Создатели прозрачной смерти

      В гримёрке царил мягкий золотистый полумрак.       Лампы горели неярко, немного таинственно, будто сцена ещё не закончилась. Нина сидела в кресле, слегка откинувшись на спинку, довольная собой и миром. На ней был шёлковый халат цвета шампанского, на губах тень самодовольной улыбки.       Позади стояла Аманда, расчёсывая её густые волосы мягкой щёткой. Движения были лёгкими, почти благоговейными.       В зеркале отражались две девушки, одна — безупречная, сияющая, уверенная в своём совершенстве; другая — бледная, с огромными, чуть выпуклыми глазами, смотрящими на свою хозяйку так, будто перед ней и правда сидит богиня.       — Ты сегодня просто ослепительная, — сказала Аманда тихо, почти шёпотом, как признание.       — Я всегда ослепительна, — лениво ответила Нина, вытягивая ноги и потягиваясь.       Она закрыла глаза и позволила расчёске скользить по волосам. В голове, как отражение света на стекле, всплыло воспоминание.       ...Аманда тогда пришла на кастинг взволнованная, с дрожащими руками, в дешёвом платье, явно одолженном у подруги. Её глаза, те самые огромные, бесцветные, блестели от восторга.       — Нина Романофф... — прошептала она, когда увидела своего кумира. — Вы... вы живьём ещё красивее, чем на экране.       Нина тогда рассмеялась, коротко, почти снисходительно.       Сколько таких восторженных лиц она видела? Но в этой девушке было что-то другое — абсолютная готовность отдать всё, лишь бы остаться рядом. И Нина поняла: такие не предают.       Через неделю Аманда уже носила за ней сумку, приносила кофе, следила за временем, а потом стала чем-то большим — тенью, живым зеркалом, которое отражало её безупречность.       «Моя правая рука, — думала Нина теперь с удовлетворением, — доверенное лицо».       — Ты ведь счастлива, что я тебя тогда выбрала, да? — спросила она, открывая глаза.       — Конечно, — ответила Аманда искренне. — Каждый день благодарю судьбу.       — Умница, — Нина улыбнулась. — В жизни главное — оказаться рядом с теми, кто знает, куда идёт.       Она хотела добавить что-то ещё, возможно, о своём новом проекте, о том, как «всё идёт по плану», но в этот момент в дверь постучали.       Три коротких уверенных удара.       Не журналисты. Не ассистенты. Те стучат робко, неуверенно, будто спрашивая разрешения, ведь знают, что звезду лучше не злить.       Нина нахмурилась, чуть повернув голову.       — Войдите, — произнесла Нина, не вставая.       Дверь открылась. Вошли двое: женщина лет сорока пяти и молодой мужчина в форменной одежде под тёмными пальто. На груди у обоих поблёскивали жетоны.       Нина только слегка приподняла брови, стараясь не показать удивление. Она неторопливо поднялась, как будто нарочно растягивая каждое движение.       Женщина шагнула вперёд, доставая удостоверение.       — Детектив лейтенант Мария Кроу, отдел расследований при городской полиции, — произнесла она чётко. — Это мой напарник, детектив сержант Оуэн Ли.       — Мисс Нина Романофф? — уточнил он.       «Только не говорите, что не узнали популярную актрису. К чему эти вопросы. И так же ясно, что это я», — подумала Нина с лёгким раздражением.       — Да, — ответила Нина спокойно. — В чём дело?       — Простите за беспокойство, — сказала Кроу, закрывая удостоверение. — Мы расследуем инцидент, произошедший вчера в спортивном центре «Lumina». Пострадала актриса Хлоя Кирк.       На миг воздух в гримёрке стал тяжелее, будто лампы начали греть сильнее. Всё внутри сжалось, коротко, инстинктивно, и тут же отпустило. Нина чуть сжала пальцы, чтобы не выдать напряжение.       — Как жаль, — Нина изобразила лёгкое сочувствие. — Что-то серьёзное?       — Аллергическая реакция, — ответил Ли. — Врачи пока не могут установить источник. По данным токсикологов, это редкий синтетический белковый пептид, используемый в спортивных добавках экспериментального типа.       Кроу заговорила снова, её голос был мягкий, но в нём чувствовалась власть.       — Несколько свидетелей указали, что видели вас с мисс Кирк в спортзале. Во время разговора вы обсуждали что-то, связанное с питанием, а позже замечено, что она ест продукт, который может восприниматься, как биологическая добавка. Но ранее она такое не употребляла, по словам знакомых. Мы уточняем, могли ли эти события быть связаны.       Нина не успела ни осознать, что её видели, ни подумать, что ответить, как Аманда шагнула вперёд, едва заметно прижимая руки к груди.       — Простите, но это просто совпадение, — быстро сказала она. Голос задрожал от едва сдерживаемого гнева. — У всех, кто занимается в зале, десятки таких батончиков, все разные марки. Мисс Романофф никогда ни с кем не делится своей едой. У неё особая программа питания.       — Ваше имя, мисс? — строго спросил сержант.       — Аманда Вайс, — с вызовом ответила девушка, уперев руки в бока. Весь её вид говорил о том, что хозяйку она не даст в обиду, не позволит даже подозревать её, — я ассистентка госпожи Романофф. И знаю все её привычки.       Кроу перевела взгляд на Нину, оценивающе, почти без выражения.       — Это так?       На долю секунды бросило в жар. Кровь прилила к щекам. Нина ощутила, как сердце остро кольнуло, но сохранила безупречно спокойное выражение лица. Она знала, что теперь главное — уверенность.       — Разумеется, — спокойно ответила Нина, чуть приподняв уголок губ. — Я слишком дорожу своим рационом сбалансированного питания, чтобы позволять кому-то брать моё. Да и вообще, у меня только смузи и свежие фрукты. Остальное не переношу. Можете проверить, — она игриво приподняла бровь, — я не питаюсь батончиками и прочими добавками. Считаю их вредной химией. Хотите заглянуть в мой холодильник? Уверяю, вы не найдёте там ничего, кроме яблок.       — То есть, вы не могли предложить что-то мисс Кирк? — уточнил полицейский.       — Разве что воду, — мягко усмехнулась Нина. — Но, насколько я помню, в тот день она и без меня выглядела бодрой.       Лейтенант Кроу сделала пометку в блокноте.       — Благодарю, мисс Романофф. Если вдруг вспомните подробности, мы свяжемся с вами.       — Конечно, — Нина улыбнулась чуть шире. — Надеюсь, с Хлоей всё будет хорошо.       Полицейские кивнули и вышли.       Нина молча смотрела, как дверь закрывается.       Свет от ламп дрогнул, и на мгновение её отражение раздвоилось, будто в зеркале появилась вторая Нина, такая же спокойная, но с пустым взглядом.       Она села в кресло, откинулась на спинку и тихо выдохнула.       — Всё под контролем, — произнесла она не то себе, не то Амандe.       Аманда не ответила. В её взгляде мелькнуло то, чего Нина не заметила: страх, неуверенность и тень сомнения.

***

      Нина сидела на краю дивана, опустив взгляд на свои руки. В голове вертелись обрывки мыслей, как тревожные искры: полиция, свидетели, батончики... Всё смешалось в беспорядочный клубок, который невозможно было распутать. Она не понимала, чего бояться больше: разоблачения или того, что сама могла что-то упустить. А ведь если подробности раскроются... Она едва слышно застонала, обхватив голову руками. Внутри начала разливаться паника. Вдруг её разоблачат? Ведь она не знала, каким будет результат. Это было непреднамеренно...       Аманда подошла тихо и обняла сзади, будто защищая и одновременно подталкивая к решению.       — Зато теперь она не сможет участвовать в показе, — прошептала Аманда, голос тихий, но твёрдый. — Когда ещё придёт в норму. Мы же этого добивались?       Нина не сразу поняла смысл сказанного. Слова будто скользнули по поверхности сознания, пока одно не зацепилось острым краем.       «Добивались».       Тишина наполнила гримёрку. Холодок тревоги скользнул по позвоночнику.       Присутствие помощницы вдруг отозвалось внутри чем-то липким, неприятным. От неё захотелось отгородиться, отстраниться, как от чего-то назойливого, неправильного.       Нина сидела неподвижно, взглядом уставившись куда-то в зеркало. Аманда всё ещё стояла рядом, ожидая указаний, как обычно.       — Оставь меня на минуту, — тихо сказала Нина. — Хочу подумать.       Аманда приподняла брови.       — Подумать о чём? — спросила она чуть настороженно. — О том, что говорить, если нас всё-таки вызовут?       Нина промолчала.       Аманда усмехнулась с нервным вызовом.       — Не беспокойся, — сказала она, — доказательств нет. Камер тоже.       Нина медленно подняла на неё глаза.       — Камер?       — Ну да, — пожала плечами Аманда. — После того скандала с фото раздевалок всё посносили. Теперь в залах камеры только у входа. А раздевалки — чистая зона. Никто не увидел, что ты передавала ей коробку. Только пару человек слышали разговор, и то мимоходом. Словами свидетелей ничего не докажут.       Нина выдохнула медленно, чувствуя, как напряжение в груди чуть ослабевает. Она вспомнила, действительно, тот случай прогремел по новостям: персонал одного спортцентра продавал фотографии звёзд в раздевалке. С тех пор камеры стали табу.       Формально она в безопасности, но от этого легче не становилось.       — Иди, Аманда, — тихо повторила Нина.       — Хорошо, — послушно ответила та, направляясь к двери. — Но всё будет нормально. Ты же всегда всё контролируешь.       Когда дверь за ней закрылась, Нина осталась одна. В тишине слышался только слабый гул кондиционера и шорох дождя за окном. Она впервые за долгое время позволила себе вдохнуть по-настоящему и почувствовала, как этот вдох обжигает.       Внутри что-то дрогнуло, ни боль, ни вина, а странный холод, похожий на страх.       «Неужели... это всё из-за меня? Из-за амбиций, из-за глупых интриг?»       Всё ведь должно было быть иначе: подпортить фигуру сопернице, позволить ей немного набрать вес, заставить понервничать, когда та начнёт ещё более поспешно пытаться похудеть, но не успеет к сроку. Просто доказать, что она, Нина, сильнее. Что с ней никому не тягаться.       Но где-то что-то пошло не туда.       Губы пересохли. Ей хотелось сказать, что Аманда не права, что она не хотела этого, но слова застряли в горле.       Волосы на голове, казалось, зашевелились.       Она сама не понимала — это страх, что могут узнать правду, или ужас от того, насколько далеко она зашла.       Заигралась.       Совершила преступление.       Преступница.       Преступница.       Преступница.       Преступница.       Преступница...       Слово, холодное, как сталь, и жестокое в своей справедливости, хлестнуло, разливаясь по телу морозной волной.       Забавная шутка отправила человека в больницу.       Она, Нина, отправила человека в больницу.       Голова закружилась, в горле пересохло.       Чем она лучше, чем он?       Он тоже отравил её.       Из-за него она оказалась в больнице.       Он сделал укол...       И вдруг будто вспыхнуло, слишком ярко, почти больно.       Перед глазами мелькнули обрывки: стерильная белизна, холод в вене, металлический привкус страха.       Как тогда, с ним.       Нина сжала руки, ногти впились в ладони.       Вот оно, значит.       То, что он тогда сделал с ней — не просто боль, не просто страх. Он оставил след, отпечаток.       И теперь этот отпечаток живёт в ней, двигает её руками, её словами.       Она поступила так же.       С холодным расчётом.       С улыбкой.       Без мысли о последствиях.       Её дыхание сбилось. Воздух в гримёрке вдруг стал вязким.       Я — как он.       Мысль вспыхнула, как огонь.       Он отравил её, а теперь она кого-то другого.       Только потому, что научилась у него, как боль превращать в силу.       Сердце билось быстро, гулко. Каждый вдох отдавался стуком в висках.       Она всегда оправдывала себя тем, что выжила рядом с ним. Что его тьма заразила, но не сломала.       А теперь какая разница?       Он сделал из неё своё отражение.       Нина подняла взгляд в зеркало. Оттуда смотрела девушка с чужими глазами. Холодными, непроницаемыми, но вдруг испуганными, как у жертвы.       Дышать.       Дышать.       Дышать.       На мгновение показалось, что не получается. Воздух застрял где-то в дыхательных путях, не двигаясь дальше.       В панике опустилась на пол, уговаривая себя дышать. Хрипло, с трудом, словно не умела.       Мелькнула мысль о том, что было бы, если бы сейчас её увидели: фанаты, помощница, режиссёр... Вот бы смеялись... Радовались бы её слабости, её позору... Этот мир не прощает слабость... Он требует быть сильной, чтобы выжить... и победить.       «Но не за счёт других», — мелькнула честная мысль голоса совести.       Неужели у неё ещё осталась совесть?       У той, которая была его сообщницей? Сообщницей преступника?       Того, кто, возможно, убил своими веществами многих.       А она способствовала продажам. Помогала ему.       Разве есть другой путь?       Разве существуют прощение и исправление, для той, кто упала так низко?       Разве она сможет снова стать собой?       А кто она вообще?       За эти годы уже забыла об этом. Помнит только то, какой стала.       Но разве она этого хочет?       Разве это её жизнь? Её мечты?       Она подошла к окну.       Снаружи город был сер и тускл, будто выгоревший на солнце. Тонкие нити дождя скользили по стеклу, собираясь в прозрачные дорожки. Машины ползли внизу, фары размывались в мокром асфальте, превращаясь в жидкие отблески света.       Нина прижалась лбом к холодному стеклу.       По щеке медленно скатилась слеза.       Впервые за последние годы, настоящая, не киношная для съёмок мелодрам.       «Я не такая. Никогда не была».       Она повторила это почти шёпотом, будто хотела убедить не мир, а себя.       Это Педру сделал.       Он оставил в ней яд. Он заставил её поверить, что доброта — слабость, что жалость — роскошь.       Но она не желала зла. Никому.       Но не слишком ли поздно для прощения? Для раскаяния и исправления?       Мама скоро приедет. И Даша...       Мысль согрела.       Если они рядом, всё можно исправить. Всё можно начать сначала. Они помогут, поймут, простят.       Она представила, как мать войдёт, как обнимет, как Даша рассмеётся, и от этого стало легче дышать.       Нина подняла взгляд к небу, за мутное стекло. Там, над крышами, висела тягучая сине-серая туча.       «Если это мой шанс — дай знак», — подумала она неосознанно, почти по-детски.       Мгновение тишина.       Потом небо разорвала ослепительная вспышка.       Всё осветилось белым, как сцена в прожекторе, а затем ударил гром, низкий, гулкий, будто само небо рухнуло. Окно дрогнуло. Где-то снаружи визгливо сработала сигнализация машины.       Нина вздрогнула, отшатнулась, ладонь соскользнула по стеклу. На пальцах остался влажный след, похожий на кровь.       Тишина вернулась, но уже другая, тяжёлая, настороженная, будто сама комната слушала вместе с ней.       Нина не знала, был ли это ответ. Но внутри, где-то под рёбрами, медленно поднималось ощущение: не всё так просто. И, может быть, путь не будет лёгким.