продолжал папа. — Ведь не стоит судить сына по отцу. — Стоит! Они же его воспитывают! И прививают, очевидно, свои ценности сыну. А тот, в свою очередь, Паше. Теперь понятно, почему он в последнее время такой непослушный. Это всё из-за этого Льва! — Успокойся. Может, наоборот, Пашенька прививает ему христианские ценности. Разве это не хорошо? Павел замер, пытаясь переварить всю информацию. Бандит? Но он видел отца Льва, и тот казался ему тоже хорошеньким дяденькой! Да, он странно шутил, но разве это плохо? Павел нахмурился. Если тот бандит, значит, он совершил очень-очень плохие вещи! Значит, он самый настоящий грешник! И что, Лев, получается, сын такого грешника? Но Лев не походит на него. Да, может, он не следует христианским обычаям, но он единственный, кто добр к Павлу. Он смешной, щедрый и верный! Он вступился за Павла, он всегда делится сладостями, когда Павлу можно, всегда даёт ему поиграть в приставку и уже больше не обижается, когда тот выиграет. И можно ли после такого считать его плохим человеком? — Павел! — позвала его мама строгим тоном. И он понял, что ничего хорошего его не ждёт. На согнувшихся и трясущихся ногах он еле вышел в коридор и сглотнул. Мама нахмурилась, смотря на него, и глаза были похожи на два острых треугольничка. — Ты больше не общаешься со Львом. Это был приказ. Твёрдое слово мамы, с которым нельзя было спорить. Павел часто задышал. Его взгляд не мог ни за что зацепиться. Он не мог поверить. А ещё не мог исполнить это. — Нет. — Что значит «нет»? — Лев хороший! — Ты не понимаешь, о чём говоришь. Ты ещё слишком юн, чтобы так говорить. — Нет! — Паша? Что это такое? — мама подняла брови. — Ты хочешь спорить со мной? — Лев был добр со мной! Добр в отличие от вас! — Как ты смеешь такое говорить! Ты хоть понимаешь, кого с кем сравниваешь? Мы твои родные люди, которые воспитывают тебя, заботятся о тебе, а он… незнакомец, по сути. Ещё и с сомнительной родословной. — Я буду с ним дружить, — твёрдо сказал Павел, шмыгая носом. — Не будешь. — Буду! — Давайте мы все успокоимся, — папа положил руку на плечо мамы. — Рит, нет же ничего плохого, что он будет с ним общаться. — Он уже грубит мне! А что будет дальше? — Паша не специально. Да, Паш? — Да… — буркнул он. — Тогда извинись перед мамой. Павел молчал. Почему он должен извиняться, если это ему запретили общаться с его лучшим другом? Он и так лишён своего, так ещё и виноват! — А мне можно будет общаться со Львом тогда? Мама нахмурилась и хотела возразить, но папа перебил её. — Да. Мама гневно посмотрела на него, но тот проигнорировал её взгляд. — Прости, мам, — произнёс тут же Павел, пока они не передумали. — Не думай, что это останется безнаказанно. Ты никуда не выйдешь до окончания поста. И в компьютер тоже не зайдёшь. Павел нахмурился, но кивнул. Он был доволен, что отстоял своё право дружить со Львом. Этого ему было достаточно. Он был горд собой и с высоко поднятой головой ушёл в комнату. — Всё равно не надо позволять им общаться. — Они же дети. Ничего плохого не выйдет. — Ты постоянно так говоришь, Толь, — фыркнула мама. — Посмотрим, выйдет ли что-то хорошее из твоего «они же дети».

***

После этого разговора Павел долго переживал. Боялся, что Бог обязательно его накажет за такое грубое неповиновение родителям. Пошлёт какой-то знак, который покажет, насколько грешен тот. Но ничего не происходило. Неужели Бог был тоже за общение со Львом? Или его просто не существует? Нет! Такой мысли Павел даже не мог допустить. Просто у Бога было слишком много других дел и слишком много других рабов, чтобы лишь тщательно следить за жалким ним, который ничего и не стоит. Грешник, недостойный и взгляда Божьего. Он должен ещё многое сделать, чтобы заслужить благословение с Небес, чтобы получить шанс на прощение. Он был слишком ничтожным. И Павел так боялся, что Бог видит каждый его грех, каждую его плохую мысль. Попытки отлавливать такие мысли проваливались, они всё равно появлялись в ещё больших размерах, чуть ли не заполняя всю черепную макушку. Он молился на коленях перед иконами в комнате. На исповеди чуть ли не плакался. Но ничего не давало ему облегчение. Он, наоборот, чувствовал ещё сильнее тяжелый камень на душе, который словно скинули в воду, и теперь вслед за ним Павел идёт на дно. А воздуха было всё меньше и меньше. И было уже невозможно вздохнуть с полной грудью. С этим чувством он рос. Становился старше, вытягивался в высь. Лицо теряло ту детскую невинность, приобретая угловатые черты подростка. А ещё некрасивые, ярко пылающие, как рябина на белом снегу, выступающие прыщи. Мама говорила ему умываться святой водой для их лечения. Вот только они не проходили. Воскресная школа кончилась. Павел мог со спокойной душой выдохнуть. Ведь ходить туда ему не нравилось. Ещё сильнее, чем в обычную школу. Ему хотелось на выходных отдохнуть, встретиться со Львом, а не идти опять учиться. И за это Павел себя тоже винил. Настоящий христианин такое не чувствует. Настоящий христианин был бы рад каждому походу и каждому новому знанию. А он какой-то неправильный. Грешный. Но этим нельзя было ни с кем поделиться. Мама бы его отругала, Лев бы не понял, папа бы выслушал, но потом бы всё доложил маме. Он был загнан в угол, из которого нельзя было выбраться. Перед походом в церковь он старался изобразить, что ему невыносимо плохо. Иногда это срабатывало, и его не брали с собой родители, иногда нет, и ему пришлось всё равно идти и стоять в душной толпе среди бабушек, замотанных в платки, которые кидались стервятниками на остальных, если те делали что-то не то. Место, от которого раньше кружилась голова, от которого захватывало дыхание и от которого появлялось ощущение Бога внутри, теперь стало тошно и противно. «Почему? Бог, ты решил окончательно покинуть меня? Неужели я настолько недостоин тебя?..», — размышлял Павел, стоя на службе. Но вскоре он начал понимать причину такой переменчивости. Он слишком много начал замечать противоречий. Если раньше на них спокойно закрывались глаза, то сейчас они, наоборот, слишком сильно бросались в глаза, оставаясь яркой кляксой на складной вере. Павел помнил, как перечитывал Бытие и удивлялся нелогичности, но отнюдь не сюжета, а морали. У него твердо закрепилось в сознании, что убийство — это тяжкий грех, а в рассказе про жертвоприношение Исаака про это будто бы забыли. Как мог Бог послать отца принести в жертву своего сына? И после того, как отец занёс кинжал для убийства, не наказать его за грех, а, наоборот, похвалить за приверженность Богу? Это точно тот Господь Всемогущий? В чём мораль? Что ради Бога можно было нарушать заповеди? Но в чём тогда смысл? Хотя смысл был. Иначе нельзя было направить крестовые походы на Иерусалим. Тогда бы люди понимали, что нарушают заповеди, а так твердо верили, что идут ради благого дела сжигать и грабить города. Как всё оказывается прагматично. Но разве по ту сторону не такие же люди? Да, они не христиане, но можно было бы проявить к ним милосердие, ведь этому же учил Иисус… Что-то не сходилось. А, возможно, всё наоборот слишком идеально сходилось. Малоимущие не должны роптать, они должны быть покорными и всё прощать, не стремиться к богатству, ведь всё это напускное. А власть имущие, напротив, могли себе позволить всё что угодно ради достижения своих целей. И ради этого они могли трактовать религию по-своему, чтобы направить гнев масс на неугодных. Этим и пользовались рабовладельцы в Америке, уверяя, что в Библии написано, что негры должны быть рабами. Наверняка этим же способом угомоняли крестьян в России. И таким же способом пользовалась мама, когда свои грехи она не замечала, а Павла винила чуть ли не во всех и заставляла покаяться. Ровно поэтому говорят, что иудеи и христиане ближе всех к Богу. Хотя даже в самом Завете было написано, что Бог для всех един, неважно, как его называют, и все равны перед ним. Сделано это лишь для того, чтобы посеять вражду между людьми, в постоянном доказывании, чей Бог лучше, кто ближе, кто верен, а кто нет. И главное, убедить народ, что они-то самые правильные верующие, в отличие от соседей в другой стране. Картина слишком идеально складывалась. Павел неровно улыбнулся. Это ведь не могло быть правдой, да? Не могут же столько людей ошибаться. Неужели всё его представление о мире было ложным? И он зря тогда боялся всё это время? Всё вообще было зря? Никто его молитвы и исповеди не слышал? Он зря держал посты? И ничего не было таинственного в освященной просфоре с вином? Нет! Не зря. Бог есть! Просто церковь извратила его. Начала использовать его облик не ради благих целей, а ради своей корысти. Но тяжелое ощущение никуда не исчезло. Особенно, когда он начал осознавать одну страшную вещь. Сколько бы он не смотрел на девочек, они не вызывали у него ничего. Хотя все одноклассники только и шутили похабные анекдоты, да и Лев рассказывал по секрету, кто ему нравится больше всех. Павел же не ощущал ничего. Он не испытывал трепет к девочкам, не чувствовал волнения перед ними, не пытался выглядеть лучше и умничать, чтобы впечатлить их. Они не привлекали его ничем. И можно было гордиться, что в нём нет похоти, что он целомудрен и чист перед Небесами. Вот только в нём было кое-что ужаснее, чем это… Он засматривался на мальчиков, отмечал, какие были симпатичные, а какие нет. С девочками такого не было. Они все были на одно лицо. А тут… тут было целое безмерное количество красавцев. А ближе к ночи мысли и вовсе склонялись не к низким непотребствам. Бог точно этого ему не простит. Павел точно был уверен, что в глубинах ада ему уже уготовлен костёр. Сатана заждался его. И он будет кипеть в нём вечно, кожа ошпарится, покроется волдырями, полопается, а после слезет. И оголённые нервы лишь сильнее будут чувствовать кипяток, что будет прожигать до глубины души, чтобы выжечь в нём эти греховные мысли. Чтобы выжечь в нём грех, очистить его от этого. Ведь содомитов не ждёт ничего хорошего в этой жизни. Он понял это ещё в детстве, когда спросил у мамы, кто такие гомосексуалисты, услышав это слово где-то по телевизору. И та с пренебрежением ответила: — Это ужасные, аморальные и опустившиеся люди, которые настолько погрязли в своей похоти, что сами от неё страдают. У них нет счастья в жизни. Только тяжкие муки и одиночество в старости. А после бесконечные терзания в аду. И ничто их не спасёт. И неужели Павла это тоже всё ждёт? Но он не специально! Если бы он мог, он бы избавился от этих мыслей! Что ему стоит делать? Говорить такое на исповеди было безумно стыдно. Кто знает, может, батюшка бы тут же его выгнал из церкви и больше бы никогда не подпустил и близко к ней, чтобы не осквернять её. А что будет, если родители узнают?.. Они точно так же выгонят его из дома. И будет он страдать, как и другие содомиты, презираемые обществом. Но он же не хотел… Ему самому неприятно! «Значит, надо спрятать эти чувства куда больше, чтобы их никто не видел». И молиться. Молиться и поститься, чтобы Бог дал ему силы на преодоление столь тяжкого греха. Наверное, это бесы к нему пристали и путают его сознание. Вот и всё. Он усердно молился каждый вечер, слезно умоляя Бога его простить. Почти ничего не ел, желая как можно сильнее очиститься в Великий пост. Это было идеальным временем для того, чтобы измениться и покаяться во всём. Павел каялся в своей личности. Он даже прекратил играть в компьютер на это время, чтобы уж наверняка. Но ничего не помогло. После Пасхи всё осталось точно таким же. Бог не даровал ему чудесное исцеление. Как бы сильно Павел ни бился лбом об пол, трепеща перед возвышающимися иконами, как бы ни морил себя голодом, как бы ни думал о нечистоте, всё оставалось неизменным. Даже не убавилось. Наоборот, лишь сильнее разгорелось внутри него. Словно бы в протест всем действиям Павла. Но так не может быть! Всегда в сказаниях святых говорилось, что если человек сильно верит, то всё изменится. Если будет просить Бога, то он всё сделает. Но почему у Павла не получилось? Неужели он слабо старался? Неужели Бог его уже посчитал грешником, которого нельзя изменить? Поэтому следует на него забить и не обращать внимания, ведь что тратить силы на человека, который всё равно не спасётся. Неужели Павел такой плохой? Хотелось плакать. Плакать от бессилья. И иногда он позволял себе это поздней ночью, когда никто не видел. Он пытался найти ответ в интернете, что ему делать, но там кроме пожеланий смерти на одном сайте и слов про принятия себя, ведь содомитами рождаются, а не становятся, на другом сайте, не отыскал. И что ему делать? Если такими рождаются, то почему Бог обрёк его на такие страдания? И не оставил иного выхода… Ради чего? Ради потехи? А может Бога и нет никакого? Всё это выдумки для одурманивания людей. И Павла точно также одурманили. Обвели вокруг пальца и заставили верить в немыслимое. Поэтому у него ничего не получилось. Он стиснул зубы и сжал кулаки, глядя на развешанные иконы по комнате. Они лишь картины. Они никогда не могли ему помочь. Ему никто не поможет с этой проблемой. Он остался с ней один на один. Павел был просто проклят сам по себе. Отчаяние от безысходности захватывало его с головой. От переизбытка чувств он дрожал, хотелось кричать, биться о стены, сметать всё на пути, но хоть что-то делать. Ведь он никак не мог перекроить себя. И от этого бессилья злость кипела и распылялась по венам. Почему он родился таким уродом? Почему он не мог быть нормальным человеком? Как все? Павел с яростью схватил икону и отбросил её на пол. Та прокатилась по нему со скребущим отвратительным звуком. Всё это бесполезные украшения. Ничего не стоящие картонки, за которыми стоит многолетняя ложь. И тысячи, нет, миллионы судеб людей, верящих в Бога, но так и не получивших ничего. Ни рая, ни исцеления. Он начал отбрасывать иконы одну за одной. Они усеивали пол, иногда отскакивая от него и громко падая. На шум прибежала встревоженная мама. — Ты что творишь, дурной?! — вскрикнула она. — Это всё ложь! — не унимался Павел. — А если не ложь, то тогда они создали меня убогим. Специально! Поиздеваться надо мной. — Ты что такое говоришь?! — мама подскочила к нему, хватая за руки и пытаясь заломить их за спину. — Окстись! Как ты смеешь говорить такое на наших святых? Святых, что были и остаются милосердными? — Как же ты не понимаешь! — он вырвался из её хватки, но иконы кидать перестал. — Всё это ложь! А может… — Павел осекся. — Может, ты всё прекрасно понимаешь. Ведь сама же пользуешься этим. Строишь из себя святую, но на самом деле в тебе нет ничего. В тебе нет ни капли милосердия. — Ты подумай, что ты несёшь! Хочешь выставить меня плохой матерью? Я тебя растила, поила, крышу тебе над головой дала, воспитание, а ты всё равно недоволен! Что тебе ещё надо? — Любви, мама, любви. И поменьше лицемерия. Ты им пропитана насквозь. Говоришь, что муж в семье глава, а сама не даёшь папе и слова сказать против твоего. Сама говоришь о недопустимости гнева, а потом постоянно кричишь. Говоришь о милосердии, но осуждаешь всех и постоянно. Особенно Льва. — Так это он тебя так надоумил, да? Надо было ещё тогда прекратить ваше общение, а не дать семенам смуты прорасти в тебе. — Нет, ничего ты не понимаешь. И никогда не понимала, — обречённо покачал головой Павел. — Так расскажи! — Чтобы ты и меня осудила? Опять наорала? Опять выставила виноватым? Я сыт этим по горло, — он толкнул маму плечом и прошёл к выходу. В коридоре он спешно натянул кеды и провернул ключ в замке, желая поскорее оказаться где угодно, но не в этой квартире, пропитавшейся духом религии насквозь. — Ты куда? — мама взволнованно сложила руки на груди, сильнее прижимая их к себе. — Куда подальше, — шикнул он и незамедлительно ушёл. Он выбежал во двор, где холодный и свежий ветерок растормошил его волосы. Но не остудил его гнев. Павел перескочил несколько ступенек и пошёл наискосок через уже зеленую колышущуюся траву, что щекотала его, вызывая неприятные мурашки. Ноги сами привели его к детской песочнице, в которой было выстроено несколько куличиков аккуратными рядками. Павел скривил рот, а после принялся неистово растаптывать их, превращая их в простую груду песка да пыль, что быстро развеивалась по ветру. Он гневался, а это был грех. Но разве сейчас была уже какая-то разница, если Бога нет? К тому же тот и сам позволял себе праведный гнев, обращенный к низшим людям. Так почему Павел не мог позволить себе злиться на ложь, что окутывала его всю жизнь, и на безысходность, что охватывала его с головой. Он рушил эти чертовы куличики и ощущал непередаваемое мрачное удовлетворение. Оказывается, злиться было так классно! Оказывается, это было настолько захватывающе. — Получай! На, сука! Блять! — кричал Павел, совсем не смущаясь. А чего смущаться, если это так здорово! Теперь понятно, почему Бог гневался. Потому что это придавало непередаваемое удовольствие. Он чувствовал, как внутри него всё устаканивается и успокаивается. Поднятый шторм сменился штилем. Не было желания даже доламывать последний куличик. «Как жаль, что нельзя точно так же с людьми». Павел глубоко вдыхал через грудь. Больше он не будет заслуживать уважения ни у матери, ни у Бога. Они ему больше не нужны. А ещё он понял, что надо бы незаметно скидывать свою злость на других. Чтобы не сгорать от неё самому.

***

Павел отпил горький кофе и скривился. Мимо лениво проезжали машины, стояли автобусы с троллейбусами, мерцая на табло цифрами, и, скрипя об рельсы, заворачивали трамваи на кольце, готовясь к новому маршруту. Воспоминания прошлого вонзались в него кинжалами, и точно так же он впивался пальцами в пластиковый стаканчик, что мялся и хрустел под пальцами. Тогда он крупно поссорился с мамой. И потом ему пришлось ещё долго выслушивать нотации, что так себя вести нельзя. И ещё дольше исповедоваться перед батюшкой, пока мама чуть ли не дышала ему в спину. Но от своих принципов Павел не отказался. Но и с мамой ссориться перестал. Скорее, у них наступил негласный договор: Павел прилежно выполняет все церковные обряды и требования родителей, а мама, в свою очередь, даёт ему небольшую свободу, с кем дружить, куда ходить и что делать в свободное время. Его это устраивало, а мама, скрипя зубами, но приняла такие правила игры. Павел перевёл взгляд на Льва. Было трудно поверить, что такой милый мальчик в детстве, что вступился за него, вскоре и сам встал по ту сторону вместе с Русланом, задирая других. И Павел никак не мог на это повлиять. Лишь смотреть, как лучший друг отдаляется от него. Но труднее было поверить, что теперь они стоят вместе не просто как друзья, а как… пара? От этого бежали мурашки по спине. Разве возможно было такое? Можно было предположить, что Лев признается ему… И главное, что Павел ответит взаимностью. И он ещё не знал, жалел он о своём решении или нет. С одной стороны, да, ведь он перестал бороться со своей ненормальностью, стал тем, кого он столько лет презирал и от кого столько лет пытался откреститься… Но с другой… Он был счастлив со Львом. Разве Павел не заслуживает своего личного счастья? «Нет, — ответил внутренний голос, — ты же знаешь, что не достоин Льва». Он скривил губы. Это было правдой. Он лишь утягивает Льва за собой в своё болото, из которого не выбраться счастливым. Павел тянул его на дно. Ведь Лев же был нормальным. Почему сейчас он резко решил поменять «лагерь»? Из-за любви? «Да кто тебя полюбит, Павел», — продолжал внутренний голос. Правильно. Никто. Павел ещё отпил кофе и покоробился. — Фу! — вскрикнул он. — Какое же оно отвратительное! Как ты его только пьёшь? — Нормально, — пожал плечами Лев. — Вполне себе вкусно. Особенно после него сигареткой затянуться. — Только дыми не на меня, — фыркнул Павел. И вновь отхлебнул. — Нет, это сущая гадость! Чтоб я ещё раз купил что-то по твоему совету. Я так и думал, что кофе на конечке, в каком-то зашарпанном ларьке не может быть вкусным. Бе. Он перевернул стакан и вылил остатки этого ужасного пойла на землю, поливая пожухлые цветы. А после смял пластиковый стаканчик и докинул его в мусорку, глядя, как медленно и неспеша отъезжает пустой троллейбус. Правильно, был уже вечер, и никто явно не собирался ехать в центр. Наоборот, все возвращались оттуда. Солнце опускалось за горизонт, раскидывая оставшиеся лучи во все стороны. По земле расползались фиолетовые длинные тени, а небо растекалось красками от цвета индиго, перетекая в нежно-сиреневый ближе к розовому, от него рождался яркий красно-коралловый цвет, что уже тянул за собой огненно-оранжевый и золотисто-жёлтый. Перистые облака, казавшиеся совсем невесомыми пушинками, отражали прелести заката, красиво переливаясь его цветами и словно бы растворяясь в нём. На самом деле в такой красоте Павел понимал, что у него не было никого более близкого, чем Лев. Тот был единственным человеком, который понимал его и терпел все выходки и обидные слова. Впрочем, Лев не оставался в долгу и точно так же шутил в сторону Павла. Но всё равно... было трудно поверить, что он нашёл кого-то, кто, кажется, любит его. По крайней мере, относится хорошо, это уж точно. И как бы хотелось, чтобы у Льва всё сложилось хорошо. Нет, даже отлично. Ведь такой человек, как он, заслуживает лишь всего самого наилучшего. А в это число не входит Павел. Он скорее наихудший, чем наилучший. Какую жизнь он может дать Льву? Жизнь в вечном страхе, что кто-то узнает твою ориентацию? Жизнь в постоянной тайне, которую надо хранить под семью замками, чтобы, не дай бог, никто не узнал. Ведь тогда придёт крах всему. Так хотелось высказать что-то приятное Льву, чтобы тот понял, как Павел ему благодарен, что тот всё ещё с ним. Всё ещё не ушёл. Но как только он открыл рот, чтобы сказать тёплые слова, как почувствовал едкий и горький запах... — Блять, Лев, я же просил не дымить на меня!