Рай на Земле

Если бы я смог заставить свой внутренний голос замолчать, Прикрыть свои усталые глаза… Этим вечером я отдаю всё, что у меня есть, за лекарство, Способное даровать мне душевный покой, Но не дающее оставить всё позади. [girl in red — body and mind]

***

      Под потолком ярко сияли лампы.       Куникудзуши, точно под пеленой летней дрёмы, вспоминал уроки физкультуры в школе. Громкий смех, попытки альф и омег красоваться друг перед другом. Ему, впрочем, никогда не было интересно чужое внимание. Когда встретится нужный человек, что-то внутри само потянется к родственному сиянию, бессмысленно пытаться вызвать иррациональные чувства искусственным путём. Кто-то сказал бы, что Куникудзуши, наивный юный омега, мечтает о романтике: ощущение «родственной души» не более чем продиктованная физиологией идеальная генетическая совместимость, улавливаемая на уровне гормонов, чтобы дать лучшее потомство. В древние времена её называли истинностью. Красивое название, данное теми, кто ни черта не разбирался в науке.       На самом деле, Куникудзуши не привязывал свои ожидания от партнёра к истинности. Просто казалось правильным, что особенного человека распознаешь сразу.       — …на деле, истинность так редка, что нет смысла расстраиваться и полагать, что ваша польза божьему делу завершится при первом же распределении.       Ах да. Ему всё равно больше нет резона надеяться на чудесное воссоединение с любовью.       Любви вообще больше нет.       — Ваш пост тяжёл, но благостен, не стоит делать грустных мордашек, — приторным тоном воркует один из учителей Дома Добродетели. Куникудзуши не знает, что на уме у остальных, но ему всё так же хочется закатить глаза на эти бесконечные проповедные речи, как и несколько недель назад.       Но он молчит. Почти как настоящий благочестивый и добродетельный омега, коим не являлся ни единой минуты своей жизни.       Приходится держать голову прямо, направлять взгляд на интерактивную доску с презентацией — как на настоящих уроках. Есть и учитель, и соучащиеся. Правда, уроки совсем уж бесполезные. И даже в кабинет медсестры никак не сбежать.       Вернее…       Сбежать было можно. Но стоит ли игра свеч?       При воспоминании об исхлёстанных в кровь руках одного из омег, посмевшего отвлекаться и выжимать ногтем на лакированной поверхности парты буквы, у Куникудзуши по спине пробежались мурашки. Нет, ему не хотелось физической боли, по крайней мере не той, которая не окупится. Нужно быть умнее, хитрее, и тогда отовсюду можно выбраться. По крайней мере, так учили Куникудзуши и матери, и нахальная яркая едва начавшаяся юность.       Как же рано ей пришлось закончиться…       — В конце концов, вы должны быть скромны и смиренны, особенно рядом с вашим покровителем, и не требовать больше, чем имеете право.       В переводе — смиритесь и заткнитесь. Вот и все правила новой игры.

***

      Внутри будто образовалась огромная чёрная дыра, и Куникудзуши многое бы отдал, если бы она могла поглотить его полностью. Его вели в кабинет настоятельницы, как на эшафот. Иначе распределение в чужой дом назвать не удавалось.       Он было поверил, что с Нивой получилось бы сбежать. В отличие от остальных Ангелов, этот альфа всегда был добр, мягко улыбался украдкой и говорил, что найдёт способ вытащить их из этого адского места. Куникудзуши за три года был в отчаянии, и любое обещание лучшего исхода виделось той самой спасительной соломинкой.       К сожалению, сломалась она многим легче, чем обнаружилась.       Перед глазами всё ещё стояло мутное слезное марево, а в висках пульсировало и вторило эхом собственным крикам, пока учителя оттаскивали его прочь от зала, места жестокой и несправедливой казни, позволяя лишь вскользь, в просвет плохо закрытой двери, увидеть безразлично сияющий в насмешливом полуденном свете револьвер в чужой руке и смиренно склонившего голову Ниву.       Куникудзуши вряд ли забудет звук выстрела, и то, как его били по щекам тяжелыми ладонями, и крепко удерживали, и явно сделали бы больше, однако некто не пожелал увидеть его.       «Такой скверный омега, как ты, должен быть счастлив, что сам командор Дотторе обратил на тебя внимание», — шипел один из учителей, пока Куникудзуши, скорбно поникнув, усмирял последние рвущиеся из груди всхлипы и рваные выдохи. Он чувствовал себя агнцем, которого ведут на убиение. Казалось, пока омега под господством Дома Добродетели и Благочестия, есть шанс сбежать, оказаться «неплодородным» и попасть в прислугу, которую обычно не трогали и пальцем. Однако стоит переступить порог командорского дома, и о собственных желаниях можно позабыть вовсе.       Кто-то продолжал мечтать о чудесном обретении истинного партнёра, посланного не иначе, как богами, а кто-то сдавался и ломался под системой. Куникудзуши уже видел и таких людей — омег, попадающих в Дом после предыдущего распределения, исполнивших свой «священный долг». Некоторых не допускали к ним, нераспустившимся цветкам, не готовым приносить пользу общества. Юноша полагал, тех, кто не мог спокойно отпустить дитя, а порой даже альфу, ошибочно-болезненно принимаемого за того самого, влюбляясь в мучителя глупым и вызывающим жалость образом. Зато их, наивных, несмышлёных, загоняли в зал, усаживая в круг на простые деревянные табуреты, и заставляли слушать проповедь очередного блаженного под строгим надзором нескольких учителей.       Сейчас, шагая по коридорам Дома Добродетели и Благочестия один из последних разов в ближайший год или чуточку больше — если он окажется достаточно плодородным, — Куникудзуши вспоминал их глупые глаза, слова о божьей милости и абсолютное обесценивание себя. Он поёжился под строгим надзором учителя и двух Ангелов, конвоирующих его как преступника, и пожелал себе никогда, никогда не терять себя, что бы ни ждало за дверьми кабинета настоятельницы.       Было страшно.       Сердце заходилось в бешеном ритме, не оправившись от истерики после потери, вероятно, его первой любви, пусть и немного невольной и безысходной. Застарелые тревоги обволакивали Куникудзуши с новой силой.       Ему не важно, был ли альфа, ожидающий в кабинете, в браке, был ли уродлив или стар, а может, напротив, выжидал в своём праздном великолепии, эталонно-прекрасный и едва старше самого Куникудзуши. «Насильно мил не будешь», — мрачно подумал юноша, силясь сдержать слёзы. Ими горю всё равно не помочь.       Но как бы ни готовил себя Куникудзуши к любому исходу за проклятой дверью, он обмер, почти спотыкаясь о порог.       Перед ним сидел человек, чьё лицо, несмотря на маску, натянутую в их первую встречу, он запомнил, казалось, на всю оставшуюся жизнь.       Его личный дьявол.       Мужчина выглядел безупречно и лощёно. Строгий костюм с неизвестными наградами, небрежная, но выверенная причёска, алые глаза — очевидно насмешливые. И не будь это так опасно, Куникудзуши бы закричал, ударил его, как дрался когда-то в прошлой, нормальной жизни. Хотелось выплеснуть всё, что копилось, спросить, знал ли этот чёртов альфа, на что обрекает его, абсолютно неизвестного ему подростка?..       Ах да. Таким всегда плевать.       — Замечательно. Когда он будет готов? — Голос его тягучий, довольный, и на дне его глаз, кажется, устраивают праздник черти.       Командор Дотторе поднимается и подходит к Куникудзуши. Юноше хочется не то вздёрнуть подбородок, смело и отчаянно бросая вызов материализовавшемуся образу врага на протяжении трёх лет, не то отступить и сбежать куда подальше. Но регламент предполагает, что он смиренно опустит голову — «хорошие омеги не пялятся» — и сольётся с ближайшими предметами интерьера. Позволить оценить себя, захотеть себя — простые истины, известные и за пределами Селестии, но здесь приобрётшие сакрализованный характер. Альфа благосклонно подберёт заблудшую овечку в свой дом и даст шанс искупить порочность перед богом чудом рождения.       Интересно, кто-то из вышестоящих вообще в это верил?..       Однако Куникудзуши всё ещё висел на волоске от куда более незавидной судьбы, чем жизнь в доме у человека, изрядно ему задолжавшего. Так уж и быть, он сыграет кроткость ровно до тех пор, пока не окажется в чужом доме. И уже там, за закрытыми дверьми, даст себе волю.

***

      — Церемонии отличаются в зависимости от семей, в которые вы попадаете.       Гулкий голос раздаётся по всему кабинету равномерно, пока на интерактивной доске возникают изображения: тексты им никто не даёт, чтение для омег находилось под строжайшим запретом с момента прихода к власти религиозных фанатиков. С одной стороны графично изображён командор — человек в тёмном костюме, альфа; рядом с ним иная картина — тот же командор, но с фигурой в лазурном цвете. Супруг.       — При наличии младшего супруга или супруги в доме действие слуг строго регламентировано. Любое нарушение семьи карается, — учитель строго смотрит на них, и Куникудзуши становится неуютно. Не то, чтобы ему когда-либо казалась привлекательной идея увести чужого альфу, но кто знает, что супруги считают опасным и соблазнительным действием, учитывая специфичные обязанности слуг.       — Вам следует быть незаметнее тени и не открывать рот попусту. Никогда не перечьте, но помните, что вы всегда можете обратиться к нам при случае ненадлежащего поведения по отношению к вам, священным сосудам, со стороны командора и супруга.       Защитят их, как же… Любую правду легко извратить, будучи искусным лжецом, а на их сторону, уязвимую и проигрышную, не захотят вставать даже те, кто всё взращивал. В Доме Добродетели и Благочестия мысль, что ты можешь быть ценным чем-то помимо способности понести, порицалась, и любые действия вверялись в вину, если ты находишься вне статуса беременности. Поэтому из двух зол…       — Будучи выбранными одиноким командором у вас есть возможность остаться при назначении дольше, — «потому что супруг не выгонит вас через пару месяцев от рождения ребёнка» осталось невысказанным, но повисло в воздухе. — Кто-то из вас решит, что подобный путь лёгок, но это верно лишь в том случае, если имеется в виду дорога к греху.       Глаза учителя опасно сузились.       — Правила вашего нахождения в командорском доме диктуются альфой, а они могут попытаться внушить вам отказаться от священной миссии, внушить, что вы — их единственная любовь, и ваши души принадлежат друг другу, что, конечно же, является глупостью.       Он вдохнул, будто набирая побольше воздуха для монументальности следующих слов, заставивших кого-то позади Куникудзуши охнуть.       — Вы, слуги, не принадлежите никому, кроме Господа.

***

      Часы подобных лекций, правильнее называемых сектантской промывкой мозгов, всё равно засели в памяти и всплывали в самые неподходящие и уязвимые моменты. Куникудзуши не верил ни единому слову, но истерзанное болью и отчаянием сознание жаждало определённости, и её как будто бы предлагали — не думать, а принадлежать.       Служить.       Он дорогой подарок, жертва, агнец на убиении. Тот, кто может послужить воле выше, чем понимают в мире за пределами Селестии. Его отведут под конвоем в комнату, нарядят празднично и парадно — в белоснежное, как поступали с каждым слугой, принимаемым в дом одиноким альфой. Псевдобракосочетание перед лицом божества, дарующего чадо лишь праведным. Но альфа и омега не венчаются в церкви, как делают истинные командорские супруги или снующий по улицам в нейтральных серых одеяниях средний класс, поэтому разрыв непорочен.       Небольшая условность уловки никому не повредит; даже если за нос водят нечто божественное.       Куникудзуши принимает свою участь со смирением приговорённого к казни. Его заставят начисто вымыться и побриться, вычистить зубы до кровоточащих дёсен. Запах будет ненастоящим — масла и отдушки, лишь бы альфы не чувствовали истинных феромонов, лишь бы меньше и без того небольшого процента обретённых истинных встречалось и давало надежду юным мечтательным слугам. Существуют лишь правила, божественные писания, велящие омегам плодоносить, точно яблоням.       Похоже, его цветы зацвели.       Куникудзуши кривит губы, видя своё отражение в узком зеркале в пол. И он, и не он — тонкая фигура в белоснежном балахоне, с лицом, пока не закрытым вуалью. Слишком нежно, слишком невинно. Лакомый кусочек для любого альфы, потерявший личность ещё до того, как оказаться в руках этих первобытных хищников. Вот какими они их видят. Красивыми сосудами, иногда — украшениями, и никогда — людьми.       Юношу заводят в фургон под конвоем, пока другие омеги — в красном — косятся на него. Во взглядах были и сочувствие, и зависть, хотя вряд ли Куникудзуши обрёл то, чего можно желать добровольно. Все они здесь невольники, вопрос лишь в том, кто попадёт в жестокий и бесчеловечный круговорот раньше.       Сегодня настал его черёд.       Окна внутри были зашторены. Куникудзуши смотрел на свои ладони, покоящиеся на коленях. Ткань наряда была плотной, но скользящей — единственная роскошь, которая могла быть дозволена слугам, а не только супругам, в один редкий день, когда их тело предназначалось альфе без пары. Красивая обёртка для дорогого, заветного подарка.       Во взгляде сопровождавшей его учительницы, имени которой Куникудзуши не знал, ясно читалось, что ничего из всех «благ», полученных сегодня, он не заслуживает. Что же, юноша не мог не согласиться.       Мало кто заслуживал быть временным инкубатором для нуждающихся.       Молчаливые Ангелы переглядывались между собой, но беседы не завязывали, и это почему-то забавляло Куникудзуши, от нервного напряжения чуть было не издавшего несдержанный смешок. Всё напоминало сцену из околокомедийного кино; разве не должно было произойти что-то, что разорвало бы полотно тишины и обернуло всё происходящее комизмом? Быть может, эти мысли подкидывала неутихнувшая истерика, и его сознание до последнего защищалось от неизбежного слома, юноша не знал, и сейчас не хотел разбираться.       И когда шины издали мерзкий визг, машина затормозила, пришло понимание: пути назад уже давно нет.       Куникудзуши выскальзывает из фургона с кошачьей грацией. Его власть над телом мнимая. Стоит проявить сопротивление, и его тотчас подхватят за локти и затащат в этот чёртов респектабельный дом насильно, даже цветы при этом умудрятся не затоптать. Но бороться с Дотторе, человеком, из-за которого всё в его жизни полетело в бездну, уже казалось целесообразнее, чем с Ангелами. Они, служители закона и военные, в большинстве своём, оказывались или извращенцами, ищущими выгоду, или настоящими пособниками режима.       Последний из системы, кто сумел заставить Куникудзуши думать иначе, уже никогда не откроет глаз.       На сердце вновь стало тяжело, так, что даже паника отступила на второй план. Он не смотрел ни на прислугу, распахнувшую двери, ни на интерьер внутри дома. Перед глазами всплывал взгляд, единственный тёплый за последние годы. В нём была и любовь, и обещание сбежать обратно, в Инадзуму, в ту нормальность, в которую они с Нивой могли бы не нуждаться друг в друге, имели бы свободу выбирать, хочется ли им разделить постель или разойтись навсегда.       В глазах защипало. Куникудзуши не дали времени прийти в себя, не желая иметь с ним дел. Раз уж командор Дотторе пожелал этого мальчишку, теперь ему и разбираться со всеми последствиями, рискуя своей репутацией. Позлорадствуют ли его оппоненты? Слухи в Селестии разносились быстро.       Ему не дали заплакать — резко одернули полупрозрачную белоснежную вуаль и под руку завели в комнату, перед входом в которую он, оказывается, топтался, не в силах сделать последний шаг к пропасти.       — Веди себя благоразумно, — прошипела учительница, и Куникудзуши скривил губы, но промолчал, кивнув.       Молчаливый омега — хороший омега.       Он замер в гостиной, перед камином, где на краю лежало новое священное писание. Послушно склонил голову, сверля взглядом тёмный паркет. Минуты казались часами, непозволительно долгими, и едва удавалось не стучать по полу стопой, отбивая марш во имя безысходности.       Но вот скрипнула дверь, знаменуя появление его персонального дьявола.       — Работы невпроворот, — легко бросил Дотторе, подходя к Куникудзуши близко. Лишь тогда учительница начала вызубренную речь, которую юноша никак не мог различить. Кровь стучала в ушах так громко, что слова едва вырывались из потока религиозной болтовни. Что-то о плодородии, что-то о непорочности, что-то о служении. Да-да, а то они же успели позабыть, зачем приходится стоять друг перед другом.       — Ваш союз будет благословлён Господом. Да дарует он вам чудо новой жизни, — чопорно произнесла строгая бета, сложив ладони в молитвенном жесте.       «Да будет так», — хором заученно согласились двое обречённых друг на друга.       Мужчина откинул вуаль с его лица быстрым движением руки, и, казалось, заглянул прямиком в душу своими пронзительными алыми глазами. Не прерывая зрительного контакта, он взял Куникудзуши за руку и коснулся сухими губами мягкой кожи ладони, подтверждая своё право обладания. Омега сжал зубы и задержал дыхание, но не вырвал руку, даже когда почувствовал лёгкую усмешку явно задержавшегося Дотторе.       Спустя пару секунд он отстранился и выпрямился.       — А теперь позвольте нам удалиться.       Больше Дотторе ничего не говорил. Заместо этого он крепко сжал ладонь Куникудзуши, уводя вглубь своего мрачного логова, оставляя позади сопровождающих из Дома.

***

      Уже наверху перед юношей распахнули дверь спальни. Во рту резко стало кисло. Многие одинокие альфы, судя по слухам, предпочитали спать со своими слугами в одной постели каждодневно, и это не порицалось, объясняясь более высокой вероятностью зачатия. Был ли его командор таким любителем невольных рабов, безраздельно принадлежащих ему больше года? Что Куникудзуши заставят делать за этими стенами?       — Садись.       Дотторе кивнул в сторону кровати, запирая дверь на ключ. Юноша похолодел и попятился, не спеша исполнять указание.       — Страшно, пташка? — Почти насмешливо произнёс мужчина, снова сверля взглядом Куникудзуши, больше похожего на перепуганного кота, чем на праведного слугу. Вдобавок омега нахмурился, не одобряя ни подтруниваний над собой, ни глупого и неуместного прозвища.       — Разве Вам самому бы понравилось оказаться на моём месте? — Осмелев, шипит он в ответ, но отшатывается, стоит Дотторе сделать шаг к нему.       Альфа не был зол — не было удушающего ощущения паники от феромонов более сильной особи. Но его алые глаза недобро блестели в полумраке, несмотря на лёгкий изгиб губ в улыбке.       — Но я не на твоём месте, куколка. Разве должен я думать о ком-то уязвимом, когда сам имею доступ ко всем благам?       Вопрос был резонным. Стремился бы Куникудзуши помогать слабым, не будь он сам внизу пищевой цепочке? Хотелось ответить «да», но было ли это правдой?       Дотторе, впрочем, не нуждался в ответах.       — Ты знаешь истину. Никому нет дела до уязвимых, пока их не ставят на колени самих. Грустная правда, ты поймёшь её, когда подрастешь, — он тихо смеется. Делает ещё один шаг, и Куникудзуши спотыкается — почти падает на кровать, лишаясь напускной грации и уверенности. Он растерян, как маленький котёнок в лапах ворона.       Не отпускало чувство, будто его вот-вот съедят.       — И что же делать?.. — Голос Куникудзуши кажется ему чужим. Сиплый и не такой дерзкий, каким был три года назад, но всё ещё несломленный.       Мужчина напротив склоняет голову набок, будто задумываясь. Но, кажется, ответ был заготовлен задолго до вопроса.       — Очевидно, искать обходные пути, чтобы облегчить свою незавидную судьбу.       Он склоняется, провоцируя зрительный контакт вновь. Куникудзуши подчиняется, смотрит завороженно, чуть приоткрыв рот, увидев в чужих глазах удовлетворение и…       С силой ударяет Дотторе по щеке, зло хмурясь.       — Смело, но бессмысленно, — наигранно легко говорит мужчина, проведя ладонью по слегка покрасневшей щеке.       — Ты сломал мне жизнь и учишь меня жить эту пародию! — Почти выкрикивает Куникудзуши, и он бы сказал много чего ещё, но к его губам прижимают указательным палец, заставляя замолчать.       Первым порывом, конечно, было как следует укусить, но теперь альфа, нависнувший над ним коршуном, ощущался предупреждающе. Почти опасно.       — Кричи погромче, и вызовешь вопросы, на которые никому из нас не захочется отвечать, — елейно шепчет он, сощурившись. — Я знал, на что иду, связываясь с тобой ещё раз, и наивно полагал, что ты захочешь сотрудничать, чтобы получить помощь. Это было ошибочным мнением, пташка?       Куникудзуши настороженно замер. Он помнит их встречу? Его выбор в Доме Добродетели и Благочестия был намеренным?       — Зависит от того, что ты предложишь, — медленно и тихо проговаривает юноша, стоит чужой руке отстраниться от его губ. Он силой останавливает себя от того, чтобы раздражённо потереть ладонью рот, избавляясь от фантомных ощущений от чужой пахнущей резким синтетическим запахом руки. Совсем как на лабораторных по химии или в больнице.       — Разве у тебя есть, из чего выбирать?       Дотторе с интересом выгибает бровь, наблюдая, как его визави поджимает губы в уязвлении.       — Я не собираюсь спать с тобой чаще, чем того требует регламент.       — Тогда тебя явно порадует то, что меня секс с тобой не интересует вовсе.       Глаза Куникудзуши округляются.       — Тогда… что тебе нужно?       Он хочет отдать Куникудзуши кому-то другому? Раньше омег могли использовать как разменную монету в политических интригах, и идея пойти по рукам была даже хуже, чем остаться во власти у одного человека.       — Всего лишь обещание, что ты не только сохранишь мою тайну, но и поможешь мне в личных исследованиях. Не ты один здесь не имеешь доступа к тому, что тебе нужно, но мы можем помочь друг другу.       — Что я могу дать тебе? Ты командор, чёрт возьми, разве твои исследования не идут своим чередом?! — Куникудзуши был на грани истерики от абсурдности ситуации.       Мужчина пожал плечами.       — У меня есть личная работа, которая не одобряется здешним контингентом, пташка. Я исследую организм омег, к которым сейчас не так-то просто подобраться, даже если ты имеешь доступ к лабораториям. Поэтому я взял тебя, помня твой буйный и безрассудный нрав.       — Ты знал меня от силы пятнадцать минут.       — Поверь, этого уже было достаточно.       Ему нужно пару мгновений, чтобы прийти в себя. Вдохнуть. Выдохнуть. Наконец спросить:       — А что, если ты никак мне не поможешь? Могу ли я вообще тебе доверять?       Алые глаза блеснули дьявольски.       — Разве у тебя есть выбор?