Мой ангел хранитель

Мундроп не пошел в школу и на следующий день. И на следующий. Сан сначала переживал — прогулы, успеваемость, учителя будут ругаться. Но потом заметил, что дома Мун понемногу оживает. В школе же он просто выключался — садился на последнюю парту, смотрел в одну точку и молчал. Дома хотя бы иногда улыбался. — Ты станешь второгодником, — сказал Сан, когда Мун в очередной раз натянул одеяло на голову вместо того, чтобы собираться. — И что? — глухо донеслось из-под одеяла. — Я был отличником. Мне больно смотреть на твое академическое безобразие. — Ты мертвый. Тебе ничего не больно. — Больно! Я чувствую физическую боль, когда вижу твои оценки по геометрии! Мун высунул нос из-под одеяла. — Ты не умеешь врать. — Это потому что я ангел. — Нет, потому что у тебя лицо красное, когда врешь. — Мун сел на кровати, взъерошил волосы. — Ладно. Уговорил. Пойду, но только чтобы ты заткнулся. Сан просиял. Буквально — его нимб засветился ярче. — Ты светишься, — заметил Мун, натягивая худи. — Это от радости. — Выключи. Ослепнуть можно. — Не умею. — Учись. Сан попытался — нимб потускнел, но не выключился полностью. Мун закатил глаза, но без обычной злости. Просто привычное раздражение, почти ласковое. В школе Мун держался молодцом. Он не огрызался, не спорил с учителями, даже сделал домашнюю работу по литературе (Сан продиктовал, Мун написал — почерк был ужасным, но хоть что-то). — Ты молодец, — сказал Сан на большой перемене, когда они сидели на подоконнике в конце коридора, подальше от всех. — Не надо меня хвалить, — буркнул Мун, уткнувшись в телефон. — Я не собачка. — А кто? — Я — Мундроп. Меня не хвалят. Это закон. — Глупый закон. — Зато мой. Сан хотел возразить, но в этот момент в коридор зашел Монти. Сан заметил его первым — высокий брюнет с голубыми глазами и вечной нахальной улыбкой. Он шел с Катей под руку, что-то весело рассказывал, смеялся. Мун поднял голову — и замер. Сан видел, как его лицо побелело. Как пальцы вцепились в телефон. Как алые глаза расширились, а потом сузились — от боли, от злости, от всего сразу. — Мун, — тихо сказал Сан, становясь видимым (только для Муна) и заслоняя обзор. — Не смотри на него. — Я и не смотрю, — хрипло ответил Мун, но его взгляд был прикован к Монти. — Смотри на меня. — Ты неинтересный. — Спасибо, конечно, но всё равно смотри на меня. Мун перевел взгляд на Сана. В его глазах стояли слезы — он не плакал, но они были там, на грани. — Он счастлив, — прошептал Мун. — Без меня. Он счастлив. — Это не твоя проблема, — твердо сказал Сан. — Его счастье — не твоя ответственность. Твое собственное — да. — А если у меня не получится быть счастливым? — Получится. Я помогу. Мун смотрел на него долго. Потом моргнул, смахнул непрошеную влагу и кивнул. — Ладно. — Он встал с подоконника. — Пойдем отсюда. — Куда? — В столовую. Я хочу булку с корицей. Сан улыбнулся и полетел следом. После школы Мун не пошел гулять. Не пошел в парк, не пошел в кафе — просто вернулся домой, скинул рюкзак и рухнул на диван. — Устал, — сказал он, закрывая глаза. — Ты сегодня молодец, — снова сказал Сан, садясь рядом. На этот раз диван прогнулся. Совсем чуть-чуть, но Мун почувствовал — и открыл один глаз. — Прогресс, — заметил он. — Тренируюсь. — Продолжай. Сан сосредоточился — и диван прогнулся еще на полсантиметра. — Лучше, — кивнул Мун. — Еще. — Не могу. Пока предел. — Ладно, завтра попробуем с кроватью. Сан покраснел. — Что? — не понял Мун. — Ничего. Просто... кровать — это интимное, что ли. — Ты ангел. У тебя не может быть ничего интимного. — Это предрассудки! Мун усмехнулся — впервые за день по-настоящему, с теплотой. — Ты забавный, — сказал он. — Для мертвого. — Ты уже говорил это. — Повторю, если захочу. Они лежали на диване — Мун на спине, глядя в потолок, Сан рядом, тоже на спине, но паря в паре сантиметров над поверхностью (садиться он научился, а вот лежать — еще нет). — Санрайз, — позвал Мун. — М? — А ты... ты скучаешь по жизни? Сан задумался. Вопрос застал его врасплох. — Иногда, — признался он. — По еде, например. Я обожал пиццу. А сейчас не могу есть — еда просто проходит сквозь. — Грустно. — Да. — Сан помолчал. — И по теплу. По ощущению, когда кто-то обнимает. Когда чувствуешь другого человека — его кожу, его дыхание. — А я? — тихо спросил Мун. — Ты чувствуешь меня? — Немного, — Сан повернул голову, посмотрел на профиль Муна. — Когда ты рядом, я чувствую тепло. Не кожей, а... не знаю... чем-то внутри. Как будто маленькое солнце светит. Мун медленно повернул голову. Их взгляды встретились. — Ты поэт, — сказал Мун. — Я ангел. Поэзия — часть дресс-кода. — То есть ты сейчас мне стихи читать начнешь? — Хочешь? — Не надо. Я не вывезу. Они рассмеялись — оба, одновременно, легко и свободно. Сан почувствовал, как внутри разливается что-то теплое и тягучее. Не любовь — рано для любви. Но что-то очень похожее. Вечером они снова тренировались. На этот раз — лежать. — Представь, что ты тяжелый, — говорил Мун, стоя рядом с кроватью. — Что твое тело притягивается к земле. Что ты не можешь взлететь, даже если захочешь. — Это сложно, — простонал Сан, паря над матрасом. — Я привык парить. — Отвыкай. Сан закрыл глаза. Сосредоточился. Представил, что он камень. Тяжелый, неподъемный камень, который тонет в воде, проваливается в землю. Он почувствовал, как его тело (бесплотное, прозрачное) начало опускаться. Медленно. Сантиметр за сантиметром. — Ниже, — подсказывал Мун. — Еще ниже. Сан коснулся кровати. Не провалился, не прошел сквозь — именно коснулся. Простыня была прохладной, чуть шершавой. — Я лежу, — выдохнул Сан. — Лежишь, — подтвердил Мун. — И кровать не провалилась. — Она прогнулась? — Чуть-чуть. На пару миллиметров. — Это успех. — Это победа, — поправил Мун. — Ты победил гравитацию. — Я ангел. Гравитация для меня — рекомендация. Мун фыркнул и сел на край кровати. Кровать прогнулась сильнее — у Муна был вес, настоящий, человеческий. — Теперь твоя очередь, — сказал Мун. — Сделай так, чтобы я тебя почувствовал. — В каком смысле? — В прямом. Ты лежишь на кровати — я должен чувствовать, что здесь есть кто-то еще. Кроме меня. Сан задумался. Потом закрыл глаза и представил, что его тело — не пустота, а плоть. Что он занимает место. Что его вес давит на матрас, прогибает его. — О, — сказал Мун через несколько секунд. — Я чувствую. — Что? — Не знаю. Как будто... давление. Слегка. С боку. — Это я. — Я понял, что это ты. Мун лег на спину рядом. Между ними было расстояние — сантиметров двадцать. Но Сан чувствовал тепло. И Мун, кажется, тоже. — Санрайз, — сказал Мун, глядя в потолок. — М? — А ты можешь... ну, не знаю... прикоснуться ко мне? По-настоящему? Не как сегодня утром, когда ты просто положил руку, а чтобы я чувствовал? Сан повернул голову. Мун смотрел прямо перед собой, но его уши снова покраснели. — Попробую, — сказал Сан. Он протянул руку. Медленно, осторожно. Сосредоточился на том, чтобы пальцы стали плотными, весомыми, настоящими. Он коснулся плеча Муна. Мун вздрогнул. — Холодно, — сказал он. — Прости. — Нет, не убирай. Просто... неожиданно. Сан оставил руку на плече Муна. Чувствовал ткань худи (мягкую, чуть потертую), чувствовал тепло, исходящее от тела, чувствовал, как Мун медленно расслабляется под его прикосновением. — Странно, — сказал Мун. — Ты холодный, но мне тепло. — Это ангельское, наверное. — Наверное. Они лежали так долго. Мун закрыл глаза. Сан смотрел на его ресницы — черные, длинные, чуть дрожащие. На его бледную кожу, на которой почти не было румянца. На его губы — бледные, чуть приоткрытые. — Санрайз, — прошептал Мун. — М? — Ты... ты не уйдешь? — Нет. — Обещаешь? — Обещаю. Мун вздохнул — и его дыхание стало ровным. Он уснул. Прямо так, с рукой Сана на плече. Сан не убирал руку. Он лежал рядом, чувствуя тепло спящего Муна, и думал о том, как странно устроена жизнь. И смерть. И всё, что между ними. Он — ангел. Он должен помогать людям. Но сейчас, глядя на спящего Муна, он понял, что сам нуждается в нем не меньше. Что этот мальчик с разбитым сердцем стал для него чем-то большим, чем просто подопечный. — Что со мной происходит? — прошептал Сан в темноту. — Я же ангел. Я не должен... Но он не закончил мысль. Потому что не знал, что именно он не должен. Наверное, ангелам не положено привязываться к людям. Наверное, ангелы должны быть беспристрастными, холодными, чистыми. Но Сан не был холодным. И не был чистым — он врал, он злился, он хотел ударить Монти, когда видел его с Катей. Он был слишком человеческим для ангела. И слишком ангельским для человека. — Кто я? — спросил он у потолка. Потолок не ответил. Только Мун рядом тихо дышал — ровно, спокойно, без кошмаров. — Наверное, я просто Сан, — сказал он сам себе. — Просто Сан, который умер, но не ушел. И который очень хочет, чтобы у этого черноволосого придурка всё было хорошо. Он улыбнулся. Убрал руку с плеча Муна (тот не проснулся, но нахмурился во сне — Сан поспешил вернуть руку обратно) и закрыл глаза. Спать он не мог — ангелам это не нужно. Но он научился делать вид. Ради Муна. Чтобы тот не чувствовал себя одиноким в темноте. — Спокойной ночи, Мундроп, — прошептал он. И в темноте комнаты его нимб засветился чуть ярче — маленький золотой огонек, который не давал погаснуть надежде. Утром Мун проснулся от того, что кто-то тряс его за плечо. — Вставай, соня, — услышал он голос Сана. — Ты проспишь школу. — Не пойду, — пробормотал Мун, зарываясь лицом в подушку. — Пойдешь. У тебя контрольная по литературе. — Отвали. — Не отвалю. — Сан схватил одеяло и... стянул его. Стянул! У него получилось! — Ты! — Мун подскочил, сверкая алыми глазами. — Ты меня заморозил! — Это для твоей же пользы. — Я убью тебя. — Ты не можешь меня убить, я уже мертв. — Я найду способ! Мун натянул одеяло обратно, но Сан снова его стянул. Они боролись несколько минут — Мун пытался укутаться, Сан — стянуть. В какой-то момент Мун не удержался и рассмеялся — громко, искренне, от души. Сан замер, глядя на него. — Что? — спросил Мун, вытирая выступившие от смеха слезы. — Ты смеешься, — тихо сказал Сан. — Я впервые слышу, как ты смеешься. — А что, запрещено? — Нет. Просто... красиво. Мун покраснел. Отвернулся, натянул одеяло до подбородка. — Заткнись, — буркнул он. — Иди завтрак готовь. — Слушаюсь, — Сан усмехнулся и полетел на кухню. Через пять минут Мун вышел из спальни. На нем была чистая футболка, волосы были расчесаны, а на лице — легкий, едва заметный румянец. — Ты причесался, — заметил Сан, переворачивая яичницу. — Ты тоже причешись, — огрызнулся Мун. — Твои волосы во все стороны торчат. — Это ангельский беспорядок. — Это просто беспорядок. Они сели за стол. Мун ел яичницу (уже третью по счету, Сан тренировался каждый день и становился всё лучше), Сан сидел напротив, подперев голову рукой. — Санрайз, — сказал Мун, жуя. — М? — Спасибо. — За что? — За завтрак. За то, что не ушел. За то, что... ну, за всё. Сан улыбнулся. — Пожалуйста, — сказал он. И в его голосе было столько тепла, что Мун снова покраснел и уткнулся в тарелку. За окном светило солнце. Сентябрь подходил к концу. А в маленькой квартире на седьмом этаже двое — живой и не совсем — учились быть счастливыми. По чуть-чуть. По миллиметру. Но учились.