Создатели прозрачной смерти

      Парк утопает в вечернем свете. Воздух влажный, густой, как янтарь. В траве блестят капли после дождя, птицы перекликаются где-то над деревьями. Алекс идёт рядом, говорит о чём-то спокойным, рассудительным тоном, кажется, про новые законы Виктории, про политику.       А я слушаю вполуха. Всё вокруг так красиво. Всё вроде бы хорошо, внутри у меня нет покоя.       Я всё время думаю о Нине. Скоро мы поедем к ней. Уже через неделю.       Сколько лет прошло? Мы виделись всего пару раз, мельком, будто находились на разных станциях одной жизни. Она тогда избегала разговоров, смотрела сквозь меня. Словно я — напоминание о прошлом, которое ей больно вспоминать.       Я не знаю, что сказать, когда встречу её снова. Что спросить, с чего начать? Как вызывать на разговор человека, который однажды просто перестал тебя видеть? Вряд ли получится легко. Да, мама уверена, что это будет «восстановление семьи». Но я почему-то чувствую — не выйдет. Нина словно углубилась в какой-то свой мир, где нас просто нет. И я не уверена, что смогу туда войти.       И как всегда бывает, мысли перескакивают с Нины на Эдварда. Внутри всё привычно сжимается, когда в очередной, а точнее, в стотысячный раз вспоминаю то, что она сказала мне тогда, в больнице. Как смеялась мне в лицо, рассказывая, что Эдвард влюблён в неё, признался ей в любви и то, что он меня никогда не полюбит.       Сестра издевалась надо мной откровенно, видя, что я уже на грани. Она давно догадалась о моих чувствах, раньше, чем я сама, и посчитала их смешными, достойными насмешек.       Но потом, во время нашей последней встречи с Эдвардом, на мосту, когда он спас меня... он сказал, что всегда любил только меня, а с Ниной общался лишь для того, чтобы иметь повод видеться со мной.       Я, конечно, не смогла поверить до конца. Хотелось, но не смогла. Слишком долго Нина внушала мне, что только она достойна Эдварда. Не я.       И, наверное, была права. Я и сама вижу, по сравнению с его семьёй мне никогда не быть достойной. Кто он и кто я. Смешно.       Но тогда почему он так сказал? Зачем? Решил пошутить? Пожалел? Этого я уже не узнаю.       А то, что он всегда был добрым и внимательным к нам... это просто его натура. Он всем помогает. Он же дворянин, мать его. Он не может иначе.       Как когда-то сказала его сестра: будущий правитель обязан заботиться о своих гражданах. Если он действительно думает о стране и о людях, которые в ней живут.       Эдвард именно такой.       Алекс продолжает болтать о чём-то, кажется, переходит на архитектуру, рассказывает про реставрации старых особняков. Я киваю, но не слушаю. Мысли уже далеко, там, где Нина, где всё когда-то оборвалось.       Но всё же я не понимаю.       Когда он помогал Нине тогда, в той истории, это было просто по доброте душевной или он действительно что-то к ней чувствовал? Сколько ни думаю, сколько ни прокручиваю в голове, не могу понять.       Может, я ошибаюсь, но мне не показалось тогда, что Эдвард выглядел очень встревоженным. Да, он был напуган, немного растерян, но всё же собран. Он взял себя в руки, чтобы помочь ей. Но не выглядел так, будто теряет любимую.       Если человек по-настоящему влюблён и видит, что его любовь в опасности, он не способен сохранять такую сдержанность. Каким бы дворянином он ни был, какие бы аристократические привычки, держать лицо в любой ситуации, ни вбили в него с детства, в такие моменты маски слетают. Настоящие чувства не спрячешь.       Я не увидела в нём этой паники. Он просто действовал. Как человек, который помогает другому человеку. Не более.       А вот когда он спас меня на мосту... Когда защитил от одноклассников, и впервые услышал всю мою историю, про травлю, про боль, про селфхарм, тогда он выглядел иначе. Не как холодный, непоколебимый дворянин, каким привык казаться. Тогда в его лице было что-то другое, как будто он горел заживо. Я видела этот взгляд. И именно мой рассказ задел его до глубины.       В истории с Ниной он был спокоен. В моей — нет. И, наверное, это о чём-то говорит. Значит, всё-таки стоит верить словам Эдварда, а не Нины?..       Вот только как это вообще возможно? Даже представить нереально, что такая простая девочка, как я, могла заинтересовать кого-то вроде Эдварда. В это просто не верится. Голова идёт кругом, будто принц сошёл со страниц книги и внезапно оказался в моём мире.       Я ведь по сравнению с ним никто. И сейчас я не о внешности. В ней-то я уверена. И не о способностях — в них тоже. Я о разнице в статусе.       Он будущий правитель, дворянин, наследник старинной династии.       А кто я?       Даже смешно.       Хотя, если подумать... наша жизнь для кого-то со стороны тоже показалась бы сказкой или научной фантастикой. То, что у нас считается нормой, другие посчитали бы чудом.       Генные модификации, которые мы проводим в тайне, уже бы потрясли весь мир, если бы кто-то узнал. Наши исследования, наши эксперименты — мы изменяем биологию так, как люди раньше изменяли историю. А нейроинтерфейсы? О них пока пишут только в фантастических романах, а у нас они просто инструмент.       Обычной мою семью точно не назовёшь, но всё это тайна. Правду никто не знает.       И значит, у Эдварда нет ни одной причины любить меня. Для него я самая обычная.       Так... но даже если представить невозможное, что Эдвард по какой-то причине действительно влюблён в меня, то что дальше?       Всё равно ведь никто не позволит ему быть со мной. Его заставят жениться на Анастасии или на ком-то вроде неё. Так положено. Так устроено.       Солнце блестит после дождя, но на душе становится темнее тучи.       Ага, размечталась, идиотка. Ты не в сказке живёшь. Спустись с небес на землю. Эдвард не из тех принцев, которые бросают корону ради Золушки. Он мечтает о власти.       И всё же... где-то глубоко внутри шевелится сомнение. А если вдруг это правда? Если он действительно испытывает ко мне чувства? Если представить, что это правда. Я ведь знаю Эдварда не только по рассказам. Я его наблюдала. Слушала. И, пожалуй, поняла больше, чем хотела.       Он идеальный дворянин. Образцовый наследник. Правильный, воспитанный, благородный. Но я вижу, что за этой идеальной оболочкой есть и что-то другое. Он слишком уверен в себе. Слишком умён, чтобы просто следовать правилам. И хотя многие считают это недостатком для будущего правителя, я думаю, наоборот, в этом его сила.       Говорят, он с детства скрывает свою независимость, особенно от деда и родителей. Боится, что его решительность примут за бунт и лишат титула наследника. Но с друзьями он иной. Там он — настоящий. И именно тогда проскальзывает то, что пугает и восхищает одновременно: он не видит перед собой преград.       Я помню, как он однажды сказал, что если ради будущего страны придётся принять спорные решения, он это сделает. Даже если люди сначала не поймут. Даже если кто-то будет возмущаться. Он говорил об экономике, об энергетике, кажется, о налогах для богатейших и об атомных разработках. Я не во всём тогда разобралась, но помню одно: он верит, что сможет сделать мир лучше. По-своему. Не ради славы, а ради смысла.       И всё же... думаю, этот характер у него проявляется не только в политике. Он не из тех, кто подчиняется правилам и в любви. Если когда-нибудь он действительно полюбит простую девушку, он не станет никого слушать. И это, наверное, и есть его настоящая сила — опасная, прекрасная, настоящая.       И вот выходит, что страшно даже мысленно себе представить, если Эдвард действительно любил бы меня, то мы упираемся в главный парадокс.       На секунду прерываю свой внутренний монолог и слежу глазами за лужайкой: люди идут, дети бегут, Алекс рядом со мной, и мне на минуту хочется, чтобы кто-то слушал меня. Знаю, смешно, они не слышат моих мыслей, но мне легче рассуждать вслух в голове, будто веду лекцию для аудитории. Так спокойнее. Так привычнее.       Итак, в чём же сложность? В том, что если он любит меня, проблема вовсе не Анастасия. С ней было бы проще: она кукла, красиво декорированный выбор семьи, с ней можно бороться, и, может, даже выиграть.       Но Нина — другое дело.       Если соперницей окажется сестра, всё превращается в кошмар. Я не хочу сражаться с ней. Не могу. Я люблю её. И мысль о том, что ради собственного счастья мне придётся отнимать что-то у Нины, разрывает меня на части.       Представляю сценарии в голове, каждый хуже предыдущего. Как смотреть в глаза матери, когда начнёт разворачиваться семейная драма? А главное, как позволить Нине страдать?       Это не ревность или амбиции. Это боль и отчаяние. Потому что вряд ли я вынесу мысль, что из-за меня Нина снова скатится в ту пропасть, в которой она была. И эта мысль холодная, как лёд. Она давит за грудью, делает дыхание сбивчивым. Потому что я знаю, если Нина снова пострадает, особенно по моей вине, я не переживу. Если она снова окажется на грани, если начнёт мучиться из-за него, из-за нас, я себе этого не прощу.       Я готова на всё, чтобы этого не случилось. На всё. Даже отказаться от Эдварда. Даже если он правда любит меня. Даже если я для него значу хоть что-то. Боль остро пульсирует во мне от этой мысли, но иначе нельзя.       Пусть лучше он выберет её. Пусть думает, что я холодная, равнодушная, пустая. Пусть ненавидит. Главное, чтобы Нина не страдала. Да, я думаю о нём каждую минуту. Я живу мыслями о нём.       Слёзы снова обжигают глаза. В сердце будто нож проворачивают, но я должна пожертвовать собой и своими чувствами. Потому что я знаю, как больно терять себя. А она уже теряла. Я не позволю, чтобы это повторилось, даже если для этого мне придётся потерять его и себя снова.       Главное — не сорваться в истерику. Быть сильной. Ради неё.       Вот только как отпустить его?       Не его самого, он ведь и так не мой, а мысли о нём. Как выкинуть из головы того, кем дышишь?       Как жить, если внутри всё крутится вокруг одного имени — Эдвард, Эдвард, Эдвард... Будь он неладен.       Я злюсь. На него за то, что поселился во мне, как вирус. И на себя за то, что не могу вырвать его оттуда. Почему я такая слабая? Почему мне так больно без него, будто меня лишили возможности дышать?       И ещё хуже, почему я настолько эгоистична, что готова предать родную сестру ради него? Я чувствую: если вдруг появится шанс... если он посмотрит так, как раньше, я не смогу отказаться.       Не смогу.       Но должна.       Должна.       Ради неё.       Нина не выдержит ещё одной боли.       А я... я выдержу.       Даже если меня будет разрывать на части.       Даже если мне придётся умереть от этой невыносимой боли.       Я должна быть сильнее неё. Ради неё.       Должна.       Одно я знаю твёрдо: я никогда не смогу быть счастливой, если Нина несчастна.       Это как физика — два взаимно исключающих явления.       Счастье не делится на двоих, если у одной из нас внутри пустота. И даже если Эдвард будет рядом со мной, я не смогу этому радоваться, зная, что Нина страдает.       Но если Эдвард будет не со мной, а с ней... или с кем-то ещё, разве я тогда буду счастлива? Без него?       Нет.       Значит, в любом случае эта история не может закончиться хорошо.       Кто-то из нас обязательно пострадает.       И, похоже, лучше, если это буду я.       Мою боль я выдержу. Я уже умею.       А вот её — нет.       Её боль для меня всегда страшнее собственной.       И вдруг что-то прерывает мои размышления. Резкий звук. Пластиковая бутылка ударяется о землю. Я машинально поворачиваю голову. Мальчишка лет десяти, в яркой футболке с супергероем, только что бросил её прямо под ноги. Мусорка — в трёх шагах. Трава свежая, влажная. Бутылка, как что-то лишнее, неуместное, блестит в лучах солнца. Его мать игнорирует происходящее.       Внутри вдруг что-то вспыхивает, будто короткое замыкание. Щёки горят, дыхание сбивается. В груди появляется напряжение, как перед грозой. Я чувствую, будто весь воздух вокруг становится плотнее, тяжелее.       Моё возмущение требует выхода, необходимо немедленно обратить на это внимание.       Дёргаю Алекса за рукав, оборвав его рассказ на полуслове.       — Ты это видел? — говорю сквозь зубы, показывая на бутылку. — Нет, ты видел?       Алекс моргает.       — Что именно?       Кажется, он настолько увлечён своей болтовнёй, даже не замечая, что творится вокруг! У меня внутри ещё больше всё вскипает.       — Он бросил. Прямо здесь. Не в помойку! Смотри, всё вокруг чистое, зелёное, живое... и он просто кидает мусор. — Голос дрожит, срывается. — Люди ведь звери. Вот просто... свиньи.       Алекс смотрит с удивлением, затем в его взгляде появляется что-то похожее на равнодушие, типа: «Не наше дело, пойдём».       В груди поднимается злость, горячая, бешеная, неуправляемая. Как будто что-то просыпается внутри, расправляет плечи. Мир словно становится плотнее, воздух тянется, как натянутая струна.       Волна неконтролируемой неудержимой ярости поднимается всё выше. Затопляет меня целиком.       Ударяет в голову.       Жар в голове невыносим.       От него хочется отгородиться, но не получается.       Я уже ничего не соображаю от бешенства, а во рту появляется металлический привкус крови.       Мои кулаки сжимаются.       Костяшки белеют.       Бутылка вдруг дрожит.       Я моргаю.       Она... двигается.       Нет... Не может быть.       И в следующий миг будто кто-то ударил по ней невидимой рукой, она отрывается от земли и с силой летит обратно к мальчишке.       Воздух звенит.       — Ай! — вскрикивает ребёнок, отскакивая.       Женщина рядом резко оборачивается.       — Эй! Девушка! — её голос режет, как стекло. — Вы что, в него бросили? С ума сошли?!       Я стою ошеломлённая. Не могу поверить в случившееся. Пальцы сведены, будто я всё ещё держу что-то.       Но я не двигалась. Я не бросала.       Я просто... подумала.       Алекс тоже замер, но быстро приходит в себя.       — Простите, мадам, — говорит ровно, — должно быть, ветер. Или мальчик сам...       — Какой ещё ветер?! — женщина вспыхивает. — Я всё видела! Она бросила! Взяла и метнула прямо в ребёнка!       Её возмущение сбивает дыхание. Люди начинают оборачиваться.       Щёки пылают. В груди паника.       Я стою, не веря своим ушам.       — Что? Я?! — слова срываются почти на крик. — Да вы что, с ума сошли?! Я ничего не бросала!       — Не прикидывайтесь, я всё видела! — женщина идёт на меня, словно танк. — Мой ребёнок просто шёл, а вы швырнули бутылкой прямо в него!       — Это он бросил! — выпаливаю я. — Прямо в парке! На тропинку, не в помойку! Вы хоть знаете, что это значит — бросать мусор на природе? Это же просто отвратительно!       — Вы не имеете права трогать моего сына! — женщина багровеет. — Какая наглость!       Я чувствую, как во мне закипает что-то дикое, без удержания. Как будто всё накопившееся вырывается наружу.       — А вы не имеете права воспитывать из него свинью! — кричу я, чувствуя, как щёки горят. — Если вы сами не знаете, как себя вести, то хотя бы не портьте ребёнка! Люди, как вы, превращают землю в помойку!       — Что?! Да кто ты вообще такая?! — взвизгивает женщина. — Малолетка! Я сейчас вызову полицию!       — Вызывайте! — бросаю я. — Пусть они узнают, как вы учите детей загрязнять окружающую среду! — Голос срывается, но я не останавливаюсь. — Мой отец — величайший учёный этого мира! Он бы с вами даже разговаривать не стал! Просто ликвидировал бы, как лишний элемент системы! Вы понятия не имеете, что такое воспитание и ответственность! Такие индивидуумы нам не нужны!       Люди подходят ближе. Кто-то шепчется. Кто-то достаёт телефон.       — Сумасшедшая! — орёт женщина.       Не вполне понятно, поверила она мне или нет, но мои слова об отце явно произвели неё впечатление. Идиотка, похоже, напугалась. Глазки забегали, руки задрожали. Она оглядывается, словно ищет пути к отступлению.       Вот только оскорблять меня, как она смеет? Гнев с новой силой вспыхнул во мне. Как она посмела такое вякнуть про меня? Про меня! И кто? Какая-то тупица, у которой мозгов меньше, чем у курицы! Да простят меня курицы за такое сравнение, потому что они с этой мадам рядом не стояли.       — Ты кого сумасшедшей назвала, имбецилка? — снова взрываюсь я, готовясь ринуться в атаку.       Сейчас мне плевать, что тётка намного больше и толще меня, а я по сравнению с ней как тростинка. Мне кажется, я придушу уродку голыми руками.       Алекс мгновенно замечает, что запахло скандалом.       — Даша, — тихо, но твёрдо говорит он, — достаточно.       — Нет, — я рычу. — Пусть все знают, как она...       — Даша! — Алекс резко берёт меня за руку. Его тон меняется. В нём уже не мягкость — приказ. — Хватит. Пойдём.       Я ещё секунду стою, глядя в глаза этой женщине, которая зло шипит что-то мне, и только потом позволяю Алексу увести себя прочь.       — Ты понимаешь, что она лгунья! — выдыхаю я, едва мы отходим на несколько метров. — Она всё перевернула! Это не я! Я не бросала!       — Знаю, — говорит он спокойно. — Но если бы мы остались, ты бы устроила драку.       — Потому что она мерзкая! — отвечаю я, чувствуя, как дрожат руки. — Я просто не выношу таких людей.       Алекс смотрит на меня в упор, чуть наклонив голову.       — У тебя талант устраивать революции, даже не планируя, — произносит он медленно, почти с восхищением. — И да, пожалуй, теперь я верю, что твой отец действительно великий учёный. Только не потому, что ты это сказала, а потому, что ты, кажется, уверена, что мир тебе должен подчиняться.       Я резко поворачиваюсь к нему. Он улыбается. А у меня внутри всё ещё бурлит злость.       Он уводит меня прочь, не давая времени оглянуться. Шаги звучат громко, сердце бьётся в такт. Мир будто отдаляется, смещается вбок.       — А что это вообще было? Как это получилось? — шепчу я, когда мы оказываемся в тени деревьев.       Я только сейчас начинаю осознавать, что полёт бутылки не был нормальным. Просто за вспышкой злости я это не сразу осознала. Я даже не вполне поняла, что случилось. Голова гудит и кружится, ощущаю усталость. Мысли путаются. Не уверена, что мне не показалось.       Алекс не сразу отвечает.       Он смотрит на меня странно: с любопытством и чем-то вроде уважения.       — Не знаю, — произносит наконец. — Но выглядело... мощно.       Я сжимаю руки в кулаки. Они дрожат. В них всё ещё гудит что-то, как ток.       — Я не бросала... — шепчу снова, будто оправдываясь. — Она сама...       Алекс усмехается уголком губ.       — Иногда создаётся впечатление, что мир слушает тебя, Даша. Как будто ты говоришь, и он подчиняется.       Я поднимаю на него взгляд.       Даже не видя себя со стороны, понимаю, что в моих глазах сейчас шок, испуг и что-то новое.       Почти древнее.       Сила.

***

      Мы идём молча.       Только слышу шорох гравия под ногами и редкий свист ветра между кронами деревьев. Воздух уже остыл, запах мокрой травы стал мягче, но внутри всё ещё пульсирует злость. Она не ушла, просто стала холоднее.       Алекс первым нарушает молчание:       — Ты всегда так реагируешь на несправедливость?       — Не знаю, — бурчу я, глядя в сторону. — Просто не выношу, когда люди поступают как животные. И при этом такие наглые. Когда ведут себя, как будто всё им принадлежит.       Он усмехается, но без насмешки.       — Забавно. Потому что именно так ты выглядела минуту назад.       Я останавливаюсь.       — Что?       — Как человек, которому мир принадлежит, — говорит он тихо. — Я не шучу, Даша. На секунду... даже мне стало страшно.       Сердце пропускает удар.       Я отворачиваюсь, будто это что-то изменит.       — Просто показалось, — отвечаю. — Ветер поднял бутылку, наверное. Или поток воздуха после дождя... не знаю. В общем, какой-то метеорологический феномен. — Вру, понимая, что голос звучит жалко.       — Ветер? — Алекс повторяет с лёгким сомнением. — Интересно. Ветер, который летит строго по траектории и бьёт в цель. Такого даже физика не объяснит.       Я молчу.       Потому что сама не верю в то, что говорю.       Перед глазами снова этот миг — бутылка, застывшая в воздухе.       Она дрожала, будто ждала моего приказа.       И я... будто дала его.       — Ветер, — повторяю, почти шёпотом. — Так проще.       Алекс не спорит.       Просто смотрит на меня.       Долго. Внимательно. С каким-то новым интересом, которого раньше не было.       — Пусть будет ветер, — наконец говорит он. — Но если однажды этот «ветер» поднимет что-нибудь потяжелее, дай знать.       Он улыбается легко, чуть насмешливо, но глаза остаются серьёзными.       А я делаю вид, что не понимаю, о чём он. Потому что если начать думать — придётся признать, что мир вокруг меня действительно начинает слушаться.       Мы уже почти дошли до выхода из парка. Воздух становится прохладнее, небо затягивает тонкой дымкой. Шум листвы постепенно утихает, будто сама природа выдыхает вместе со мной.       Алекс идёт рядом, осанка ровная, шаг размеренный, но взгляд неуверенный. Он будто что-то взвешивает, готовится сказать.       — Слушай, — наконец произносит он. — Я хотел спросить... ты ведь не обиделась тогда?       — Когда «тогда»? — уточняю я, хотя прекрасно понимаю, о чём он.       — В тот вечер, — он смотрит прямо, не пряча взгляда. — Когда я уехал. Понимаю... это выглядело некрасиво. Я не должен быть так поступать. Но Лиза появилась, и я... не был готов говорить с ней. Я сожалею, что уехал так резко и не успел нормально попрощаться с тобой.       Я улыбаюсь краешком губ и отвечаю честно, как думаю:       — Не обиделась и не собираюсь. Мы ведь просто друзья. Вот если бы я была твоей девушкой, то, конечно бы обиделась.       Он кивает, но будто не сразу принимает ответ.       — Друзья, — повторяет медленно, чуть тише. — Да, ты права, это звучит правильно.       — И достаточно, — добавляю я спокойно. — На друзей не обижаюсь за некоторое отсутствие такта. Я не из тех, кто злится на глупости без причины.       Алекс усмехается.       — Да, я уже заметил. Ты скорее устраиваешь бурю, если есть причина.       Я фыркаю, но уголки губ невольно подрагивают.