Создатели прозрачной смерти

      Металл плотно охватывал её голову. Шлем казался тяжёлым, как будто из бетона. Свет от встроенных диодов пульсировал всё чаще, обжигал веки изнутри, проникал под кожу, прямо в сознание. Карина дрожала. Она уже не чувствовала ног. Сердце билось слишком быстро, гулко отдаваясь в висках. Дышать становилось всё труднее, грудная клетка будто сжалась в тисках, воздух не доходил до лёгких.       Вспотевшие пальцы сжимали край платформы. Хотелось встать, сорвать всё это с головы. Но ремни уже натянулись. Тихо, почти ласково, как будто не фиксировали тело, а обнимали.       Мир начал наклоняться, словно платформа двигалась, хотя она знала — это иллюзия. Всё поплыло, границы между телом и шлемом стёрлись. Её тошнило не от боли, а от перегрузки.       «Это же просто скан, просто эксперимент… — пыталась убедить себя она. — Он же учёный. Он же не чудовище».       Но тело не верило. Каждый мускул кричал: «опасность».       Малинин стоял у панели. Прежде чем прикрыть глаза, она успела увидеть, как белый свет экранов отражался в его глазах, придавая им неоновый блеск. В его взгляде не было ничего человеческого. Её снова бросило в дрожь, а хотя, казалось бы, куда ещё больше?       — Инициализация завершена, — произнёс он ровным, нечеловеческим голосом. — Подготовка к фазе альфа. Считывание когнитивных искажений начато.       Карина вздрогнула. В голове что-то щёлкнуло. Как будто внутри включили проектор. Сначала всплыли обрывки мыслей, фразы, воспоминания, знакомые, но под странным углом. Тот же голос. Только чужой. Искажённый.       «Ты ведь сама этого хотела. Зачем тогда дрожишь?»       «Ты играла. Теперь играют с тобой».       Она задышала чаще. Воздуха не хватало. Тело напряглось в попытке сбросить шлем или освободиться, но ремни не дали.       Паника подступала волнами, холодными, обжигающими. Она уже не знала, где реальность, а где симуляция. Всё становилось зыбким.       — Фаза бета через тридцать секунд, — сообщил профессор. Он продолжал вводить команды. Абсолютно спокойно. Карина помнила, что он был красив, но теперь стал пугающе чужой. Словно в этот момент не был человеком. Это был механизм. Проводник знания, свободный от сострадания.       Карина приоткрыла рот, чтобы что-то сказать, закричать и не смогла. Даже голос предал.       И именно в этот момент…       — Остановись, — прозвучало от двери.       Это был не крик. Не приказ. Просто голос. Но в нём была сила.       Карина услышала, как профессор замер. Она слегка приоткрыла глаза, чтобы уловить его реакцию — мгновенный разворот головы, мгновенно сжавшиеся пальцы.       Она не могла повернуть голову, шлем не позволял. Но слух улавливал: шаги. Ровные, мягкие. Женские.       — Ты вмешиваешься в процедуру, — сказал Малинин глухо. Он будто спорил с внешней переменной, ломавшей расчёт.       — Немедленно остановись, — ответила женщина. — Ты себя не контролируешь.       — Она добровольно предложила себя.       — А ты добровольно отказался быть человеком?       Карина с трудом улавливала слова. Всё плыло. Сознание трещало, как тонкий лёд. Но даже сквозь туман она слышала этот голос. Уверенный. Твёрдый. Единственно живой в этой белой стерильной камере.       «Она пришла. Она меня видит», — подумала Карина. И впервые с начала опыта ей захотелось довериться.       — Как ты мог? — произнесла женщина. Голос её был сдержан, но в нём звенела тревога, едва заметная паника, та, что прорывается только тогда, когда беспокоишься за что-то по-настоящему важное.       В голове у Карины всё плыло. Свет от диодов под шлемом дробился на разноцветные вспышки. Веки стали слишком тяжёлыми. Взгляд мутным. Она почти не могла рассмотреть фигуру, которая вошла, лишь смутно различала очертания силуэта в белом свете. Но голос… Голос звучал как спасение. Как воздух.       И вместе с тем страх не исчез. Только стал другим: зыбким, настороженным. Облегчение прорывалось едва-едва, как слабая искра среди обугленных обломков сознания. Неужели… остановят? Неужели… спасут? А если нет? Если она сейчас… ошибается? А если женщина сейчас просто встанет рядом с ним и скажет: «Начинай»?       — Катя, — теперь голос профессора звучал иначе. Мягче. Почти покаянно. Он будто оправдывался. — Она сама предложила мне себя. — Пауза. И продолжение, тише, вкрадчиво, ядовито: — Ты считаешь это допустимым? Разве… ты не ревнуешь?       На этот раз Карина уловила язвительную интонацию. Малинин больше не был отрешённой машиной. Он снова стал мужчиной — хитрым, уговаривающим, желающим втянуть жену в свою игру. Убедить её, заставить ревновать. Сделать её… сообщницей.       «Ну всё. Я попала. Это его жена. Жена. И теперь она точно встанет на его сторону», — с отчаянием подумала Карина. Шлем сдавливал голову, под ним вспыхивали новые всполохи. Сознание тонуло в обморочной ватности.       Если она его поддержит, то опыты будут ещё страшнее. Личные. Жестокие. Женская месть всегда тоньше. Всегда больнее.       Если бы у неё ещё оставались силы, она бы разрыдалась.       Послышались мягкие, неторопливые шаги. Они приближались. Карина сжалась от ужаса, дыхание оборвалось, вот оно. Сейчас. Теперь она подойдёт. Его жена.       И всё. На этом всё закончится.       Судя по лёгкому колебанию воздуха, женская фигура склонилась над ней. Шлем мешал повернуть голову, но девушка чувствовала её близость: тепло тела, запах чего-то едва уловимого — то ли ваниль, то ли жасмин. Карину всё сильнее накрывала тревога.       Что она сделает? Ударит? Введёт какой-то ещё препарат? Прикажет что-то пострашнее?       — Любопытно… — наконец произнёс женский голос. Не сердитый. Даже не возмущённый. А… весёлый?       Карине показалось, что в нём звучит лёгкая, почти театральная издёвка.       — Бедный мой, — продолжила Катя с насмешкой. — К тебе девушка приставала? Да, это ужасно, конечно. У тебя, случайно, не психологическая травма? Бедняжка ты мой.       И вдруг, смех. Тихий, но совершенно откровенный, как будто происходящее было чем-то анекдотичным. Даже нелепым.       Карина замерла. Не от страха, а от изумления.       Она смеётся? Она… правда считает, что это смешно? Не способна даже представить, что её муж мог пойти на это? Что кто-то… мог его соблазнить?       Смех Кати будто перевернул всё в сознании Карины. Не потому, что она почувствовала облегчение. А потому что поняла, что для этой женщины измена просто невозможна. Нелепа. Смешна. Потому что для неё муж… выше этого? Или она сама настолько уверена в себе и в своей власти над ним?       Катя всё ещё смеялась. Беззлобно, спокойно, будто всё это было не драмой, а неудачным фарсом. И Карина всё больше осознавала, насколько ещё могла думать спутанным разумом, что эта женщина не просто спокойна. Она непоколебима.       Не потому, что ничего не чувствует. А потому что знает. Знает себя. Знает его. И знает, что никакая девушка в короткой юбке не способна разрушить то, что между ними.       Карина вдруг ощутила себя ничтожно маленькой. Глупой. Она ведь думала, что играет по-взрослому. Что сможет что-то получить. Что сумеет использовать мужчину, который принесёт ей выгоду.       А Катя?       Катя смотрела на неё не как на соперницу. Даже не как на угрозу. Для неё этот поступок был как детская шалость, которой можно не бояться. Потому что этот мужчина — её. Не в собственническом смысле, а в чём-то гораздо более фундаментальном.       Он принадлежал ей, потому что она — единственная, кто имеет на него влияние и может его остановить.       И остановила.       Не криком. Не упрёками. Не истерикой.       — Бедный мой, у тебя точно психика не пострадала от приставаний этой крошки? — произнесла Катя снова с такой театральной лёгкостью, что Карине захотелось провалиться под пол.       Да как она может быть такой спокойной? Как может смеяться в этот момент? Разве она не боится его?       Но чем больше Карина вслушивалась в этот спокойный, насмешливый голос, тем отчётливее понимала: Катя вовсе не безразлична. Просто она давно научилась управлять тем, чего боятся другие. В том числе и самим профессором.       Смех Кати был мягким, как мех, но в то же время холодным, как скальпель. В нём звучала насмешка, снисходительность и абсолютная уверенность, которую Карина раньше никогда не встречала ни у одной женщины. У жён её прежних любовников не было даже намёка на такую стойкость, те были запуганные, забитые, ничтожные. Их даже не хотелось унижать, они и так уже были сломаны. Карина привыкла, что рядом с ней эти женщины мнутся, опускают глаза, чувствуют себя глупо и неуместно. Она знала, как легко затмить их юностью, телом, наглостью, но Катя была другой.       Получается, Катя не просто жена. Она — королева. У таких женщин не бывает соперниц. Они не вступают в битвы, потому что выигрывают ещё до начала. Их нельзя унизить, смутить, напугать. Их просто принимают как неизбежное.       Насколько позволяли шлем и бьющий в глаза свет, Карина всё же попыталась приподнять веки. Зрение плывет, белёсый свет слепил, сознание плыло, но она всё равно старалась разглядеть происходящее.       Андрей стоял рядом, совершенно неподвижно. Девушка не могла различить выражения лица, но… его поза показалась ей странной… Неуверенной?       Не может быть. Неужели это тот самый хладнокровный человек, или не человек, который несколько минут назад приказывал ей надеть шлем, говорил о лжи, о контроле, о чистом скане сознания?.. Сейчас он напоминал кого угодно — только не жестокого исследователя.       Он выглядел… как провинившийся школьник, застигнутый учителем. Растерянный. Почти виноватый.       Перед ней. Перед Катей.       — Дорогая, — произнёс он неуверенно, почти жалобно. — Она встречается с женатыми мужчинами. Разве это не повод для… наказания?       Карина замерла. Пот струился по вискам, волосы под шлемом прилипли к коже. Внутри всё похолодело. Противная дрожь прошла по позвоночнику.       Он сдаёт её. Он пытается выгородить себя и бросает её под поезд. Просто и спокойно. Как ненужную переменную, которую теперь можно обнулить. И делает это перед женой.       «Ну конечно, — с горечью подумала Карина. — Жена. Даже если она королева, даже если уверена в себе настолько, что смеётся ему в лицо, но других обманутых баб она точно пожалеет. Пресловутая женская солидарность, мать её. Сейчас наверняка скажет: “Да, дорогой. Она заслужила. Давай начнём".».       Карина зажмурилась, до боли сжав зубы. Веки дрожали. У неё не было больше сил сопротивляться. Только голова всё ещё работала, срываясь то в панику, то в ядовитую иронию.       Девушка зажмурилась, словно в предчувствии удара. Она ждала чего-то резкого, унижающего, болезненного, но ничего не произошло. Вместо этого до её слуха донёсся ядовитый, почти ленивый шёпот:       — Для танго нужны двое.       «Что? Какое ещё танго? — в оцепенении подумала Карина. — Мы же не танцевали. Бред какой-то. Или это тоже часть опыта? Кодовое слово? Скрытая угроза? Сумасшедшая пара учёных, разыгрывающих меня, как игрушку?»       Но профессор, судя по тону, прекрасно понял намёк. В его голосе проскользнула вина, которую Карина, несмотря на всё случившееся, не ожидала услышать.       — Милая… я знаю. Я знаю, что её мужчины тоже виноваты.       — Так почему ты решил наказать только девушку? — резко бросила Катя. В её голосе впервые прозвучало настоящее раздражение. Не язвительность, а укол боли.       Карина ощутила, как воздух в помещении стал плотнее. Почти зловещим. Малинин замер, но лишь на секунду, а затем словно впервые разозлился по-настоящему, утратив привычную холодность и остранённость.       — До них бы тоже дошла очередь! — повысил он голос, который прозвучал слишком резко в звенящей тишине. — Измена остаётся изменой. Я знаю, в ней виноваты двое, вне зависимости от пола. Никто не уйдёт от наказания. — Он начал ходить по лаборатории, как опасный зверь по клетке. Шаги эхом отдавались в полупустом пространстве, вибрацией уходя под кожу. — Просто она оказалась ближе. Всё было… быстрее. Понимаешь? А их ещё надо найти. Поймать. Доставить сюда. А у меня, чёрт возьми, мало времени! — он почти сорвался, но выдохнул, сразу же поправился, уже глухо, почти сквозь зубы: — Ты ведь и так знаешь, что мы уже дошли до предела. — Он посмотрел на жену, будто в надежде, что она поймёт. — У нас заканчиваются… одноклассники Даши. И наркоманы Нины. Мы не можем позволить себе терять материал. Карина — удобный случай. Вовремя подвернулась.       На секунду повисла тишина.       Катя усмехнулась, тихо, почти ласково, но с ядом.       — Конечно. Когда-то они должны были закончиться, не так ли? — она подошла ближе, склонилась к мужу. — Глупо было надеяться, что ресурс бесконечен.       Карина дёрнулась, натянув ремни. Её уже почти тошнило от страха.       Малинин всё ещё казался напряжённым. Карина, словно в галлюцинации видела, как побелели костяшки пальцев на руке, сжимающей пульт от прибора. Казалось, он готов нажать что-то, не раздумывая.       А у неё в ушах всё ещё звучала его последняя реплика: «Одноклассники Даши и наркоманы Нины…» Он говорил о людях, как о материалах. Как о списке запасных частей.       «Боже… сколько же их уже прошло через эту платформу? — в панике подумала она. Её охватила липкая дрожь. — А я… я просто следующая в очереди?»       А Катя… она оставалась спокойной. Словно не ей высказывались обвинения. Словно перед ней не рассерженный гений, а капризный ребёнок. Медленно подняла руку, не спеша, как дрессировщик перед хищником.       — Спокойно, спокойно, — Голос мягкий, вкрадчивый, почти гипнотический. — Держи себя в руках. Не говори лишнего. Я всё помню. Не стоит нервничать. Если её любовники окажутся нам полезны — отлично. Они это заслужили. А она — нет.       Карина не могла поверить в то, что услышала. Её не считают виноватой? А как же эта женская солидарность? Ненависть жён к любовницам? Обычно в таких ситуациях жалеют мужчину, а её бы уже растерзали. Она ничего не понимала.       Катя, словно чувствуя её растерянность, продолжила:       — Она глупая девочка. Совсем молодая. Оступилась. Сыграла не по правилам. Юность допускает ошибки. Не нам её судить. Она уже наказана.       — Ты предлагаешь отпустить её? — удивлённо спросил Малинин.       — Займись делом. Найди её любовников — они нам пригодятся, — спокойно произнесла Катя и подошла к дрожащей девушке.       Карина уже ничего не понимала. Ни смысла слов, ни своих ощущений. Всё плыло. Но в голосе этой женщины было что-то пугающее… и внезапно спасительное.       Шаги Кати звучали глухо, но уверенно. Словно эхо приближалось откуда-то из другой жизни. Тень от её фигуры закрыла свет. Потом тонкий аромат чего-то сладкого, кажется, ваниль.       — Всё хорошо, девочка, — прошептала Катя и что-то извлекла из внутреннего кармана. — Сейчас ты уснёшь. Ненадолго. — Её голос был тихим и решительным, как у хирурга перед инъекцией.       «Что значит засну?» — в панике попыталась дёрнуться Карина, уже не понимая, собираются ли её пощадить или убить.       — Андрей, — обратилась Катя к мужу, даже не оборачиваясь, — я сотру ей всё, что касается тебя. И этой комнаты. — Затем, уже другим тоном, как бы между прочим, добавила: — Но я оставлю ей отвращение к женатым мужчинам. Пусть запомнит, что это — всегда путь к боли.       Он не возразил.       Карина почувствовала холодный укол в шею. Всё сразу стало ватным. Мир исчезал, как файл, закрытый без сохранения.