Создатели прозрачной смерти

      — Что ты сделала? — повторил Алекс, напряжённо глядя ей в глаза. — Что ты вспомнила?       Губы Даши дрожали. Слова застряли в горле, будто зацепились за что-то острое и не могли пройти. Всё внутри свело спазмом. Но она не могла держать это в себе. Невыносимо было молчать.       — Я… — выдох сорвался с хрипом. — Я взорвала дом. Его дом… — Она закрыла глаза, как будто это помогло бы не слышать себя. — Педру. Я убила его.       Тишина.       Секунда. Другая. Она застыла, как после падения, ожидая удара о землю. Но не удар пришёл, а молчание. Звенящее, как натянутый нерв.       Алекс нахмурился.       — Педру? Того самого?       Она кивнула. Горло сжалось. Слёзы брызнули сами, как от боли.       — Я знала, что он там. Проследила. Облила бензином. Всё рассчитала. — Она закашлялась, судорожно хватая воздух. — Он там был. Я знаю…       Выдав свою тайну, Даша задрожала от паники, сообразив, что только что сделала. Что подписала себе приговор. Она ожидала всего: осуждения, отвращения, страха в его глазах. Думала, он сразу бросится звонить в полицию, чтобы заявить на опасную убийцу, потребовать изолировать её от общества. Захотелось зажмуриться, исчезнуть.       Но голос Алекса вдруг прозвучал не так, как она боялась. Не гневно. Даже не удивлённо. Устало. Почти мягко:       — Он жив, Даша. Не беспокойся.       Она замерла. Мир на мгновение перестал дышать.       — Что? — еле выговорила она, не веря своим ушам.       — Педру выжил. Нина рассказала. Он где-то скрывается. Возможно, под другим именем. Но он жив.       Она покачала головой, как будто это могло стереть услышанное. Память подсовывала образы: огонь, рухнувшие стены.       — Нет… — она покачала головой. — Я видела… я… там был огонь, обломки, стены рухнули…       — Он ушёл за минуту до взрыва, — тихо сказал Алекс. — Нина говорила. Она хотела, чтобы он умер… после того, как он её предал. Но знакомая сказала ей, что он жив. Куда-то уехал, боится неприятностей. Но для Нины он всё равно что не существует. Она мне так и сказала, когда попала в больницу: «Он для меня всё равно что мёртв. После всего, что было». Уж не знаю, что именно там произошло. Изменил, видимо.       Даша долго молчала. Просто смотрела в одну точку, как будто искала хоть какую-то опору. Потом прошептала:       — Значит, я даже не… — Она осеклась. — Даже это не получилось?       Алекс положил ладонь ей на плечо, осторожно, почти не касаясь.       — Слава Богу, не получилось.       Даша не ответила. Просто замерла, ничего не соображая. Дыхание сбилось, она приоткрыла рот, чтобы дать больше доступа воздуху.       Сидела прямо, но внутри чувствовала себя пустой. Хотя в этом была и лёгкость. Будто ушло чувство вины. Не осталось ни страха, ни облегчения, ни смысла. Даже боль отступила. Пугающая ледяная пустота, никаких чувств и эмоций. Как после наркоза. Оглушающая тишина. Как вне времени.       А затем мир вокруг стал чуть глуше, как будто на неё натянули прозрачную ткань, заглушающую звуки. Алекс что-то говорил, но слова не доходили до сознания.       И только в груди глухо стучало: значит, не я. Не убийца. Не чудовище. Значит, зря так испугалась?       Руки лежали на коленях, пальцы сжали ткань платья. Её погружало то в жар, то в холод. Голова кружилась, тело отходило от внезапной вспышки адреналина, вызывая в ней апатию. И от этого было ещё страшнее.       — Я хотела, чтобы он исчез, — наконец смогла прошептать непослушными губами. — Хотела… чтобы всё закончилось. Чтобы его больше не было в жизни Нины. Чтобы он не смог навредить никому. Была уверена, что так правильно. Хотя и действовала на эмоциях.       — А теперь?       — А теперь… — она вытерла глаза дрожащими пальцами, — не знаю. Не чувствую ни радости, ни облегчения. Только мерзко внутри. От самой себя.       — Это говорит о том, что ты любишь сестру и готова защищать её, — тихо сказал Алекс. — Даже не ожидал, что такое может быть. Что можно так любить. — В его голосе не было ни иронии, ни пафоса. Только удивление. А в глазах на миг промелькнуло восхищение. Он смотрел на неё, как будто впервые увидел в ней не просто младшую сестру Нины, а… человека. Способного чувствовать, бороться, ошибаться. Потом он будто бы спохватился и усмехнулся. — Так что твою сестру лучше не обижать. У неё, оказывается, такая защитница.       Даша хмыкнула сквозь слёзы, всхлипнув, как ребёнок, которого утешили. И вдруг, несмотря на боль и тревогу, улыбнулась. Его участие помогало справиться с паникой. На неё понемногу накатывало облегчение, мягкими тёплыми волнами.       Они ещё немного посидели на обочине, слушая, как ветер шевелит траву и как вдалеке пронёсся грузовик. Потом Алекс поднялся первым и протянул Даше руку.       — Пошли. Тут холодно. У тебя губы синие.       Она нехотя встала. Ноги дрожали, колени подкашивались, но рядом с ним было как-то… спокойнее. Не так страшно возвращаться в ту же машину, из которой она выбежала, будто спасаясь от самой себя.       Алекс молча открыл ей дверь и дождался, пока она устроится на пассажирском сиденье, прежде чем обойти машину и вернуться за руль. Некоторое время ехали в тишине. Лишь фары выхватывали дорогу, а за окнами мелькали редкие деревья и чёрные силуэты зданий.       — Слушай, — вдруг сказал он, — ты когда-нибудь была в настоящем ресторане?       — В каком смысле? — насторожилась Даша. — Ну, в кафешках была. В столовках, где подают что-то с рисом и курицей… иногда с волосом.       Он усмехнулся.       — Нет, я не про это. Я имею в виду, со скатертями, свечами, странными названиями блюд и официантами в белых перчатках.       — Нет, — ответила она немного смущённо. — Не по моему бюджету. И, честно говоря, не по уровню. Меня туда бы и не пустили.       — А вот и нет, — сказал Алекс и повернул руль, съезжая с трассы. — Сейчас увидишь.       Ресторан оказался шикарным. Мягкий свет, зеркальные стены, тяжёлые портьеры и мягкий рояльный аккорд где-то на фоне. У входа стоял швейцар, а за стеклянной дверью — официант в белоснежной рубашке и безупречном жилете.       Алекс открыл перед ней дверь, словно было так задумано с самого начала.       — Мы… серьёзно сюда идём? — Даша остановилась на пороге, вцепившись пальцами в клатч. Волосы у неё были распущены, платье алое, с открытыми плечами и тонкими лямками, чуть смятое после вечеринки, но всё ещё вызывало восхищённые взгляды.       — Ты идеально вписываешься, — спокойно ответил Алекс. — Даже больше, чем я.       Конечно, это была шутка. Алекс был в строгом чёрном костюме, а в его походке и взгляде чувствовалась уверенность. Он не играл на публику, просто был собой. И рядом с ним она вдруг почувствовала себя не бедной девчонкой в чужом платье, а как будто всё в порядке.       Официант подошёл, не задавая лишних вопросов, и провёл их к столику у окна. На скатерти стояли хрустальные бокалы, тонкие свечи в серебряных подсвечниках, миниатюрное меню с золотым тиснением.       Даша грациозно опустилась на стул, всё ещё не веря, что это происходит.       — Я думала, ты привезёшь меня в какую-нибудь бургерную, чтобы склеить мои нервы майонезом, — пробормотала она, пряча смущение за сарказмом.       — А я вот решил, что ты заслуживаешь вечер не как в кино про выживание, а как в романах, — ответил он с лёгкой улыбкой. — Хотя бургер мы потом тоже можем съесть. На вынос.       Она покачала головой и, наконец, позволила себе чуть расслабиться.       — Ты правда думаешь, что я сюда подхожу?       — Думаю, ты сейчас затмила всех женщин в этом зале. Только не осознаёшь этого.       Она вдруг рассмеялась тихо, искренне, с капелькой горечи:       — Наверное, потому что я только что валялась в пыли на обочине и рассказывала, как пыталась кого-то убить.       Алекс поднял бокал воды и наклонил голову:       — А сейчас ты в красном платье, красивее всех в ресторане, пьёшь минеральную воду и, возможно, впервые за долгое время не притворяешься. Уже само по себе большое достижение.       И Даша поняла, что он прав.       Она не притворялась. За эти годы уже привыкла к отчуждению и недоверию. Мало общалась, скрывала эмоции от окружающих. Делала вид, что абсолютно равнодушна ко всему и всем.       На самом деле Даша немного слукавила. В ресторанах она бывала, когда-то, в детстве, с Ниной. Иногда к ним присоединялся и Эдвард, приглашал их обеих. Тогда эти вечера казались почти волшебными.       Но воспоминания о тех днях покрылись пеплом. Остались где-то глубоко, как кадры старого фильма, выцветшие, беззвучные. Она помнила, но будто сквозь дымку. Сознание хранило детали: скатерти, звон бокалов, короткие взгляды, а сердце молчало.       После той истории с Ниной она сделала всё, чтобы не чувствовать. Заглушила эмоции, вытеснила их изнутри, как засовывают в ящик письма, которые нельзя открывать. Не из обиды. Из страха. Казалось, стоит дать воспоминаниям вырваться, и реальность треснет по швам. Лучше не думать. Лучше делать вид, что забыла.       Поэтому сейчас, когда Алекс спросил, бывала ли она в ресторанах, Даша едва заметно пожала плечами и тихо ответила:       — Нет, никогда.       Сказать правду — означало снова коснуться боли. А она слишком хорошо знала, как долго потом приходится зашивать сердце.       Иногда ей казалось, что Алекс смотрит слишком внимательно. Слишком долго. Взгляд задерживается, словно изучает, щупает под кожей. В голубых глазах странное выражение: восторг, будто он видит что-то драгоценное.       Ничего хорошего от его взгляда она не чувствовала. Он не обжигал, как взгляд Эдварда, не заставлял кровь бежать быстрее, дыхание сбиваться. Он вызывал только липкое ощущение неловкости. Словно на неё смотрели не глазами, а руками. И слишком близко.       Она пыталась не замечать. Делала вид, что не чувствует. Но с каждым разом становилось всё сложнее.       И главное, с чего вдруг он вообще смеет? Ещё недавно с надрывом рассказывал о Нине, сокрушался, жаловался на свою несчастную любовь. А теперь этот взгляд. Такой… настойчивый. Почти жадный. И от этого в дрожь бросает, но не от ответного желания, а от неприятного чувства, появившегося где-то внутри. И ведь так на неё смотрит человек, который спит с её подругой! И это почему-то отталкивало сильнее, чем всё остальное. Вызывало отторжение. Делало его чужим. Слишком чужим.       — Что ты уставился? — спросила она резко, не скрывая раздражения.       Алекс будто не заметил её тона. Улыбнулся, чуть наклонив голову:       — Ты красивая.       Даша выдохнула, стараясь сделать это незаметно. Где-то в глубине зашевелилось нехорошее чувство. Что-то в нём было не так. Неправильный. Фальшивый. Красивый, вежливый — да. Но всё равно чужой, как человек, от которого хочется отстраниться.       Даша чуть не спросила вслух: «Что ты себе позволяешь?»       Но в этот момент память, будто издеваясь, подбросила образ Нины. Чёткий, как вспышка в сознании. Та, чуть склонив голову, с вечной ухмылкой говорила спокойно, даже мягко, но так, что от слов пустело внутри: «Эдвард любит меня. Не тебя. Он сам мне признался. А что ты побледнела? Ах, да ты же влюблена в него. Но он любит меня. А тебе он не достанется. Никогда».       Дышать стало трудно. На миг она ощутила ту же самую боль, что и тогда — острую, колющую, беспомощную. И прежде чем успела подумать, зачем, она вдруг улыбнулась. Алексу.       Он растерялся, будто не ожидал. И это было приятно — видеть его растерянность.       Она сама не понимала, зачем это сделала.       Алекс что-то говорил: про кино, кажется, или про модный бар, где недавно играл знакомый диджей. Даша слушала рассеянно, глядя сквозь бокал с водой, как будто через стекло. Он сдержано, но весело смеялся. Она не реагировала.       А потом чуть склонила голову. Совсем немного. Провела пальцем по краю салфетки, точно вычерчивала что-то, сама не зная, что именно. Прядь волос упала на лицо, и в этот раз она не убрала её сразу. Просто смотрела. Не на Алекса, чуть в сторону, как будто случайно.       Он поймал её взгляд и замолчал. Улыбнулся.       — А ты можешь ещё улыбнуться? — спросил.       Она не ответила. Вместо этого взяла бокал, сделала глоток чуть медленнее, чем нужно, и поставила обратно. Затем всё-таки улыбнулась. Не уголками губ. Глазами. Молча. Почти лениво.       Алекс подался вперёд. В его жестах появилась самоуверенность.       Даша чуть поправила рукав. Дотронулась до него едва заметно, как будто случайно. Подняла глаза и не отвела.       Всё происходило будто само собой. Без плана. Без цели. Как игра, правила которой не озвучены, но тела подчиняются, будто по инерции.       А потом опять этот голос, где-то внутри, еле уловимый. Вспышка голоса, чужого, но до боли знакомого: «Он любит меня. Он тебе не достанется».       И снова, как всегда, вспышка острой боли, ударившее в самое сердце.       И Даша вновь улыбнулась. Шире. Почти весело. Слишком искренне, чтобы быть настоящей. Как маска, надетая в спешке.       Внутри — боль. На лице — улыбка. Она, как всегда, человек контрастов.       Алекс отвёл глаза первым. На щеках — лёгкий румянец, будто не справился с её взглядом. Он поправил часы на запястье, зачем-то выпрямился, попытался снова улыбнуться, но губы чуть дрогнули.       Хрупкая бравада, как модная, но тесная одежда: держит форму, но душит. В нём было что-то странно уязвимое, как будто он не привык, чтобы на него смотрели в упор. Разглядывали. Пронзали взглядом, не давая спрятаться за внешность и деньги.       Он, видимо, привык к другим реакциям.       Даша молчала. Лёгким движением повела ложкой по краю десерта, не притрагиваясь. Словно размышляла. Или давала паузу. Пауза тянулась. Алекс терялся под взглядом. Даша невольно подумала, что Эдвард никогда не выглядел таким потерянным, а всегда смотрел так, будто привык, что мир играет по его правилам.       Алекс снова улыбнулся, слишком быстро, слишком старательно.       — Слушай… — тихо начала она, наклоняясь чуть ближе, — а когда я сказала, что убила Педру… — Он насторожился. Но не перебил. — …ты не слишком удивился. Даже почти не испугался. Только сказал, что он жив. Но если бы… правда… — она на секунду запнулась, — если бы я и вправду это сделала… ты бы тоже так спокойно сидел со мной? Говорил бы вот так? Или сдал бы меня?       Её голос звучал ровно, почти спокойно, но пальцы всё же дрогнули, она тут же убрала руки со стола, спрятала в складках салфетки. Бросила взгляд, быстрый, как выстрел. В упор.       Алекс слегка подался назад, будто от неожиданного вопроса. Не сразу нашёл, что ответить. Его язык тела говорил громче слов: короткий вдох, напряжённые плечи, беспомощный взгляд, который сразу же попытался отвести в сторону.       Она ждала.       — Не могу сказать, что не испугался, — наконец заговорил Алекс, подбирая слова, — скорее… — он запнулся, как будто вдруг усомнился, стоит ли продолжать. — В аристократических кругах… — он мельком взглянул на Дашу, словно проверяя, не задел ли её, не слишком ли явно намекнул на их разницу в происхождении. — Нас учат держать лицо. Не показывать эмоции. Но поверь, я был в шоке.       Она улыбнулась. Слишком быстро и ровно. Как будто старалась, чтобы вышло правильно.       Алекс откинулся на спинку стула, чуть расслабился и продолжил:       — Но даже если бы ты действительно убила его… я бы никому не сказал.       Даша подняла на него глаза. В груди что-то кольнуло, будто холодком.       — Почему? — спросила тихо, почти шёпотом.       Он пожал плечами, как человек, решивший сказать то, что думает на самом деле, не скрывая.       — Потому что не считаю серьёзным преступлением убийство такого ничтожества, — сказал он с хищным спокойствием. — Тем более ты тогда была ребёнком. А детям свойственно ошибаться. Действовать на эмоциях. Не думать. И если он действительно обидел Нину… значит, заслужил.       Даша не сразу ответила. Просто кивнула, будто для себя. Медленно, почти незаметно выдохнула, словно до этого что-то сдерживала внутри, дыхание, дрожь, ожидание. Взяла в руки бокал, провела пальцем по ободку, легко, рассеянно. Снова посмотрела на Алекса, но уже без прежней напряжённости.       Она даже позволила себе короткий смешок, сама удивилась, как просто прозвучало это «я бы не выдал тебя».       Алекс молчал, наблюдая за ней внимательно, но без давления. Как будто ждал. Даша снова провела пальцем по бокалу и, не глядя, поставила его на стол.       — Потанцуем? — Алекс встал, обошёл стол и протянул ей руку, чуть улыбаясь. Его голос звучал мягко, но с тем оттенком уверенности, который появляется у мужчин, привыкших получать согласие.       Даша подняла глаза. Несколько секунд раздумывала, и сама не знала, почему медлит. То ли из вежливости, то ли из желания отвлечься, то ли просто потому, что не хотела сейчас возвращаться в мечты, где по-прежнему жил Эдвард.       Она осмотрелась. В зале приглушённый свет отражался в бокалах, официанты скользили между столами бесшумно, как в кино. Всё было безупречно, даже его ладонь, протянутая ей, была аккуратной, ухоженной, тёплой.       Она кивнула. Плавно встала, не торопясь.       Танцпол был почти пуст. Лишь одна пара в углу двигалась в медленном вальсе. Музыка была старой, с шелестом винила. Алекс обнял её за талию, осторожно, будто боялся нарушить границы. Их движения были сдержанными, правильными, почти академическими.       Даша позволяла вести себя легко, без сопротивления. Но с каждой минутой в груди разрасталась странная глухая тяжесть.       Алекс смотрел на неё с восхищением, а она смотрела сквозь него. Всё происходящее казалось слишком красивым. Слишком выверенным, безошибочным, как сцена из рекламного ролика. Даже музыка не трогала. Как будто весь этот момент был не её. Не её история, не её танец. Просто тело в движении.       Где-то глубоко внутри жгло странное чувство. Как будто на его месте должен быть кто-то другой. Кто умеет смотреть на неё так, что внутри огонь пылает, и касаться так, что сердце летит в свободном падении.       Всё внутри болело. Незаметно. Где-то под кожей. Она ловила себя на том, что ждёт. Но чего? Знакомого жеста? Интонации? Чего-то, что разбудит в ней хоть малейшее чувство. Но всё скользило мимо, как дуновение ветра.       Алекс что-то тихо говорил, но слова тонули в шуме блюза, в шелесте чужих голосов, в собственных мыслях, от которых не спрятаться даже в танце.       Когда он чуть притянул её ближе, она не отстранилась, просто позволила. Но не по желанию, а по инерции. Потому что ей было всё равно. Даша уловила его сдавленный вдох, тот, что прорывается, когда мужчина оказывается слишком близко к женщине. Их тела соприкоснулись, и Алекс, казалось, затаил дыхание. А Даша нет. Она просто стояла, позволяя обнимать себя.       И вдруг, почти физически, вспомнила лицо Лизы. В голове вспыхнула ненужная липкая подробность: «он спит с ней». С её подругой. Спокойно, буднично, без страсти, без любви, просто использует её, чтобы снять напряжение.       Что-то внутри вздрогнуло от отвращения. Лёгкого, но цепкого, как ледяная волна, прошедшая по позвоночнику.       Даша невольно чуть напряглась в его объятиях. Алекс, похоже, ничего не заметил. Или сделал вид. Он продолжал двигаться, держа её за талию, будто этот танец имел для него значение. А она думала о том, как это всё нелепо. Нет, со стороны, наверное, всё выглядит идеально. Красивая пара, красивый танец. Но внутри неё было пусто. Выжженная пустыня. Даша вдруг отстранённо поняла, что испытывает сильную усталость, но не физическую, а какую-то внутреннюю, моральную, которую не объяснить.       Всё происходящее настолько ненастоящее, фальшивое. Красивая мягкая пустота. Не то, чего ждёт душа. Даша всё больше осознавала, что скучает. По взгляду, который обжигал. По голосу, который вызывал дрожь во всём теле. Вот это действительно было настоящее. То, что заставляло сердце радостно биться и сжиматься от счастья, а её саму чувствовать живой. Но этой реальности сейчас не было. А была другая. Та, что ничего не вызывала внутри, оставляя лишь пустоту.       То, чего ей хотелось, было не здесь. Не с Алексом.