Песнь моря

Извините. Я сейчас. Я просто… Я… в первый раз буду обо всём этом рассказывать. В общем. В десятом классе, осенью… Инга поехала с дядьТолей на рыбалку на море. Он её подсадил на это дело, когда на её маме женился. Инга рыбачить полюбила до ужаса. Никогда не понимала, в чём радость – сидишь в хлипкой резиновой лодочке посреди серого моря, открытый всем ветрам, тебя ещё и качает при этом. Да ещё и рыбы эти склизкие… Фу! А ей вот нравилось. Как сейчас помню: поехать они должны были в воскресенье, а в субботу я к Инге домой пришла. Мы с её мамой сидели на кухне чай пили, а Инга шебуршала в коридоре, искала что-то. Потом кричит оттуда: «Мам, а где моя куртка серая?» Это её любимая куртка была, сколько я Ингу знаю, с самого шестого класса, она всё в ней ходила. Благо, Инга мелкая вообще, с двенадцати лет так особо и не выросла больше. Мама ей отвечает: «Я, мол, её выкинула. Инусь, ну это ж позорище, нельзя же в таком старье ходить, тем более у неё рукав уже оторвётся скоро». Инга расстроилась – в чём же, говорит, я завтра поеду? А дядьТоля ей: «Куртки нет? Возьми мою примерь». На том и порешили. Ей его куртка, конечно, велика была, но она рукава закатала и всё смеялась – мол, два в одном, и куртка, и палатка… А потом на следующий день вечером она мне не написала. У нас, знаете, как-то так было всегда – если куда уезжаем, то потом отписываемся друг другу, что, мол, всё в порядке, вернулась. Но я тогда не стала переживать. Подумала, может, поздно приехали, устали. Вот только в понедельник она и в школу не пришла. Я после первого урока набрала сразу – аппарат абонента выключен или находится вне зоны. Вот тут-то мне стало страшно. Едва на уроках высидела, потом побежала сразу к ней домой. Звоню в дверь, а открывает её мама. Я даже подвисла, чего это она не на работе. Думаю: может, болеет? Вон, бледная вся какая-то, растрёпанная… Говорю: «Здрасьте, я к Инге, можно?» А её мама на меня смотрит так непонятно и говорит тихо: «Инги нет». Знаете, вот честно, до меня в тот момент не дошло. «А когда вернётся?» - спрашиваю. А никогда. Никогда она не вернётся. Короче, лодка прохудилась, дядьТоля выплыл, а Инга – нет. Её потом искали долго, но так и не нашли. Сказали, наверное, тело унесло подводным течением. Похорон не было. Её мама упёрлась – мол, пока не найдёте тело, никаких похорон, вдруг она живая?! Но я знаю, она даже сама не верила. Дядю Толю очень жалко – он для себя решил, что это он виноват. Я его как-то встретила после всего, в ноябре – он совсем седой стал. На него ещё в интернетах накинулись: мол, не следят за снаряжением, а потом из-за них юные девочки-красавицы гибнут! А потом кто-то фотку выложил, анонимно. Якобы той самой дядьтолиной лодки, которую из моря выловили. Что тогда началось! «Да вы посмотрите, это ж не порванная дырка, а разрез! Сам ножом ткнул! Утопил девочку! Убийца!!!» Ну, то есть, все же знают, что любой уважающий себя отчим должен падчерицу насиловать, а потом убить. Типа, это же так работает. Сейчас даже немного смешно, если честно. Хотя и не очень. А тогда… Знаете, что я тогда поняла? Что настоящее горе – это не про сопли и слёзы. Это про то, что тебя выпотрошили заживо и кинули как-то жить дальше. И ты ходишь, как пустая шкурка, ешь, спишь, дышишь на автомате, но тебе ничего уже не нужно и не может быть нужно, потому что радости во вселенной не существует. Вообще. Нет её и всё. И не будет никогда. Самое паршивое, что, когда ты во всём этом тонешь, то оно ощущается как что-то вечное. Как будто так было всегда и всегда будет. И неважно, что у тебя есть счастливые фотки с прошлого лета, где ты смеёшься. Это всё враньё. Ты настолько не можешь вспомнить, как это – радоваться, что это, наверное, было не с тобой. Первый месяц я просто лежала и ничего не хотела. Вообще. Даже жить. Потом снова начала ходить в школу, просто затем, чтобы хоть чем-то заполнить время. Ко мне за парту пытались кого-то посадить, типа, жизнь же продолжается и все дела, но я не могла. Я просто начинала рыдать. Ничего не могла с этим поделать. В итоге остаток десятого класса просидела одна, на самом заднем ряду. Почти ничего не писала на уроках – зажмуривалась и пыталась представить, что Инга здесь, на своём обычном месте. Хер там плавал. Эта пустота вместо неё – я её чувствовала кожей. Физически, как боль. Знаете, это была самая долгая зима в моей жизни. Серая, промозглая, беспросветная зима. Мне без шуток казалось, что она вообще никогда не кончится. Если честно, наверное, для какой-то части меня, где-то глубоко-глубоко, она правда до сих пор не кончилась. Меня все жалели. Учителя вошли в положение и нарисовали нормальные оценки за первое полугодие, хотя в школе я бывала только номинально. Мама всё порывалась сводить то в церковь, то к психиатру. На психиатра я в итоге согласилась, чтобы она отстала. Мама – главврач в ЦМСЧ, эта психиатриня её знакомой оказалась. Сначала заливала мне что-то про то, что не нужно фокусироваться на плохом, а нужно на хорошем, потом совала какую-то книжку восточных притч. Спасибо хоть «не грусти» не сказала. Но таблетки какие-то выписала в итоге. Я их даже пила – надеялась, что станет легче. Не, не стало. Как знать, может, без них было бы ещё хуже, конечно. Хотя куда уж там хуже. Я ничего не видела и не слышала вокруг. Никаких этих «ну ты держись» и «ну, ничего, будет у тебя ещё сто таких подруг». Я тогда… вмёрзла в лёд. Не в этот чистый, байкальский из рекламы, а, знаете, в мерзкую городскую слякоть, которая за ночь схватывается. Как все эти кошки и собаки, которых потом спасают волонтёры и собирают деньги в интернетах лечить им отмороженные уши и хвосты. Только меня никто не спас. Я была как дворовая шавка, которая упала в лужу и в ней замёрзла, и по ней ходят люди и ездят машины, но ей пофиг. Потому что больнее ей уже не сделать. На новый год я загадала утром не проснуться. Думала себя убить, было дело. Но поняла, что духу не хватит – из-за мамы. У неё и так в жизни мало радости, а тут ещё и я… Это ради неё я к весне велела себе оживать. Просто взяла себя за шкирку, встряхнула как следует и приказала хотя бы сделать вид, что это всё потихоньку проходит. Начала заговаривать первой, мыть посуду, бегать, как раньше, с Чарли наперегонки. Он это всегда обожал – бегать. Он вообще-то дворняжка заниженная, лапки коротенькие, а носится, как ветер… В апреле мы с мамой выбрались в Архангельск ледоход смотреть. Это у нас традиция, её ещё папа придумал, когда… ну, когда я ещё была маленькой, глупой и мне казалось, что у нас счастливая семья. Тогда ещё день был такой хороший, небо голубое, ни облачка. Я себя чувствовала, как будто просыпаюсь. Знаете, как будто время и правда лечит, жизнь продолжается, и, может быть, в ней всё-таки ещё может случиться что-нибудь хорошее. А потом мы гуляли по набережной Северной Двины, и там был памятник тюленю. И вот тогда-то я вдруг поняла. Пазл сложился. Инга не умирала. Она просто вернулась. Вернулась домой. Просто за ней пришли. Пришли свои. Те фотки не то тюленей, не то русалок – они были настоящие. А Мурманск – он ведь близко к Норвегии. И Инга неспроста не хотела рассказывать про отца. И куртка её тоже не просто так была. И она всегда так любила море. Вангую, вы будете смеяться, что я так сразу поверила. Смейтесь, если хотите. Мне всё равно было больно, что она меня бросила. Что даже… даже не попрощалась. Я несколько ночей ревела в подушку о том, как же это всё нечестно. Ну то есть… Она же позволила мне думать, что она умерла. Неужели ей всё равно?! Но потом я её простила, конечно. Как будто могла не простить. Решила, что, может быть, они забрали её внезапно. Может, она сама не знала заранее, вот и не предупредила никого. Даже маму. Даже меня. Когда море оттаяло, я приходила на наше место на трубы. Одна, даже без Чарли. Сидела там часами. Не знаю, зачем. Ждала чего-то, наверное. То лето как-то мимо меня прошло, прочухалась я только к концу. У меня день рождения в августе, и я решила в честь этого съездить на маяк. Что? Серьёзно? Да ну, все и так знают маяк! А, да? Ну ладно.