Антиэкзорцизм

       В окне виднеется кусочек тёмного неба, солнце давно село, перестав жарить окружающий мир, словно на вертеле, июльской жарой. В келье совершенно не прохладно, это до того мучительно, что хочется остаться где-нибудь в подвальном помещении библиотеки, что расположена в их церкви, и там пережить оставшиеся полтора месяца лета. Но Юнги терпит, не сдаётся от напора сжигающих солнечных лучей, старается мыслить позитивно и радоваться тёплому времени года, даже если хочется уже подохнуть от полуденной духоты, распахнуть полы рясы и содрать с себя злосчастную, липнувшую к вспотевшему телу сорочку.        Что он, естественно и делает, оставшись наедине с собой: сбрасывает с разгорячённого тела одежду, сдирает воротничок, заставляя массивный крест покачнуться на груди, а звенья цепи звякнуть от резкого движения. Зачёсывает влажные волосы назад, думая, что его просторная келья скорее похожа на клетку и камеру пыток в ночной духоте, чем на место, где способен жить человек.        В углу, припрятавшись, стоит низкий кособокий табурет, сколоченный молодым семинаристом совсем недавно, но уже отчего-то пришедшим в негодность, на сидушке оставлен пустой медный таз, рыжеющий в одиноком пламени тонкой свечи. Юнги подхватывает кувшин с нагревшейся от горячего воздуха водой, наклоняется над тазом и блаженно выдыхает, когда тепловатые, но всё же приносящие облегчение, струи льются по голове, стекают по выступающим позвонкам, заставляя тонкие брюки из грязно-коричневой ткани промокнуть. С волос капает прямо в таз, Юнги собирает со дна воду и умывается, слизывает влагу с сухих губ. Этот день вышел особенно тяжёлым, выматывающим.        Конечно, он знал, на что шёл, оканчивая Семинарий и получая сан священника подобно отцу, но иногда люди вызывают нечестивые мысли в голове, раздражение и желание скривить лицо, когда ему пристало иметь выражение почти блаженное и бесконечно понимающее. Видимо, именно из-за таких мыслей его и наказывают.        Юнги — плохой священник, знай кто из его коллег о том, что происходит за дверьми запертой кельи, сожгли бы на костре, осыпая проклятиями. Но Юнги никогда и никому не расскажет, что же скрывают мрачные углы его пристанища. Он вытирает жар с кожи вместе с водой, чувствует себя более ожившим, и даже голова начинает соображать лучше. Терпение, его необходимо так много, что сводит с ума это «Должен». Юнги всем должен, ему необходимо смирение, которое иссякло, когда он ещё бегал прислужником при деревенской церкви, коей сейчас заправляет. Он — пример для будущего поколения пасторов, но пример только внешний, потому что внутри у Юнги клоака, переполненная шипящими змеями и пламенем геенны.        И он продолжает безропотно, лицемерно опускаться на колени в своей ночной рубашке перед боком узкой, жёсткой койки, складывать молебно руки, нашёптывая молитву. В ней просит у Господа терпения, да побольше, произнося выжженные на подкорке слова, молит Отца о смирении, которому внутри Юнги не выжить из-за яростного характера, просит сил, больше сил, чтобы справиться с очередной ночной атакой. Потому что знает, та явится, исказит реальность, заставляя Юнги сожалеть о собственном существовании на утро. И, конечно же, без особой надежды молит Всевышнего о защите во мгле ночной, что беспросветна, пугающая натуральными и совсем не призрачными кошмарами.        Колени затекли на тёплом каменном полу во время вечерней молитвы, Юнги приходится упереться руками в край кровати, чтобы заставить свои уставшие ноги двигаться. Позолоченный крест покачивается перед носом, тёмные волосы, что отрасли уже до самых плеч, щекочут мочки ушей, заставляя заправить их, пусть не мешаются, не дразнят уже взмокшую кожу, потому что ночь не приносит прохладного облегчения, только хранит духоту, заставляя от этого нервно ворочаться на влажных простынях.        Луна заглядывает в окошко, такое крохотное, что лицо Юнги едва бы в нём поместилось, дразнит взгляд серебристым сиянием, а Юнги наблюдает за её ликом, разглядывает рассыпанные вокруг звёздочки. Она уже высоко, ночь в самом разгаре, когда его веки слипаются, сознание тонет в беспокойном сне. Но, стоит только задремать, уставшему за этот бесконечно длинный день, как что-то в стенах начинает двигаться, бежать рябью по камню и штукатурке, оставаясь самым тёмным пятном.        Голова похожа на чернильный ком, что чудовищно отделяется от мрака угла, повисает над спящим священником, облизывается на поблёскивающий в лунном свете крест, покоящийся на равномерно вздымающейся груди. Луна бросает на эту голову свет, когда, опираясь когтистыми руками-лапами о край странной чёрной дыры, существо выбирается из каменной кладки, скользит, словно по маслу, с изящностью присаживаясь на деревянное изголовье. Оно наблюдает за спящим серебристыми хищными глазами, облизывает острые зубки, склоняясь всё ниже. Юнги вздрагивает во сне, словно чувствует: кошмар, его персональная пытка, вернулся, снова будет измываться над несчастным, доводя до страшного греха и стыда.        Существо оказывается в тусклом свете, льющемся из крохотного окна: у него пухлый, соблазнительный рот, из-за приоткрытых губ видно края острых клыков, по тем плотоядно скользит заострённый язык. Чёрные, словно растопленная смола, волосы завиваются колечком возле ушей, вытянутые кончики которых привлекают внимание больше всего, выдают нечеловеческое происхождение. Существо маленькое, на вид хрупкое, но силы в нём достаточно, чтобы удержать на месте взрослого мужчину.        Он — инкуб, питается людской, в частности мужской, похотью и потаёнными желаниями. Тот, которого святой отец и, по совместительству, первый экзорцист поселения, никак не может изгнать из собственного, по сути священного, жилища. Инкуб приближается к взволновавшемуся от его появления даже в глубокой дремоте Юнги, присаживается рядом с раскинутыми в стороны руками. Хвост с кисточкой, что задорно ходит из стороны в сторону, выдавая разыгравшийся аппетит своего хозяина, начинается из копчика. В начале светлый, как и кожа на спине, но становится темнее к кисточке. Руки до самого локтя словно в перчатке из материи цвета угля, заканчиваются острыми коготками, подобный раскрас и на ногах до середины икры. Инкуб смотрит на Юнги голодным взглядом, одаривает крест насмешкой изогнутых губ, склоняется, чтобы приблизиться и слизать солёную каплю пота с шеи.        Юнги от такого не просыпается, но брови нахмуривает, вертится на простынях, желает поменять положение и избавиться от присутствия незваного гостя, но Инкуб против, он тихо смеётся, не позволяя Юнги перевернуться на бок. Юркие когтистые ладони скользят по краю ночной рубашки, задирая ткань выше и оголяя крепкие ноги. Чимин знает, что там сокрыто, он пробовал этот деликатес не единожды, но вид голого пастора вызывает приливы дикого аппетита в животе, узел, что отпускает его лишь с приближением рассвета. Задирает рубашку до самого горла, прикрывает материей крест, чтобы не раздражал чувствительный взгляд цвета ртути, прикасается чудными руками к пальцам на ногах. Юнги их старается спрятать от щекотки, но Чимин отставать не намерен, обхватывает большой, облизывает, как сладкую карамельную конфету, после проводя языком по подъёму ступни к голени. Аппетит растёт, заставляя Чимина подниматься выше, оставляя мокрую дорожку из слюны до колена. Он целует чашечку, ощущая, как её обладатель начинает шевелиться, пробуждаясь от крепкого сна.        Прикусывает острыми зубками кожу на внутренней стороне бедра, лижет укусы, сходя с ума от запаха человеческого тела. Его возбужденный член, в противовес спящему возбуждению Юнги, уже вздрагивает от предвкушения, от искристого восторга будущего пира. Чимин скулит, обхватывает себя рукой, несколько раз проводя по всей длине, утыкается носом в ногу пока спящего Юнги, оставляет там красноречивый засос, а рядом ощутимый след зубов. От боли, пришедшей резко, священник пробуждается, вздрагивает, вынырнув из сна, смотрит затуманенными глазами на инкуба, что снова явился пытать его, как и множество ночей до этого. Чимин смотрит с хитрым прищуром, улыбается, обнажая белоснежные клыки, словно приветствует своего ночного знакомого и пищу прежде всего.       — Изыди, дрянное чудовище, — шипит Юнги, пытаясь спихнуть с себя демона, на что тот только обиженно дует губы и выпрямляется, демонстрируя плавные изгибы стройного тела, плоский живот и почти лопающийся от напряжения член.       — Назови меня дрянным чудовищем, когда будешь кончать мне в рот, Мин Юнги, — смеётся инкуб, седлая бёдра священника и не позволяя себя скинуть. Чимин сжимает руки над миновской головой, проводит языком по бицепсу, крепкому от тяжёлой работы, почти мурлыча от удовольствия.        Один щелчок демонических пальцев, и в руках Чимина оказывается верёвка, он привычными движениями привязывает экзорциста к изголовью, фиксирует намертво, чтобы тот даже не думал ускользать. Ладони сжимаются в кулак, Юнги прожигает демона ненавидящим взглядом, когда тот двигает бёдрами, устраиваясь поудобнее на его паху. И как бы хотел тот не реагировать на виляющие движения задницы по спящему члену, как желал бы, чтобы дыхание не сбивалось, когда инкуб плавно потирался ягодицами о него, заставляя кровь горячеть, как полдень июльского полыхающего дня, но всё тщетно. Демонический дух, эти развратные силы, нарушают его обет, разбивая целибат в клочья и делая из пастора грешника, когда тело отвечает, а плоть твердеет между округлых ягодиц. Чимин это знает, забавляется сопротивлению и закусывает губы. Ухмыляется, стоит их взглядам пересечься.        Юнги отворачивается, начиная читать молитву, пусть и знает — бесполезно. Инкуб только позабавится и сделает что-то крайне развратное, заставляя извращение расти, а его терять достоинство и разум под диким напором. Чимин знает: никто не способен перед ним устоять. Приоткрывает рот, чувствуя, как под ним с очередным движением тазом вперёд, что заставляет член Юнги проскочить до самой ложбинки, становится всё твёрже. Это будоражит внутренности демона, заставляя поджимать пальчики на ногах от удовольствия. За всю свою долгую жизнь он никогда не испытывал большего наслаждения, чем изощрённые, развратные пытки того, кто приближён к Богу.        Чимин хочет наслаждаться, он трётся о Юнги, позволяя головке тормозить, натыкаясь на вход, отчего тот, лежа скованный под инкубом, тихо, думая, что незаметно, выдыхает, ноздри раздуваются, выдавая возрастающее желание. Но это лишь начало пытки. Чимин привстаёт, оставляя предэякулят засыхать, размазанный от головки до основания, на коже, перекидывает ногу через туловище Юнги, оказываясь прямиком задницей у того на груди. Ложится, позволяя разглядеть розовую кожу у ануса, приподнятый тонкий хвост, что кисточкой заезжает священнику в щёку. Юнги грудью ощущает колом стоящий демонов член, а во рту предательски копится слюна, так что хочется отвести взгляд.        Рука с тёмными когтистыми пальцами оказывается на ягодицах, отводит одну в сторону, мол, рассмотри, как следует, вторая же на плоти Юнги, водит лёгким движением, заставляя отвечать на прикосновения. Чимин распахивает губы, смачивает головку слюной, тут же погружая в рот и создавая подобие вакуума, что запускает мурашки по животу и рукам Юнги, пытающегося сдержать тихий стон, рвущийся из лёгких. Наглец выпускает член изо рта, дует на влажную кожу и ощущает, как от вздохов грудь Юнги чаще вздымается, руки напряжены, вцепились в удерживающую его верёвку.        Чимин гладит себя перед взглядом священника, давит на вход, позволяя среднему и безымянному пальцам на одну фалангу проникнуть внутрь, подразнить жарким зрелищем бедное зрение священника, что уже готов скулить оттого, как демон вылизывает его головку, периодически погружая в рот и посасывая. Чимин тихонько стонет, голос приглушен и больше похож на мычание от того, как Юнги скользит дальше в рот, упирается в нёбо, Чимин оглаживает выступающие венки языком снизу и закатывает глаза, чувствуя вкус чужой нарастающей похоти. Толкает в себя пальцы глубже, разводит их, позволяя в лунном свете, заливающем келью, разглядеть все прелести собственной задницы. У Юнги же голова кругом от ощущений, он должен бы молиться, попытаться изгнать нечистого, прогнать подальше, но только задушено стонет, когда головка проскальзывает в чиминово горло, а тот медленно выдыхает через нос, что позволяет взять ещё глубже.        Пальцы перед его лицом свободно трахают обладателя округлых бёдер и поджимающихся, дрожащих от возбуждения ног, голова священника в тумане из-за хлюпающих пошлых звуков, с какими погружаются те в Чимина, вызывая новое мычание в районе миновского паха. По члену стекает слюна, но инкуб продолжает её игнорировать, снова постепенно берёт орган глубоко, буквально утыкаясь носом в яйца Юнги, а потом с чмоком выпускает обратно. Юнги, теряя самообладание, стонет, вызывая на губах демона довольную ухмылку и тихий смешок. Чимин оборачивается через плечо, глядит на пастора серебристыми радужками, утирает мокрый рот с припухшими губами тыльной стороной ладони.       — Ох, Юнги, — тянет он, разворачиваясь к последнему лицом, укладывается так, чтобы оказаться максимально близко, почти соприкасаясь носами, — это уже ритуал, знаешь ли. Ты сопротивляешься, клянёшь меня на чём свет стоит, а потом сгораешь в собственном желании так ярко, будто костёр инквизиции.       — Пошёл бы ты прямиком на девятый круг, — выдыхает тот и ощущает, как инкуб трётся собственным членом о его, скользит влажной кожей, вызывая дрожь внизу живота от желания, что копится, требует выхода.       — Только под ручку с тобой, святой отец, — хихикает демон, двигая тазом вперёд, снова проскальзывает от яиц до головки, заставляя Юнги неосознанно закатить глаза и сквозь сжатые губы простонать.        У Чимина всё горит от нетерпения, он хочет большего, но растягивает удовольствие, доводя грешного служителя Божьего до исступления, до помутневшего взора. Чернильные пальцы скользят по верёвке, они оба знают, что будет дальше: инкуб избавит Юнги от пут и позволит до рассветных лучей брать так, чтобы кровать сотрясалась от столкновений тел. Но вдруг решает изменить традиции, оставляет руки Юнги так и привязанными к изголовью, вместо того снова разворачивается к нему спиной, дёргает хвостиком в предвкушении, седлая Юнги. Снова член скользит между ягодиц, сопровождая действие при этом тихим чиминовым поскуливанием, Мину прекрасно видно, как его плоть дразняще мелькает головкой у копчика, задевая основание хвоста, что вздрагивает каждый раз, взмахивая кисточкой в воздухе. Демон глядит через плечо, выдыхает сквозь приоткрытые губы шумно. Обхватив член чёрными пальцами, направляет в себя, двигает тазом, изображая цифру 8, плавно погружая головку в себя. Откидывает голову назад и блаженно издаёт высокий звук, когда та оказывается внутри, распирая анус и стенки. Светлые чиминовы ноги дрожат от положения приседа, он изгибает поясницу, заставляя плоть почти выскользнуть, отчего Юнги сглатывает, дёргает связанными руками и поджимает пальцы на ногах.        Демон доволен, он насыщается желаниями и потаёнными мыслями, что сейчас так и прут из священника, одурманенного воздействием инкуба. Опускает таз, позволяя члену проникнуть дальше, распахивает глаза, как только достигает предела и плюхается задницей на живот Юнги. И снова почти соскальзывает с плоти, что добивает перевозбуждённого Юнги, заставляя стонать громче, даже горло вибрирует. Чимин медленно садится на член, хвост щекочет пастору подбородок, а ловкие демонические пальцы сжимают мошонку, массируют, перебирая в ладони. Юнги хнычет от горячего желания, когда Чимин с каждым новым движением ускоряется, всё сильнее опускаясь на член и беря более высокие ноты своим превосходным голосом. Как бы сейчас хотелось схватить влажные упругие бёдра, впечататься тазом, доставая до заветных точек внутри, чтобы инкуб выл, будто животное от каждого толчка, но Чимин дразнится, издевается, перед самым пиком замедляется, снова переходя с резких шлепков своей задницы о минов живот на плавные покачивания на члене.       — Не медли, прошу, — тихо вздыхает Юнги, понимая, что вновь проиграл в этом бою, сдался на волю инкуба, а тот звонко смеётся, сидя на нём.        Хвостик вздрагивает, когда Чимин, уперевшись удобно на ноги Юнги, распластанные по светлой простыни, оттопыривает зад, изгибается в пояснице сильнее и ускоряется. Священник дуреет от вида того, как входит и выскальзывает из Чимина его член, как тот почти засасывает обратно, когда инкуб вновь садится с влажным шлепком и гортанным стоном, заставляя Юнги запрокидывать голову и готовиться к разрядке. Всё тело напряжено, как гитарная струна, вот-вот лопнет, разливаясь волнами удовольствия. Чимин прыгает на нём, заставляя сгорать изнутри, просить ещё, больше, сильнее. Инкуб же только купается в похоти, он доволен и почти сыт.        Сам к себе не прикасается, только сжимает светлую кожу Юнги на ляжках, чувствует, как перед оргазмом внутри него твердеет. Юнги кончает громко, напрягшись весь и крепко зажмурив глаза, демон чувствует, как семя наполняет его, питает внутреннюю силу, от того изливается сам, пачкает простынь, вздрагивая от пульса и в чувствительном нутре. С хлюпаньем и стекающей по внутренней стороне бедра каплей поднимается, позволяет обмякшему члену шлёпнуться на вздымающийся от загнанного дыхания живот, и удовлетворённо мурлычет.        Рдеют рассветные лучи, Чимин скрывается от них в темноте углов кельи, послав воздушный поцелуй Юнги на прощание.       — Гореть бы тебе в адском пламени, — бурчит священник, глядя, как мистическим образом инкуб кроется в тенях с несказанным обещанием вернуться следующей ночью.        Потирает освободившимся руками лицо, ощущает, как засохшие капли спермы и смазки стягивают кожу на животе и в паху, смотрит на свои раскинутые в сторону ноги, закусывая губу. Юнги плохой пастор, отвратительный экзорцист. Он мог бы давно избавиться от инкуба, изгнать его туда, где тому место, но уже три месяца продолжает просыпаться от грешного, но одуряющего удовольствия, что дарит ему ночь за ночью сказочное создание с душой монстра.       И отчего-то знает — будет продолжать полыхать с приходом инкуба, пока не сгорит дотла.