В тени Канагавы

Февраль 1995 г. Район Канагава.

      Землетрясение в Кобе унесло более шести тысяч жизней японских граждан. В историю этот день войдет, как «Великое землетрясение Хансин-Авадзи», одно из самых страшных землетрясений во всей истории Японии. Одной из жертв этой катастрофы оказалась мама Сакуры Мори, врач — заведующий хирургическим отделением — Айко Мори.       17 января смерть настигла Айко в ночи, в дороге, когда она возвращалась с ночной смены. Проснувшись ещё до рассвета, под уличный грохот и крики соседей, не успев ещё разлепить глаза, Сакура почувствовала, что призрачное ненастье окольцевало её, пробежалось по позвоночнику и сжало её горло. Это чувство, едва уловимое, но твёрдое, как тягучий шлейф дешёвого парфюма, не отпускало её даже сейчас.       Прошёл месяц с тех пор, как Айко погибла при землетрясении в Кобе. И ровно месяц, как Сакура, вместе с отцом, переехала в Канагаву, в маленькую, скудно обставленную квартирку, на которую хватило денег, что выплатило государство жертвам катастрофы. Их дома больше не было, остались только они двое и старенький, ржавый автомобиль.       Мэзэо Мори, человек приземистый, не обладающий отличительными чертами характера и лица, неожиданно стал вдовцом с шестилетним ребёнком на руках. Он не имел должного таланта в воспитании, и с работой, в отличие от жены, у него всё складывалось не так хорошо. Склад, в котором Мэзэо работал долгие годы — рухнул, а ничем, кроме как работать руками, Мэзэо сладить не мог. Без жены, тянувший их брак на своих плечах, Мэзэо не получалось ни с чем управиться. Он не знал, не умел и не имел ни малейшего желания становиться главой семьи, человеком, который взял бы бразды правления не только за жизнь ребёнка, но и за свою собственную. И желание, которое вот уже несколько дней постигало его, мучило совесть, наконец обросло решимостью.       Он усадил дочь в старенький автомобиль и отвёз в место, которое с мерзкой, но ничем не приводящей в сомнение решимость, обозвал её «новым домом».       — Но я с тобой здесь остаться не могу, — с траурным покачиванием головы сообщил Мэзэо. — Это дом для маленьких, а я слишком взрослый, чтобы остаться здесь с тобой.       — А куда же ты поедешь? — спрашивала Сакура ни на минуту не подпуская мысль о том, что горячо любимый отец нагло врал ей, глядя прямо в глаза. Она только думала: что же с ним будет? Куда он уедет? Собственная судьба, отчего-то, мало волновала Сакуру.       — Пока не знаю. Возможно, мне придётся спать прямо в машине.       Машина была крохотной и едва ли Сакура могла вообразить, что её тучный отец сможет разместиться в узком салоне.       — Тогда я тоже буду спать в машине. Только не оставляй меня, — Сакура обхватила ручками его крепкую, мокрую шею. Мэзэо вспотел от стыда, от нахлынувшего раскаянья, которое едва не заставило его передумать. Он отвёл взгляд, не решаясь встретиться с дочкиными, наивными глазками. Он был её единственной опорой, хилой, прогнувшейся и совсем неустойчивой, но единственно живой душой, которая оставалась в жизни Сакуры. Мэзэо, изнемогая от слабой сердечной боли, отцепил руки Сакуры от себя и чуть оттолкнул, не позволяя более себя касаться.       — Когда я всё улажу — я заберу тебя. Клянусь, Сакура. Клянусь памятью твоей матери. Но сначала мне нужно найти это место. Место, которое мы сможем назвать нашим домом. Обещаю, что пока мы в разлуке я буду тебе звонить.       Гравий затрещал под колёсами уносящийся от приюта машины. Сакура смотрела вдаль, провожая её, скрывающуюся за ближайшим поворотом. Внутри её маленького, не знавшего предательства, сердца, тлел огонёк надежды.       «Отец непременно вернётся за мной и заберёт в новый дом, где бы этот дом не был».       Почти все дети приюта были круглыми сиротами или брошенными от рождения, не знавшими своих родителей. Сакура выделялась среди них, вызывая разные, противоречивые чувства ребят: от недоверия до жгучей зависти. Многие считали, что она лишь придумала себе отца, который обещал за ней вернуться и, если бы это был не её отец, не Мэзэо Мори, которого она так любила, которому верила беспрекословно, Сакура могла бы согласиться с их предположениями. Действительно: какой родитель оставит ребёнка в приюте? Но это был не тот случай. Она это знала точно. Просто у отца не было другого выбора.       — Он за тобой не вернётся! — с непоколебимой уверенностью сообщил ей мальчик Изана, что был старше Сакуры на несколько лет и оброс в приюте высоким статусом «короля». Крысиного короля — как украдкой говорили его злопыхатели.       — Ничего ты не знаешь! — вскрикнула Сакура. Изана лишь посмеялся с неё, скрестив на груди руки.       — Дурында ты! Как ты смеешь так говорить с королём?! — он не кричал на неё, не истерил, а лишь посмеивался, зная, что Сакура бессильна перед его провокациями и ничего не сможет ответить против него. Просто не посмеет это сделать. — Я знаю о чём говорю. Потому что мне обещали точно тоже и, как видишь, — он гордо развёл руки в стороны. — Два года прошло и я всё ещё тут.       — А тебя кто здесь оставил?       Равнодушный взгляд светлых глаз никак не изменился, но Сакура интуитивно поняла, что задала вопрос, который болезненно отозвался в сердце Изаны и ответ на который она не сможет получить никогда.       — Это тебя не касается.       Дети в приюте одновременно уважали и боялись его. Изана был силён, жесток и хладнокровен, но в тоже время он всегда вступался за тех, кого обещал защищать. Близких друзей у него было немного, Сакура и вовсе сомневалась, что он таковыми считал их, обзывая слугами, но была уверенна наверняка, что он дорожил своим окружением и не давал в обиду. Может быть, именно поэтому к нему тянулись люди, терпя даже унижения, которыми Изана охотно окатывал их. Потому что он казался «взрослым» и надёжным человеком, которого не хватало сиротам. По этой причине, видя в нём несокрушимый авторитет, Сакура нерешительно спросила, не смея ему перечить.       — Почему ты думаешь, что он не вернётся?       — Потому что он не любит тебя, — просто ответил мальчик, пожав плечами. — Потому что тот, кто любит — никогда не бросит.       Сакура не отважилась вступать с ним в спор, так же как не стала с ним соглашаться. Были ли его слова правдой — она не знала, но факт оставался фактом. Отец не позвонил ей ни на следующий день, ни через месяц, ни через три года…

Август 1998 г. Район Канагава.

      Какучо и Сакура учились в одном классе и были одногодками, но он казался куда старше, был в разы выше её и намного шире в плечах, почти как взрослый мужчина. Пока Изана отправился с Шиничиро кататься на байке, Какучо был вынужден сидеть в жаркий день в классе и зубрить формулы, расписанные Сакурой на доске. Ещё осенью учитель сказал, что она подающий надежды ученик, с математическим складом ума. Искусный комплимент хоть и оказался приятен Сакуре, но взвесил на неё груз ответственности за успеваемость людей, которых она смело могла назвать друзьями, хоть таких и было немного.       Ей приходилось справляться и с заданиями Изаны, но он, в отличие от Какучо не стремился к самостоятельной учёбе и наказывал ей регулярно выполнять его домашнюю работу. Ему уже было двенадцать лет, и он учился в средней школе, а значит и домашнюю работу ему задавали, в отличие от Какучо и Сакуры, что еще учились в младших классах. Справившись с последним заданием по геологии и отложив тетрадь Изаны, Сакура подсела к Какучо и толкнула его в плечо.       — Так кто такой Шиничиро? — спросила она.       — Король сам расскажет, если захочет, — не отнимая поникшей головы от тетради, ответил Какучо.       — Да хватит тебе быть таким покладистым, его же здесь нет.       — И что? Моя клятва верности нерушима, — Сакура скосила взгляд на исписанные, корявым почерком, листы, скоро обнаружив ошибки в примерах. Какучо, почувствовав, что она смотрит, стыдливо прикрыл тетрадку рукой.       «Ну и ладно, — обиделась Сакура. — Тогда пусть сам исправляет, балбес. Ничего ему не скажу».       — И вообще спроси его сама, — буркнул Какучо. — Он тебе доверяет, может и расскажет.       — Доверяет?       — Ты ему уроки делаешь, шпаргалки готовишь. Ты нужный для него человек, а значит важный.       Сакура зарумянилась, услышав сомнительный комплимент. Значит она важный для него человек! Вот как.       Предвкушая возвращение Изаны и сложив ровным рядом его тетради, Сакура уселась на стол, активно раскачивая ногами. Ворчание Какучо придало ей уверенности, смахнув старый, запылившийся перед ликом Изаной, страх. За столько лет мучительного ожидания отца, Сакура в конце концов сдалась и перестала его дожидаться столь рьяно. Конечно, надежда, что однажды он вернётся за ней всё ещё томилась в её сердце, но теперь эта мысль не была болезненной, навязчивой фантазией. Она научилась справляться и без него, и без мамы, о которой тосковала многим больше, чем по отцу. Учёба занимала большую часть её жизни, а в другое время она отвлекалась на игры с ребятами. Один из немногих плюсов жизни в приюте — ты никогда не остаёшься один и не позволяешь тяжким мыслям сломить себя. На это просто не остаётся свободного времени.       Бросая иногда взгляд на часы, Сакура крутила в руках продолговатые красно-чёрные серьги, которые она смастерила сама на уроке домашнего хозяйства. Сакура серьги не носила, как и другие виды украшений, и пока остальные девочки делали безделушки для себя, она подумала, что серьги будут неплохим подарком для Изаны. Это поможет задобрить его, сделать его другом, а не её королём.       В отличие от Какучо и других глупых мальчишек, Сакура никогда не называла Изану по «титулу», но и по имени окликать его не отваживалась. В общении с ним она старалась избегать обращения, дабы не вызвать в нём бушующий гнев. А такое с Изаной случалось не редко. Она сама видела, как он избивал мальчишек, которые смели без должного раболепия к нему обратиться. И это было жуткое зрелище.       Наконец он пришёл. Бесшумно вплыл в класс, отчего Сакура подскочила, чуть не соскочив со стола. И лучше бы она сделала это сразу, пока Изана не успел подойти и мрачной фигурой предстать перед ней.       — Чего ты жопу опустила на мой стол?       — Прости, — она сразу спрыгнула, оправив юбку.       — Закончила?       Сакура безмолвно кивнула. Он подтянул указательным пальцем тетрадь и недоверчиво принялся перелистывать, обнаружив домашнюю работу выполненной, но не вдаваясь в содержимое, он запихнул всё в рюкзак. Изана знал, что она всё сделала на совесть.       — Я тебе подарок приготовила, — не зная, как правильно преподносить сюрпризы, она опустила серьги со вспотевшей ладони прямо на стол. — Я сама их сделала. Для тебя.       — Для меня? — Изана недоверчиво сузил глаза.       — Да.       Не демонстрируя интереса он сунул их в карман штанов. Уши у Изаны были не проколоты, но как-то Сакура услышала, играя во дворе, признание Изаны перед Какучо о том, что он думает проколоть уши.       — И что же ты хочешь? — уточнил Изана.       — Дружить.       Белёсые брови мальчишки почти сошлись на переносице, так сильно он нахмурился. Что за глупое предложение? Он сначала и не понял, что она имеет ввиду. У Изаны не было друзей, они ему были не нужны. У королей не бывает друзей, только слуги.       — Зачем тебе дружить со мной?       — Я хочу узнать о тебе больше, — любопытство съедало Сакуру, выбивая напрочь залёгший перед ним страх. Три года она жила в одном приюте с Изаной, три года тесно общалась с ним каждый день, но ничего на самом деле о нём не знала. Никто не знал. — Я хочу знать, кто такой Шиничиро. Куда вы ходите с ним, и ещё… мне хочется знать, кто тебя оставил здесь.       Изана долго и безмолвно смотрел на неё. На её маленькое, по-детски кругленькое в форме сердца лицо, в большие, полные надежд глаза, вьющиеся тёмные волосы, достигающие до плеч. Он думал по началу, что она так шутит. Не может же Сакура на полном серьёзе предлагать ему то, что так его отвращало. Идти против него, прямо глядя в глаза, ещё с такой наглостью, будто бы это было в порядке вещей, говорить с ним так, как со всеми остальными. Будто он обычный ребёнок!       Подобную наглость он не мог простить даже ей.       — Назови меня своим королём! — рявкнул он повелительным тоном. Ворох мурашек прокатился по спине Сакуры, ноги поддались дрожи. Она много раз слышала этот тон, но никогда он не был направлен в её сторону. — Слышишь, что я тебе сказал, слуга? Обратись ко мне правильно!       Сакура обещала себе, что не заплачет. Изана терпеть не мог плакс и за слёзы не прощал и не щадил даже девочек. Но подбородок её предательски дрожал и Сакура крепко поджимала губы, силясь скрыть страх перед ним и очевидную слабость духа.       — Я сказал обратиться ко мне, как должно!       Она молчала. Знала, что он ожидает от неё, но просто не могла сказать это. Если сейчас Сакура уступит, назовёт его королём, значит навсегда останется для него обычной слугой.       — Чего ты молчишь, сука? Я велел тебе обратиться ко мне. Назови меня правильно!       — Изана! — запально закричала она и разрыдалась. Лицо мальчишки покраснело от ярости, он сжал кулаки. Сакура зажмурилась, приготовившись к удару. Она не раз видела, что Изана бил даже девчонок, но всегда говорил, что получают они по заслугам и виновны в этом лишь сами. Сакура не верила, что человек, какой бы проступок он не совершил, был достоин тумаков, но она просто не смела с ним спорить. Боялась. А теперь боялась за себя. Но Изана не ударил её. Он стащил со спины рюкзак, плотный, пухлый от тетрадей, от учебников, которые всегда забывал выкладывать, и шлёпнул ей по плечу.       Сакура дёрнулась с места, не сильно ударилась об угол его парты. Она ждала, что последуют и другие удары, но Изана уже надел рюкзак обратно и бросился на выход из класса.       — Больше не смей ко мне подходить! — крикнул он ей, не оборачиваясь.       Оставшись без Изаны, приняв его слова за святую истину, она долго плакала в пустом кабинете и ушла лишь тогда, когда в холле стали гаснуть лампы. Вернувшись в приют и уже готовясь ко сну, умывая опухшее от слёз лицо, Сакура воодушивилась от неожиданно нагрянувшей мысли.       Он не откажется от неё. Кто ещё будет ему делать уроки? В приюте было мало толковых ребят, никто попросту не сможет сладить с его характером и чудовищной педантичностью, которой он сам не обладал. Изана не терпел размашистый почерк, ошибки и помарки в тетрадях. Сакура всегда сначала писала на черновик, прежде чем начинала аккуратно переписывать всё в тетрадь. Подобной педантичности он от других не дождётся, сколько бы он ребят не бил и чтобы с ними не делал. К аккуратности сложно приучить тумаками, а вот к дрожащим рукам вполне. На этой утешающей мысли она отошла ко сну и вынуждено прождала ещё целую неделю до того момента, когда Изана, уставший от ссоры и злой от беспомощности своих слуг перед гранитом науки, пошёл к ней мириться.       Но когда он пришёл, без всяких слов и не унижаясь (как он считал) до извинений положил её тетрадь на стол, Сакура даже не взглянула на него, не посмотрела на тетрадь, как на единственную нить соединяющую их. Она была бледная, молчаливая и до странного задумчивая. Изана засмеялся, оскалившись, как умел лишь он один, и выдал своё предположение.       — Что, зубрилка, получила B и не знаешь как теперь жить?       Сакура поправила волосы, убирая локон за ухо. Чего это она? Нервничает? Изана снова посмеялся, теперь самонадеянно решив, что эта мелюзга перед ним недотрогу разыгрывает, потому что она, само собой, в него влюбилась. Это казалось ему вполне логичным и не только потому, что он был чертовски хорош собой, но и потому, что она отказывалась признавать себя слугой. Как будто у неё были хоть какие-то шансы стать королевой. Не доросла ещё. И всё же он молчал, испытывающее смотря на неё из-под длинных, бледных ресниц. Конечно, он не будет подталкивать Сакуру к признанию, пусть сама унизиться до них. Разгромный отказ уже был у него на готове и Изана прокручивал его в голове, чтобы не забыть.       — Я заняла третье место на пробных по математике.       — Наша страна обречена, если такие как ты берут бронзу, — съязвил Изана, стараясь не выдавать разочарование. Он ждал от неё другого.       Сакура, не замечая его издевательств, продолжила нерешительно:       — На прошлой неделе учитель сказал, что это небывалый успех для ребёнка из приюта и что мной, непременно, заинтересуются потенциальные опекуны… Он сказал, что меня наверняка захотят удочерить.       — И? — голос Изаны понизился почти до звериного рычания. Где-то в подсознании уже всплыло понимание того, к чему ведёт Сакура, но он хотел услышать это из её уст, чтобы не выдать волнения, не показать, что ему в самом деле не всё равно.       — Сегодня в приют позвонила семья и сказала, что хочет со мной познакомиться. Обещали приехать завтра…       Изана ударил кулаком по столу, с такой неслыханной силой, что остался отпечаток его руки. Костяшки забагривали и выступили мелкие капли крови. Сакура обняла себя за плечи, испуганная, беспомощная перед ним и его гневом.       — А как же твой папаша? Ты же его хотела ждать.       — Ты же сам говорил, что он меня не любит, что не вернётся за мной.       — Неважно, что я говорил! Если ты веришь в это, значит вернётся, — Изана сам не верил в то, что говорит. Он знал: её отец не приедет за ней. Но надежда, пусть и несбыточная, была единственным шансом остановить её. Заставить остаться. Он мог бы вломить ей, вынуждая подчиниться, но отчего-то знал, что это не сработает. Не в данном случае. Какое странное, неведомое чувство его окатило. Беспомощность?!       — Он не вернётся, — не Изане, а самой себе сказала Сакура.       — Если ты уедешь, то ты предашь своего короля! — беспомощно, но властно сказал мальчик и ушёл, громко хлопнув дверью, отчего затряслось стекло.       Сакура отвернулась к окну, положив голову на сложенные руки. Неужели её и правда заберут… домой? Дом. Как абстрактно она представляла себе это место, но от подобной мысли сердце её налилось теплотой.       — Дурак ты, а не король, — сказала она, любуясь подступающим закатом, розовым небосклоном, что растекался в окне. — А ведь ты мог стать моим первым другом.