Мой ангел хранитель

Прошёл ещё месяц. Октябрь вступил в свои права — за окнами шли дожди, ветер срывал с деревьев последние листья, а в квартире на седьмом этаже стало по-настоящему уютно. Сан научился включать обогреватель (с седьмой попытки, но всё же), заваривать чай (без сожжённых полотенец) и даже мыть посуду — правда, медленно, с огромной концентрацией, но Мун терпеливо ждал. Мун изменился. Не кардинально — он всё ещё грустил, всё ещё мог часами лежать на диване, уставившись в потолок. Но серые дни становились светлее. Словно кто-то понемногу добавлял красок в чёрно-белую картинку его жизни. Он снова начал ругаться. — Ты положил соль в чай! — заорал он однажды утром, выплёвывая напиток обратно в кружку. — Как можно быть таким долбаным... — Я перепутал банки! — оправдывался Сан, паря под потолком и пряча глаза. — Они одинаковые! — Соль и сахар — разные вещи! Даже ангел должен их различать! — Я ангел, а не дегустатор! У меня обоняние не работает! — Сними нимб и иди в школу на кулинарию! — Мун размахивал кружкой, рискуя облить себя кипятком. Сан обиженно надул губы, скрестил руки на груди и демонстративно отвернулся к окну. Но Мун заметил, как его плечи дрожат от смеха. Спорить с Саном было невозможно — он обижался так трогательно, что хотелось его обнять. И Мун иногда обнимал. Не специально — скорее, на автомате. Когда Сан сидел рядом на диване (уже совсем неплохо продавливая подушку — сантиметра на три, целое достижение), Мун мог не глядя положить руку ему на плечо. Или когда Сан помогал с домашкой (он был гением по истории, литературе и английскому — знал даже то, чего не было в учебниках), Мун благодарно трепал его по белым волосам. Сан каждый раз замирал от этих прикосновений. Он чувствовал пальцы Муна — холодные, чуть шершавые от вечной привычки грызть ногти, с мозолями от ручки (Мун много писал, когда не ленился). Чувствовал, как Мун иногда задерживает ладонь дольше, чем нужно, как будто проверяет — не исчезнет ли Сан, если убрать руку. — Ты как кот, — сказал как-то Мун, заметив, что Сан закрыл глаза от удовольствия. — Тебя погладили — ты мурчишь. — Я не мурчу, — возразил Сан, но покраснел — ярко, до корней волос. — Ангелы не мурчат. — Ты — исключение. Ты вообще странный ангел. Может, ты бракованный? — Я не бракованный! Я уникальный! — Уникально бесячий, — Мун усмехнулся, но руку не убрал. Сан не нашёлся с ответом и просто уткнулся лицом в плечо Муна. Ему не нужен был воздух — он всё равно не дышал по-человечески. Но носом он чувствовал запах Муна — дешёвый гель для душа «морская свежесть», чуть-чуть кофе (Мун пил его литрами, несмотря на все запреты Сана) и ещё что-то тёплое, своё, неуловимое — как запах дома. Так пахло детство, которого у Муна, кажется, почти не было. — Ты меня обнюхиваешь? — спросил Мун, но не отстранился. Наоборот, его голос стал тише, мягче. — Нет, — соврал Сан. — Врёшь. — Я ангел, я не вру. — Ты врёшь всё время. С первого дня, как появился. — Это дипломатическое умолчание, — пробормотал Сан в плечо Муна. — Дипломаты ещё те лжецы. — Не оскорбляй мою профессию. — У тебя профессия — мой ангел-хранитель. Ты должен меня защищать, а не нюхать. — Я защищаю! — Сан поднял голову, возмущённо сверкая зелёными глазами. — Я твоё психологическое здоровье защищаю. Обнюхивание — часть терапии. — Ты психотерапевт теперь? — Я много кто. Мун рассмеялся — тихо, грудью, и Сан почувствовал вибрацию. Ему захотелось слушать этот смех вечно. Низкий, чуть хрипловатый, редкий, как солнце в петербургскую зиму. — Ты дурак, — сказал Мун, отсмеявшись. — Знаю. — Но ты мой дурак. Сан замер. Сердце (или то, что его заменяло) пропустило удар. — Твой, — тихо подтвердил он. И они снова замолчали. Неловко, тепло, правильно. В школе дела у Муна шли средне. Он перестал прогуливать — Сан каждое утро вытаскивал его из кровати, стягивая одеяло. Иногда это была целая битва. Мун цеплялся за простыни, Сан тянул за край одеяла, и у кого было больше терпения — тот и побеждал. — Ты невыносим! — кричал Мун, когда Сан в очередной раз стаскивал с него одеяло и улетал с ним на другой конец комнаты. — Я забочусь о твоём образовании! — кричал Сан в ответ, паря под потолком с одеялом в обнимку. — Ты благодарить меня должен! — Я тебя прибью! — У тебя не получится! Мун вскакивал с кровати, пытался дотянуться до Сана — но тот был слишком высоко. Тогда Мун хватал подушку и запускал её в ангела. Подушка пролетала сквозь Сана (он в такие моменты специально становился бесплотным) и шлёпалась об стену. — Это нечестно! — возмущался Мун. — Ангелы не обязаны быть честными! — Это в Библии написано? — Это в моей личной инструкции по выживанию! Они смеялись. Каждое утро. Это стало ритуалом — их маленькой войной, без которой день был неполным. Учителя заметили перемены. Мун начал отвечать на уроках, иногда даже поднимал руку — сам, без подсказок Сана. По геометрии у него твёрдо стояла четвёрка (Сан всё равно помогал с доказательствами, сидя на соседней парте в невидимом режиме и нашёптывая подсказки, но Мун уже многое понимал сам). — Ты списываешь, — сказал как-то Мун после контрольной, которую написал на твёрдую пятёрку. — Я подсказываю, — поправил Сан. — Это разные вещи. — Ты делаешь за меня домашку. — Я помогаю тебе разобраться. Ты сам пишешь, я просто объясняю. Это называется «репетиторство». — Ты решаешь за меня. — Ты неблагодарный. — Знаю, — Мун улыбнулся, пряча улыбку в шарфе. — Но спасибо всё равно. Сан растерялся. Мун благодарил его — искренне, без сарказма. Это было так непривычно, что Сан не нашёлся с ответом и просто покраснел. — Ты краснеешь, — заметил Мун. — Тебе показалось. — Не показалось. Ты как помидор. — Зато ты как вампир — бледный и кусачий. — Я не кусаюсь! — А кто вчера царапнул меня, когда я одеяло стягивал? — Сан показал на предплечье, где красовалась тонкая белая царапина. — Ангелы могут царапаться! Я, между прочим, чувствую боль! — Ты заслужил, — буркнул Мун, но виновато отвёл глаза. Они шли домой по мокрым улицам. Дождь только что закончился, асфальт блестел в свете фонарей, воздух пах озоном и прелыми листьями. Сан парил рядом (никто не видел, но он всё равно старался не привлекать внимания), но иногда специально опускался на землю и шлёпал кроссовками по лужам. Он почти научился создавать брызги. — Ты меня забрызгал! — возмущался Мун, отряхивая джинсы. — Извини, я тренируюсь. — Тренируйся на своей небесной территории. — Моя небесная территория — ты. Мун запнулся на ровном месте. Посмотрел на Сана долгим, тяжёлым взглядом. — Что? — не понял Сан. — Ничего. — Мун отвернулся и пошёл быстрее. Но его уши снова покраснели. Сан заметил — и сделал мысленную пометку: «Я могу заставлять уши Муна краснеть. Это полезная информация». Однажды, в середине октября, Мун не пришёл в школу. Сан проснулся (в переносном смысле — он всё ещё не спал по-человечески, но научился «отключаться» на пару часов, просто чтобы не мельтешить перед глазами Муна) и обнаружил, что Мун лежит на кровати, свернувшись калачиком, и смотрит в стену. Плед сбился в комок, подушка валялась на полу. — Ты чего? — спросил Сан, садясь рядом. Кровать прогнулась — совсем чуть-чуть, но Мун почувствовал и дёрнулся. — Не хочу никуда идти, — тихо ответил Мун. — Опять? — Сан не давил, но в его голосе слышалось беспокойство. — Не «опять». Сегодня... сегодня особенный день. — Какой? Мун замолчал. Так надолго, что Сан уже испугался — а вдруг он уснул? Но глаза Муна были открыты. Алые, пустые, как у куклы. — Три года назад, — сказал Мун наконец голосом, в котором не было жизни. — В этот день отец ушёл. Сан не знал, что сказать. Он просто положил руку на плечо Муна и сжал — насколько мог. Пальцы стали почти плотными, почти настоящими. Мун вздрогнул, но не отстранился. — Мне было тринадцать, — продолжал Мун, глядя на стену невидящими глазами. — Он сказал, что устал. Что я слишком сложный ребёнок. Что мама его достала своими истериками. Собрал чемодан — я помню, он был синий, с оторванным колесиком — и ушёл. А я стоял в коридоре и смотрел. — Мне жаль, — тихо сказал Сан. Это было так мало. Так нелепо. Но других слов у него не было. — Я не плакал, — Мун усмехнулся — горько, безрадостно. — Даже когда дверь закрылась. Даже когда мама ушла в свою комнату и включила музыку на всю громкость, чтобы я не слышал, как она плачет. Я подумал: «Ну и пошёл ты». Знаешь, что самое смешное? Я правда так думал. Думал, что мне всё равно. — Но это было не так. — Нет, — выдохнул Мун. — Внутри... внутри что-то сломалось. Как будто пружина лопнула. С тех пор я не могу доверять людям. Думаю, что все уйдут. Рано или поздно. Рано или поздно все сбегают. — Я не уйду, — сказал Сан. Твёрдо, как клятву. — Ты ангел. У тебя нет выбора. Тебя приставили ко мне. Это работа. — Даже если бы был выбор — я не ушёл бы, — сказал Сан. Он взял ладонь Муна в свои — холодные полупрозрачные пальцы обхватили бледную кисть. — Мун, посмотри на меня. Мун нехотя повернул голову. В его глазах стояла такая боль, что Сана самого защемило внутри. Ему захотелось выкинуть эту боль, стереть, раздавить — как ненужную вещь. — Ты правда так думаешь? — спросил Мун. Шёпотом, как ребёнок, который боится поверить в чудо. — Правда, — твёрдо сказал Сан. — Я не уйду. Даже если ты меня прогонишь. Даже если небесная канцелярия прикажет. Даже если меня разжалуют из ангелов и отправят в чистилище перебирать спички. Я останусь. — Ты глупый, — прошептал Мун. Его губы дрожали. — Наверное. — Я люблю... — Мун запнулся, замолчал, отвернулся к стене. — Ничего. Забудь. Сан не стал спрашивать. Но его ангельское сердце забилось так сильно, что он испугался — а вдруг Мун услышит этот стук? Он чувствовал, как что-то важное повисло в воздухе — невысказанное, хрупкое, как мыльный пузырь. Они лежали на кровати до полудня. Мун не двигался, но его дыхание стало ровнее. Сан не убирал руку с его плеча. Иногда он поглаживал большим пальцем ткань худи — просто чтобы дать Муну знать, что он здесь. Рядом. Не ушёл. — Санрайз, — позвал Мун через час. — Да? — Ты можешь... ну, обнять меня? По-настоящему? Как человек? Сан замер. Он никогда не обнимал по-настоящему. Максимум — держал за руку или клал ладонь на плечо. Объятие требовало концентрации, веса, тепла. Всего того, чего у ангела не было. Но он попробовал. Он лёг рядом — лицом к лицу. Протянул руки, обхватил плечи Муна. Прижал к себе. Сначала ничего не произошло — Сан чувствовал, что его руки проходят сквозь. Но он закрыл глаза, представил, что у него есть тело. Плотное, тёплое, настоящее. Представил, что его сердце бьётся. Что он дышит. Что он живой. — О, — выдохнул Мун. — Я чувствую. — Что? — спросил Сан шёпотом, боясь спугнуть. — Давление. Тепло. Не много, но... ты здесь. По-настоящему здесь. Сан сжал объятия сильнее. Его плечо — то самое, в которое уткнулся лицом Мун — начало теплеть. Не как у человека, скорее, как у нагретого солнцем камня. Но это было. — Ты плачешь? — спросил Сан, почувствовав влажность на своей футболке. — Нет, — глухо ответил Мун. — Аллергия на дураков. — Я ангел, у меня нет аллергенов. — Заткнись. Сан замолчал. Просто держал Муна в объятиях — того, кто никогда не позволял себя обнимать. Кто отталкивал всех, кто пытался приблизиться. Кто строил стены из матов и грубости, чтобы никто не увидел, как ему больно. А сейчас он плакал в плечо ангела, и стены рушились. — Прости, — прошептал Мун через несколько минут. — Я не должен... — Ты должен, — перебил Сан. — Ты имеешь право плакать. И злиться. И бояться. И быть слабым. Это нормально. — Мне всегда говорили, что мужчины не плачут. — Те, кто это говорил, — идиоты. Мун фыркнул — сквозь слёзы, нелепо. — Ты говоришь плохие слова, — заметил он. — Ангелам нельзя ругаться. — Я не ругаюсь. Я констатирую факт. Идиоты — это медицинский термин. Мун поднял голову. Его лицо было мокрым, глаза красными, но в них снова появился свет. Тот самый, который Сан так полюбил. — Ты ужасный ангел, — сказал Мун. — Знаю. — Но ты мой ужасный ангел. Сердце Сана пропустило удар. Потом ещё один. Потом забилось так часто, что он испугался — а вдруг это аритмия? У ангелов бывает аритмия? — Твой, — подтвердил он. И они снова замолчали. Лежали в обнимку на кровати, смотрели в потолок, слушали, как за окном шумит дождь. И это было правильно. Самое правильное в мире. Вечером того же дня (Мун всё-таки встал, умылся, переоделся в чистое худи и даже съел суп, который Сан разогрел с третьей попытки) они сидели на подоконнике — Мун с кружкой чая, Сан рядом, свесив ноги наружу. Шёл дождь, капли стучали по карнизу, город внизу светился жёлтыми окнами. Каждое окно — чья-то жизнь. Чья-то боль, чья-то радость, чьи-то тайны. — Знаешь, — сказал Мун, глядя на мокрую улицу, — я думал, что после расставания с Монти умру. Буквально. Думал, сердце остановится, и всё. Захлебнусь своей собственной болью. — Почему не остановилось? — тихо спросил Сан. — Потому что ты появился, — просто ответил Мун. — Ты был таким назойливым, таким бесячим, таким... неправильным. Ты выкинул мои энергетики, сжёг полотенце, готовил отвратительную запеканку. Ты говорил, что я ленивый, матерился (хотя сам не матерился никогда), бесил меня постоянно. — И это тебя спасло? — удивился Сан. — Бесилово? — Бесилово — это эмоция. А эмоция — это жизнь. Мёртвые не бесятся. Пока я бесился на тебя, я знал, что жив, — Мун замолчал, отпил чай. — Наверное, это звучит глупо. — Не глупо, — тихо сказал Сан. — Я понимаю. — Правда? — Правда. Я сам умер. И знаешь, что самое страшное в смерти? — Что? — Не боль. Не то, что ты исчезаешь. А то, что мир продолжает жить без тебя. Люди смеются, пьют кофе, ходят на работу. А тебя нет. И никто не замечает. Мун посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом. — Я бы заметил, — сказал он. — Если бы тебя не стало. — Ты бы не узнал. Ты даже не знал, что я существую, пока я сам не появился. — Но сейчас знаю. И если ты исчезнешь... — Мун отвернулся к окну. — Не исчезай, ладно? — Не исчезну, — пообещал Сан. Мун отставил кружку. Повернулся к Сану. Их лица были очень близко — Сан видел каждую веснушку на носу Муна (он не знал, что у Муна есть веснушки, но они были, бледные, едва заметные на бледной коже). Видел его алые глаза — тёплые сейчас, без обычной колючки. Видел его губы — чуть приоткрытые, сухие. — Санрайз, — прошептал Мун. — Да? — голос Сана сел до шёпота. — Я люблю тебя. Не как друга. Не как ангела-хранителя. Не как брата. Я люблю тебя. Так, что внутри всё переворачивается. Так, что больно. Сан смотрел в эти алые глаза — красивые, глубокие, пугающие. Чувствовал, как мир вокруг сужается до размера этой комнаты, этого подоконника, этого мгновения. — Я... — начал он. Дверной звонок разорвал тишину. Мун вздрогнул, отпрянул, чуть не упал с подоконника. Сан едва успел подхватить его (получилось — пальцы сомкнулись на запястье, не давая Муну сорваться вниз). — Чёрт, — выдохнул Мун, спрыгивая с подоконника. — Чёрт, чёрт, чёрт. — Кто это может быть? — спросил Сан, делая себя невидимым. — Понятия не имею. Меня никто не навещает. Мун пошёл открывать. На пороге стояла женщина — невысокая, с тёмными волосами, собранными в небрежный пучок, в старом пуховике и с большими сумками. — Мунь, привет! — женщина улыбнулась — устало, но искренне — и обняла сына. — Я решила приехать пораньше. У тебя всё нормально? Ты бледный какой-то. — Всё нормально, мам, — Мун отстранился и пропустил её в квартиру. — Просто устал. Мама — Сан впервые видел её — оглядывала квартиру цепким хозяйским взглядом. Прошлась по комнатам, заглянула в холодильник, потрогала батареи. Обычные материнские ритуалы. — Ты вроде прибрался, — заметила она с ноткой удивления в голосе. — И в холодильнике еда есть. Яичница какая-то, суп в кастрюле... Ты научился готовить? — Да так, — Мун пожал плечами и бросил быстрый взгляд в сторону Сана, который завис в углу комнаты, стараясь не шуршать крыльями. — Друг помог. — У тебя появился друг? — мама удивилась ещё больше. — Ты никогда никого не приводил. Даже в школе ни с кем не дружил. — Ну, он... особенный, — Мун покраснел и почесал затылок. — Не обращай внимания. Сан почувствовал, как в груди разливается что-то тёплое и тягучее. Он — друг. Особенный друг. Это было больше, чем «ангел-хранитель». Намного больше. Мама переночевала и уехала утром. Перед уходом она долго обнимала Муна, гладила по голове и шептала: «Ты справишься, сынок. Я в тебя верю. Ты сильный, я знаю». Когда дверь закрылась, Мун выдохнул и прислонился к стене. — Тяжело, — сказал он. — Она хорошая, — заметил Сан, проявляясь. — Любящая. — Слишком хорошая. — Мун провёл рукой по лицу. — Она не знает, что я чуть не сдох от депрессии. Не знает про Монти. Не знает про тебя. — А ты расскажешь? — Когда-нибудь. — Мун устало улыбнулся. — Когда ты научишься есть за столом. Чтобы она не думала, что я разговариваю с воздухом. А пока... пока пусть думает, что у меня всё хорошо. Они сели на диван. Мун включил какой-то фильм — романтическую комедию, которую выбрал случайно, но почему-то не выключил. Сан придвинулся ближе — так, что их плечи почти соприкасались. — Санрайз, — сказал Мун в середине фильма. — М? — Вчера, на подоконнике... я хотел сказать что-то. Но мама пришла. — Я помню, — тихо сказал Сан, хотя на самом деле надеялся, что Мун забыл. Потому что он не был готов. Совсем не был готов. — Я люблю тебя, — сказал Мун, не глядя на Сана. — Не как парня. То есть... не знаю, как. Просто люблю. Ты нужен мне. Ты — единственное, ради чего я встаю по утрам. Ради чего улыбаюсь. В комнате стало тихо. Даже фильм будто приглушил звук — актёры двигали губами беззвучно, как рыбы в аквариуме. Сан смотрел на профиль Муна — на его острый подбородок, на длинные чёрные ресницы, на упрямо сжатые губы. Чувствовал, как внутри всё переворачивается — не больно, а как-то сладко-тяжело, как на американских горках. — Мундроп, — сказал он, и голос его дрожал. — Я... — Не надо, — перебил Мун. — Ты ангел. У тебя не может быть ко мне... таких чувств. Я знаю. Просто хотел сказать. Чтобы ты знал. Даже если не ответишь. — Но я... — Забудь. Серьёзно. — Мун наконец повернул голову. Его алые глаза блестели — не от слёз, от решимости. — Я сказал — и ладно. Не отвечай. Всё равно ты врёшь плохо. Сан закрыл рот. Посмотрел на свои руки — полупрозрачные, почти нереальные. Потом на Муна — живого, тёплого, настоящего. И понял. Он понял всё. Что чувствует. Что хочет. Чего боится. Но он не мог сказать. Не сейчас. Потому что если он скажет, то сделает Муна счастливым — или разрушит его окончательно. Ангелы не должны влюбляться в людей. Это правило. Наверное, где-то в небесной канцелярии есть пункт об этом в длинном списке «Что запрещено ангелам». — Ладно, — тихо сказал Сан. — Забудем. Но они не забыли. Оба. Вечером, когда Мун лёг спать, Сан сидел на полу у кровати, прислонившись к матрасу, и смотрел в темноту. Мун спал — или делал вид — ровно дыша, иногда вздрагивая во сне. — Я люблю тебя, — прошептал Сан, когда ему показалось, что Мун уснул по-настоящему. — Я тоже люблю тебя. С первой недели, наверное. Когда ты назвал меня глюком. Или когда впервые улыбнулся. Не знаю. Но ты прав — я ангел. А ангелы не могут. Он замолчал. А потом почувствовал — рука Муна свесилась с кровати и легла ему на плечо. Не сквозь. Именно на плечо. Пальцы были тёплыми, чуть влажными — Мун, наверное, нервничал. — Я не спал, — сонно сказал Мун. — И мне плевать, кто ты. Ангел, не ангел — какая разница? Ты — это ты. И я... я никуда тебя не отпущу. Даже если небесная канцелярия придёт за тобой с вилами. — У них не вилы, а мечи. Пылающие. — Ещё лучше. Я отобью тебя пылающим мечом. Сан улыбнулся в темноту. Никто никогда не хотел его отбивать. При жизни он был удобным, правильным, скучным. Никто не дрался за него. Никто не говорил «мне плевать, кто ты». — Ты глупый, — сказал Сан. — Знаю, — ответил Мун, уже проваливаясь в сон. — Но я твой глупый. И уснул. А Сан остался. Сидел на полу, под рукой Муна, который даже во сне тянулся к нему. И чувствовал, как внутри разливается то самое тепло — не ангельское, не человеческое. Просто их. Общее. — Остаюсь, — тихо сказал он. — Навсегда. За окном шёл дождь. В комнате было тепло. И никому из них не хотелось, чтобы эта ночь заканчивалась. Нимб Сана засветился чуть ярче — маленький золотой огонёк в темноте. Свет, который не давал погаснуть надежде