Создатели прозрачной смерти

      Вечер опустился незаметно. База постепенно затихала.       Последние самолёты уже стояли в ангарах. Металл ещё отдавал теплом после долгого дня, и в воздухе всё ещё висел знакомый запах керосина и разогретого бетона.       Над горизонтом медленно таяли тонкие белые линии — следы от самолётов. Они расплывались, растворялись в сумерках, будто небо постепенно стирало память о том, что произошло здесь днём.       Артур на мгновение задержался у ограждения базы.       Он посмотрел на небо, туда, где днём всё пошло не так.       Вспышка в сознании.       Солнце слепит сквозь фонарь кабины. Рёв двигателя привычно бьёт по перепонкам, но вдруг тишина. Не в небе, а внутри. Секундная стрелка замирает. Штурвал становится чужим, мёртвым куском металла. И в этот вакуум врывается ледяной парализующий ужас. Не его. Чей-то.       Артур моргнул, возвращаясь в реальность. Внутри всё ещё болезненно сжималось. Это не был страх допустить ошибку, свои страхи он знал наперечёт. Это была чужая паника, дошедшая до него откуда-то издалека, как радиопомеха на запрещённой частоте.       Парень нахмурился.       Глупость.       Он выдохнул, провёл рукой по волосам и пошёл дальше.       Небольшой бар у ворот базы уже гудел голосами. Пилоты после вылетов всегда тянулись сюда, как птицы к воде — шум, пиво, смех, быстрые истории о полётах. Внутри было тепло и людно.       Артур толкнул дверь плечом. Все взгляды сразу обратились в его сторону.       — Сегодня пьём за мой счёт, — сказал он, снимая куртку и бросая её на спинку стула.       За столом мгновенно поднялся шум.       — Вы только послушайте его!       — Моретти угощает!       — Значит, сегодня точно был очень интересный полёт.       Кто-то хлопнул его по плечу так сильно, что любой другой на месте Артура покачнулся бы. Кто-то уже звал бармена.       Артур усмехнулся и сел.       Он выглядел так же, как всегда после вылета: расслабленный, уверенный, почти ленивый. Тот самый Моретти, который может позволить себе любые безумные манёвры и потом спокойно заказать всем пиво.       — Я думал, ты вообще не пьёшь, — прищурился один из пилотов.       — Только в особо драматических случаях, — ответил Артур.       — Или когда хочешь отпраздновать, что мы уже начали спорить, кто будет писать рапорт о твоём крушении, — фыркнул другой.       Смех прокатился за столом.       — Чёрт, — добавил третий, — я уже мысленно представлял, как нас отправляют отскребать тебя с бетона у взлётки. Решил, что ты потерял ориентировку.       — А я думал, что придётся собирать Моретти по кусочкам по всему полю, — хмыкнул кто-то с дальнего конца стола. — И угадывать, где у него что было.       Стол снова взорвался смехом.       Артур откинулся на спинку стула и равнодушно развёл руками.       — Расслабьтесь. Это был высший пилотаж.       — Высший пилотаж? — переспросил кто-то. — Ты называешь это высшим пилотажем?       — Конечно.       Моретти взял кружку, медленно покрутил её в руках.       — Я просто проверял, насколько крепкие у вас нервы.       — Нервы? — пилот напротив поднял свою кружку. — Я уже собирался писать завещание. Ты бы нам там половину базы снёс.       — Видишь, — спокойно сказал Артур, поднимая свою, — значит, тренировка прошла успешно.       Все снова рассмеялись.       Для них это выглядело именно так: ещё один безумный, но блестящий трюк Моретти. Ещё одна история, которую будут пересказывать новобранцам.       Артур улыбался, отвечал на подколки и пил пиво так легко, будто всё действительно было рассчитано до метра. Но внутри, за фасадом этого привычного «Моретти», ещё вибрировал тот ледяной сбой. Не манёвр. Не игра. Самолёт перестал слушаться на долю секунды, и это было не по его воле.       Страннее всего был не отказ техники, а тот фантомный вдох в ушах, почти крик, чужая боль, дошедшая до него сквозь рёв двигателя.       Артур нахмурился и сделал большой глоток пива. Горький холод напитка на мгновение заглушил тугой узел тревоги.       Чепуха. Наверное, просто перегрузки.       — Ладно, — сказал он, ставя кружку на стол. — Хватит обсуждать мой гениальный полёт, — он оглядел товарищей и усмехнулся. — Рассказывайте лучше, кто из вас сегодня пытался клеить ту новую медсестру.       — О, вот тут начинается самое интересное...       — Не начинай, — лениво протянул другой. — Мы и так знаем, чем закончилась эта трагическая история.       — Ничем она не закончилась! — возмутился первый. — Просто некоторые люди не умеют ценить тонкий романтический подход.       — Ты сказал ей: «сестричка, у вас такие красивые шприцы», — заметил кто-то.       Стол буквально задрожал от общего хохота. Артур тихо хмыкнул, сделал сочувствующее выражение лица.       — Я до сих пор не понимаю, как тебя не выгнали из госпиталя, — сказал он.       — Потому что я обаятельный.       — Нет, — возразил пилот напротив, — она решила, что ты после перегрузок слегка повредился головой.       Приятели снова дружно рассмеялись.       В баре было шумно: гул голосов, кружки звякали о стол, кто-то рассказывал старую историю про неудачное свидание в увольнительной, кто-то спорил о том, чей самолёт быстрее.       Как всегда.       Словно и не было этого полёта.       — Кстати, — сказал один из пилотов, наклоняясь через стол, — Моретти.       — М-м-м?       — Ты правда планировал тот номер?       На секунду за столом стало тише.       Артур лениво покрутил кружку в руках.       — Конечно.       — Чёрт, — выдохнул кто-то. — Я уже точно думал, что сегодня мы потеряем нашего великого героя — гордость нации.       — Не дождётесь.       — Слушай, — сказал другой, — командир потом реально сказал: «Отличная работа, Моретти». Я думал, он тебя прибьёт.       — Он просто привык к моему таланту.       — Ага, — фыркнул пилот. — К твоему безумию.       — Это одно и то же.       Снова смех.       Кто-то хлопнул его по плечу.       — За Моретти. Самого сумасшедшего аса нашей базы.       Кружки поднялись.       — За Моретти!       Артур слегка улыбнулся и чокнулся с ними.       Пиво почему-то совсем не помогало избавиться от странного чувства. Парень всё равно сделал ещё глоток, словно пытаясь смыть эту нелепую мысль. Не получилось.       Разговор снова ушёл в обычное русло: шутки, истории, обсуждение техники, девушки, увольнительные.       Но через час Артур уже чувствовал усталость после долгого дня.       — Ладно, джентльмены, — сказал он, вставая. — Если я завтра разобью самолёт, командир хотя бы скажет, что это из-за вас.       — Слабак, — сразу отозвался кто-то.       — Я просто даю вам шанс допить моё пиво без свидетелей.       — Вот это благородство.       — Запомните этот день.       Он бросил на стол деньги, хлопнул одного из друзей по плечу и направился к выходу.       Ночной воздух был прохладным. База уже почти затихла. Где-то вдали гудели генераторы, свет в ангарах горел тускло, длинные тени ложились на бетон.       Артур шёл по знакомому коридору к раздевалке, на ходу расстёгивая куртку.       Шаги отдавались гулко.       И вдруг опять этот звук. Не в ушах — в позвоночнике. Тонкий, на грани слышимости звон натянутой струны, которая вот-вот лопнет. И сквозь него — чужой отчаянный крик, будто кто-то там, за тысячи километров, зовёт его, тянется к нему, проваливаясь в темноту.       Артур резко остановился и тряхнул головой, сжимая кулаки до боли в суставах. Бессилие ошпарило изнутри. Он не мог помочь, не мог даже понять, кто именно в нём так отчаянно нуждается. И от этого раздражение стало почти осязаемым, колючим, горячим, мешающим дышать.       Глупость.       У него нет никого, кто мог бы звать его.       Наверное, переутомление.       Он раздражённо выдохнул и толкнул дверь раздевалки.       Внутри почти никого не было. Пара пилотов собирала вещи, кто-то закрывал шкафчик.       Обычный вечер.       Обычная база.       Он уже собирался открыть свой шкафчик, когда дверь резко распахнулась.       — Артур!       Голос был слишком громким.       Несколько человек сразу обернулись.       Марина стояла в дверях.       Волосы растрёпаны, глаза блестят, дыхание сбивчивое, будто она бежала. И выражение лица было таким, что Артур мгновенно понял: сейчас будет сцена.       Она быстро подошла к нему.       — Ты вообще понимаешь, что ты сегодня сделал?!       Он устало вздохнул.       Конечно.       Вот именно этого ему сейчас и не хватало.       — Марина...       — Нет, подожди! — перебила она, и голос уже дрожал. — Я видела этот полёт! Ты... ты просто сошёл с ума!       Несколько пилотов переглянулись. Кто-то тихо хмыкнул.       Артур сжал челюсти так, что зубы скрипнули, и на мгновение закрыл глаза, выстраивая внутри глухую стену. Ему стоило огромных усилий не сорваться и не заорать на неё в ответ.       — Это был манёвр, — максимально ровно сказал он.       — Манёвр?! — почти вскрикнула она. — Я думала, ты разобьёшься!       Она схватила его за куртку.       — Ты хоть представляешь, что я чувствовала?!       Теперь все в раздевалке слушали. Артур видел это краем глаза. Один пилот замер у шкафчика, другой явно делал вид, что ищет что-то в сумке, но не уходил.       От этого становилось только хуже.       — Марина, — тихо сказал он, — давай не здесь.       Но она словно не слышала.       — Ты ведёшь себя как идиот! Как полный идиот! Ты думаешь только о себе! Ты мог погибнуть! Ты мог разбиться прямо на базе!       Голос её становился всё громче.       — Я там стояла и смотрела, как твой самолёт падает! Я думала... — она сбилась, — я думала, что это всё!       Она снова дёрнула его за куртку, почти вцепившись пальцами.       — Обо мне ты вообще думаешь?! Или тебе на меня наплевать?       Кто-то из пилотов кашлянул, явно пытаясь скрыть неловкость.       Артур молчал. Он смотрел на Марину, замечая каждую дрожащую ресницу и то, как нелепо она сжимает кулаки. И вдруг с холодной ясностью понял одну простую вещь.       Он не чувствует ничего: ни сочувствия, ни тревоги, ни даже вины. Только усталость… и растущее раздражение.       Он думал лишь о том, как громко она кричит.       Как нелепо это выглядит.       Как все вокруг делают вид, что не слушают.       Он давно должен был всё это закончить.       Давно.       Но каждый раз, когда он собирался сказать ей об этом, она начинала плакать. Или говорить, что без него ей больше не на кого опереться.       И ему становилось... неловко.       Жалко её.       Иногда проще было просто отложить разговор.       Не сегодня.       Не после вылета.       Не перед службой.       И так тянулось уже слишком долго.       — Ты вообще меня слышишь?! — почти выкрикнула Марина. Голос острой пилой врезался в его размышления, оставляя после себя неприятный звон в ушах.       Артур моргнул.       Где-то под раздражением всё ещё жило то странное чувство из полёта.       Как будто кто-то всё ещё звал его.       Но это было далеко.       Слишком далеко.       А здесь, прямо перед ним, стояла Марина и то трясла его за куртку, то отступала, сжимая кулаки.       И в этот момент он вдруг поймал себя на простой мысли.       Если бы он сегодня действительно разбился...       Она бы сейчас устраивала точно такую же сцену.       Только кому?       В пустоту?..

***

      Полчаса спустя.       Артур оставил Марину в раздевалке, не оборачиваясь. Её крики за его спиной казались теперь просто далёким шумом прибоя, назойливым, но бессмысленным.       В душе было жарко. Горячие струи били по плечам, пытаясь выбить из мышц остатки запредельного напряжения. Артур закрыл глаза, подставляя лицо под воду. Снаружи он был всё тем же Моретти: расслабленным, непоколебимым, вылитым из стали и уверенности. Но под кожей всё ещё вибрировал тот самый «зов». Тугой, колючий, он не смывался водой и не заглушался грохотом капель.       Сейчас он не хотел быть понимающим. Не хотел подбирать слова. Внутри кристаллизовалась холодная потребность: вернуть контроль над собственной жизнью.       Артур вышел из кабинки, вытирая лицо полотенцем, и подошёл к запотевшему зеркалу. Протёр стекло ладонью. И замер.       Марина была здесь. Она не ушла. Она стояла в тени, а в следующий миг просто опустилась перед ним на колени. Её пальцы мёртвой хваткой вцепились в его мокрые ноги, а по щекам, смешиваясь с размазанной тушью, текли слёзы.       — Не уходи... — голос сорвался на умоляющий шёпот. — Не бросай меня. И... молю, не летай так больше. Я же не выживу без тебя.       Артур смотрел на её макушку сверху вниз, и вместо жалости почувствовал лишь тошнотворную усталость. Он хотел, чтобы она исчезла, и одновременно до боли сжимал кулаки, понимая: если она уйдёт, он останется один на один с тем, от чего нет спасения. Ему нужна была эта реальность прямо сейчас, как анестезия, чтобы выжечь, вытравить из памяти звук чужого дыхания над облаками.       Она продолжала что-то говорить, шептать, умолять.       Артур замер. Его раздражение, плотное, осязаемое, как броня, поднималось с каждым её всхлипом.       Он глубоко вдохнул, фокусируя весь накопленный за день гнев в одну точку. Но это не была ярость на женщину у его ног. Это была отчаянная потребность избавиться от тревоги, которая едва не стоила ему жизни в небе. Ему нужна была разрядка. Грубая, земная, реальная.       — Если ты так переживаешь, — произнёс он ровным, почти механическим голосом, — докажи это.       Марина замерла. Её дыхание сбилось, она прикусила губу, глядя на него снизу вверх расширенными глазами.       Артур позволил себе едва заметную холодную усмешку. В этом не было удовольствия, лишь удовлетворение хищника, вернувшего себе власть над ситуацией. Сегодня в нём не осталось места для нежности. Только жесткая самоуверенность и право на контроль.       Марина задрожала, её взгляд был полон мольбы, но Моретти оставался неподвижен. Он не шелохнулся, не помог ей подняться. Просто ждал, глядя сверху вниз с холодным расчётом. Он знал — она подчинится. Они всегда подчинялись.       Марина судорожно вздохнула, вытирая размазанную тушь, и потянулась к нему. Её пальцы, влажные от слёз, коснулись его кожи, скользнули выше. Она дрожала всем телом, но не отступала.       Артур прикрыл глаза. И в темноте под веками снова вспыхнул сегодняшний день.       Рёв двигателей. Тряска. Чей-то голос, будто зовущий его. Сердце, по какой-то причине сошедшее с ума. Собственная неспособность контролировать ситуацию, будто все реакции отказали. Земля, несущаяся навстречу. А позже этот проклятый скандал, устроенный Мариной, её визгливый голос, косые взгляды товарищей, унижение, которое пришлось проглотить на глазах у других. Как будто он глупый мальчишка, которого отчитывают. И это было хуже всего. Лучше было бы разбиться, чем вытерпеть такое унижение на глазах у ребят, для которых он — ас, авторитет, герой. А с ней — будто глупый пацан.       Злость плеснула в грудь горячей едкой волной.       Он почувствовал, как её губы коснулись его, робко, неуверенно. И в ту же секунду внутри что-то откликнулось. Не на неё. На контраст: там, в небе, смерть дышала в лицо, а здесь — живое тепло, пусть даже такое жалкое и словно чужое. До отвращения чужое, ненужное. Давно надоевшее.       Рука сама собой легла ей на затылок. Не ласково, жёстко направляя. Она дёрнулась, но не посмела сопротивляться.       — Глубже, — бросил он коротко.       Она подчинилась. Старалась, плохо, всхлипывая, с паузами, но старалась. А он смотрел в стену перед собой и чувствовал, как напряжение понемногу отпускает. Внизу живота нарастало знакомое тягучее тепло. Оно поднималось медленно, тяжело, как расплавленный металл.       Он вспомнил, как самолёт тряхнуло на выходе из пике. Как на секунду показалось — всё. Как сердце рухнуло куда-то в пятки и застряло там ледяным комком.       И в этот момент она сделала что-то иначе, случайно, наверное, и по позвоночнику прошиб острый сладкий разряд.       Артур сжал зубы, чтобы не застонать. Не от удовольствия — от облегчения. От того, что этот проклятый ледяной комок, наконец, начал таять, вытекать из него вместе с каждой секундой этого унизительного, неправильного, но такого необходимого акта.       Он поймал ритм, сам, не думая, просто ведомый инстинктом. Толчки стали глубже, жёстче. Перед глазами всё плыло — смесь воспоминаний о смерти, её растерянного лица и этой животной потребности дойти до конца.       Последние секунды были самыми невыносимыми. Внутри всё сжалось в тугой, готовый лопнуть узел. Он чувствовал, как подступает финал — глухой, неотвратимый, как тот самый удар земли, которого он чудом избежал утром.       Он кончил, даже не подумав отстраниться.       Просто позволил себе отпустить контроль, полностью, до конца. Испытать эту судорогу, выбивающую воздух из лёгких, глухую, почти болезненную, но до чёртиков необходимую. Выдохнуть вместе с ней всю свинцовую тяжесть этого проклятого дня и почувствовать, как внутри, наконец, становится пусто.       Прямо в неё. В её рот.       Марина дёрнулась, закашлялась, попыталась отстраниться, но его рука всё ещё лежала у неё на затылке, не давая двинуться. Не специально. Он просто забыл её убрать. Забыл, что она вообще существует.       Несколько секунд он стоял так, глядя в стену, чувствуя, как пульс замедляется, как отпускает напряжение, как внутри становится пусто и тихо.       Потом убрал руку.       Она отшатнулась, упала на пол, её вырвало. Прямо на кафель раздевалки. Она сидела в луже собственной рвоты, размазывая по щекам слёзы, тушь и то, чем он только что наградил её за старания.       Артур смотрел на неё сверху вниз и не чувствовал ровным счётом ничего.       Ни жалости. Ни брезгливости. Ни удовлетворения. Ни даже превосходства. Только глухую тяжёлую пустоту, как после сильного удара, когда боль ещё не пришла, но уже знаешь, что она будет.       — Артур... — прошептала она, глядя на него снизу вверх. — Как ты мог... Я же...       Она не договорила. Захлебнулась слезами и новым приступом тошноты.       Артур отвернулся. Подошёл к раковине, включил воду, умылся. Спокойно, не торопясь. Вытер лицо бумажным полотенцем.       В зеркале отразилась она — всё ещё на полу, всё ещё плачущая, всё ещё ждущая хоть капли тепла, хоть слова, хоть взгляда.       Он не дал.       — Прибери за собой, — сказал он ровно. И вышел, даже не обернувшись.       Молча оделся, не думая о ней.       В коридоре было тихо. Он шёл к выходу и чувствовал, как с каждым шагом эта проклятая пустота внутри становится всё привычнее. Всё роднее.       Так было проще.       Так он всегда делал.       И только выйдя на прохладный воздух, он вдруг подумал: а почему после этого всегда так паршиво?