Цитринитас.

      

Великое делание, прежде всего, создание человеком себя самого, то есть, полное и всеобщее раскрытие его способностей, власть над своей судьбой, и, в особенности, совершенное освобождение его воли (с.) Элифас Леви

848 год

      Руперт Давон.       Его имя — Руперт Давон. Ему почти тридцать, и он — музыкант. Играет с пяти лет. Вначале был клавесин у матушки в зале, где крошечный Руперт в девчачьем платье с рюшами, встав на носки, неумело бренчал по клавишам. Зал был красно-золотым, богатым на роскошь и солнечный свет, полный гостей и смеха, а мать стояла в узкой полоске тени, почти невидимая. Руперт так и не смог её вспомнить. Рылся на полках памяти, закрывал глаза до цветных мушек на чёрном фоне, всё силился воссоздать лицо матери. Напрасно.       Память Руперта была пуста. Или нет, иначе: она стала очень больна и флегматично отбрасывала всё. Сперва исчез отец, затем фасад родного дома, первые учителя, друзья, даже город, где родился и вырос. А затем Руперт забыл свою первую любовь, хоть клялся помнить даже после смерти, забыл неловкую ночь, проведённую с ней, ту самую ночь, после которой ещё три дня ходил счастливым улыбчивым идиотом.       А самое ужасное — не было ничего, что можно было бы тыкнуть самому себе в рожу. Ни любовного письма, пахнущего духами, ни детской игрушки, ни семейного портрета. Даже не нашлось старых знакомых, что за столом в перерывах между тостами могли бы рассказать чудаковатый случай из детства.       Жил Руперт в арендованных квартирах, что обычно располагались на мансардных этажах богатых домов. И какая же это была мука. Абсолютная агония, понятная лишь такому же музыканту, да и грузчикам, что бочком-бочком тащили наверх его драгоценное пианино. На пианино, к слову, он перешёл уже после школы. Прежде всего, потому что после смерти матери всё её имущество, включая клавесин, распродали. Школу Руперт не помнил. Похороны… воображал смутно.       Это всегда был драматичный акт, словно из пьесы Карвера: грязная рыхлая почва, вниз в яму стекает дождевая вода, чёрные ткани траурных нарядов сливаются в один скомканный занавес, и только гроб покрыт чистым белым — нежные лилии, такие крупные и красивые, что больно смотреть. Мама была бы довольна.       Или она ненавидела цветы? Почему он вообще ничего не помнит? Почему вся жизнь — все тридцать лет — прошли как миг? И все эти квартиры в мансардах, за которые он платил всегда честно и всегда вовремя, не хранили ничего.       Руперт знал, что богат. Вообще, роскошь — это его единственная страсть, кроме музыки, конечно. Пианино — только самое лучшее, из красного дерева или ореха; костюм — тонкая голубая шерсть, рубашка из креп-жоржета, всё воздушное, лёгкое, прекрасное. Волосы Руперт закалывал брошью с крошечным сапфиром, похожим на слезу. И драгоценно-синий так дивно сочетался с чёрным, что не было человека, что не сделал бы причёске комплимент. Туфли Руперт ввиду низкого роста предпочитал на каблуке, и из-за хрупкого телосложения вечно попадал в казусы, при которых его считали ребёнком. Но стоило Руперту обернуться и глянуть на идиота хмурым взглядом серых глаз, как тот затыкался, неловко откланиваясь. И благо с тех пор, как Руперт стал играть на сцене королевского театра, таких случаев становилось всё меньше. А деньги прибавились. Он тратил сотни на концертные костюмы, белые перчатки, кружевные воротники, изящную мебель (только за табуреты в прошлом месяце отдал три тысячи!), но жизнь без воспоминаний была безвкусна.       Порой, собираясь на сцену, Руперт рассматривал себя в зеркало. Сколько бы не вертелся, всегда был хорош, и себе нравился. Даже порой думал: «Раз я такой красавец, то, отчего до сих пор холост?» А потом он размыкал тонкие губы и хохотал. Роза, какая жена? Есть только искусство!       Женщины его не интересовали. Первая любовь — была… у кого не было? А вот дальнейшую жизнь связывать с кем-то он всерьёз не планировал. Брак, как и любая связь, это прежде всего скучно, а секс грязно и низко. Женщина должна быть… нет, обязана! матерью и музой, а прочее — издевательство над природой.       Впрочем, было в этом правиле исключение, что правило лишь подтверждало. Адалхейд Вторая. Великий алхимик двора. Богиня. Руперт, будь его воля, целовал бы ей руки. Да что, руки? Пол, по которому шла эта женщина. Но по воле его ничего не было, всё всегда решала она.       Адалхейд выбирала ему квартиры, составляла план гастролей, вычитывала корреспонденцию и запрещала стричься. Иногда Руперт просыпался с желанием сбрить затылок, и она, словно чувствовала: сразу отправляла к нему слугу, и тот монотонным голосом отговаривал.       Она была его хозяйкой, госпожой и палачом одновременно. Её взгляд он искал в зрительном зале, и всегда читал в них приговор. Снова ошибся в ноте, снова не вовремя улыбнулся, снова не впечатлил богиню.       Быть может, память его не больна, она просто очищает всё ненужное, оставляя только воспоминания об Адалхейд? Как бы Руперт этого желал.       В редкие моменты здравомыслия он всё-таки задумывался о том, почему королевский алхимик тратит столько времени на музыканта, почему требует от него гениальности и каждый раз морщится, словно Руперт — болонка, которая ссыт при гостях на дорогой ковёр. Но эти мысли приходили к нему всегда в виде забавы и никогда не принимались серьёзно. Разве можно рассуждать о логичности богов?       Тем более мёртвых.       Ему предстояло выступить в замке. Небольшой концерт, ничего минорного. Король хочет веселья. Пока помощники готовили зал, Руперт гулял по длинным галереям, в тайне мечтая встретить хотя бы призрак алхимика.       Но мраморные плиты и мутные окна не хранили ни капли её сознания. Замок оказался пуст, холоден, жесток. Руперт поклялся себе, что уедет, бросит всё, и, наконец, покинет Митру. Непременно отрежет волосы, даже обреет затылок, да-да…       Погружённый в свои фантазии, не заметил, как зашёл в комнату. Арочный вход, серая каменная стена, круглый тёмно-зелёный ковёр на полу, полки с пёстрыми корешками книг. — Прошу простить, — буркнул, неловко переступая с пятки на носок. — Ошибся двер… — Давон? — тихий голос, почти детский.       Захлопнулась книга, и Руперт, краснея из-за своей оплошности, вскинул взгляд. Пышный подол платья в бело-голубую клетку, сатиновые ленты в припудренных волосах, совершенно бесцветные глаза. — Альва, — выдохнул почти с отвращением.       Когда королевский алхимик умерла, то оставила всё ей, этой неказистой улыбчивой девочке. Ему, Руперту, достались одни воспоминания.       Он ненавидел Альву всей душой и ненавидел себя за эту ненависть, потому что она была единственной ценностью для Адалхейд. Ему пришлось задавить в себе завистливую жабу и начать изредка общаться с Альвой. Но сейчас они встретились слишком неожиданно, Руперт был просто не готов. А она вместо того, чтобы понять, так и продолжала стоять, смотреть. Невозможная дура. — Ты заблудился, Руп?       Он снова покраснел на этот раз от её хамства. Подумаешь, ученица великого алхимика! Да она могла сколько угодно сидеть здесь, во дворце, читать книги и изучать науки, ей никогда не стать даже в половину такой, какой была Адалхейд. — Ошибся дверьми, — надменно повторил Руперт и поклонился.       Шаг назад. Мышцы лица сложились в вежливую маску. — Тебе идёт этот фрак, Руп.       Медленно закрыл глаза. Не надо обращать внимание, это не имеет никакого значения. — Спасибо. — Хорошо, что ты носишь светлые оттенки, тебе очень идёт.       Он поморщился от этого тона: она была мила с ним, но это был не комплимент, а одобрение. Словно Альва получила в наследство право властвовать над ним.       Буркнул: — Благодарю, — и вышел вон.       Она даже пахла теми же духами, что и Адалхейд.       Какой ужас.

***

858 год

      Мод Циглер только закончила работу с бумагами для налоговой и собиралась идти спать, как дверь мастерской распахнулась. Фонарь за спиной пришедшего осветил его крепкую невысокую фигуру и шляпу с небольшими полями. — Мы скоро закрываемся, сэр, — воскликнула Мод, заправляя за ухо прядь чёрных волос. — Разве у гробовщика есть выходные? — иронично поинтересовался человек, закрывая за собой дверь. — Выходных, может, и нет, а часы работы есть. Или вам так уж срочно понадобились услуги бюро «Циглер»? Что, покойничек куда-то торопится?       Мужчина молча подошёл к ней, и только сейчас Мод заметила, как сильно была повреждена его нога, — будто перевёрнутый знак вопроса, который приходилось тащить за собой. — Ох, я дам вам стул. Погодите-ка, сэр. — Оставьте, — отмахнулся он. — Чем меньше вы будете болтать, тем скорее я уйду. Не будем напрягать мою ногу, ладно?       Мод, чуть прищурившись, кивнула. — Хотите оформить заказ на снятие мерок или подберёте что-то из готового продукта? Советую обратить внимание на коллекцию из дуба. Пользуется спросом у военных.       Его губы дрогнули. — Как ты поняла, что я военный? — А вы как подошли, я вас сразу узнала. Вы — Леви Аккерман, герой войны. — С первым согласен, второе — лишнее и спорное, — поморщился Леви. — Умер кто-то из ваших старых товарищей? Куда надо ехать за мерками?       Леви немного помолчал, глядя ей в лицо. У него был большой опыт общения с людьми и неплохая интуиция, на которую можно было смело рассчитывать. Несмотря на молодость — Мод было не больше тридцати — она производила впечатление стойкого человека. — Госпожа Циглер, никуда ехать не надо. Гроб нужен мне.