Одуванчик из-под асфальта

Со смазанного очертания неба белыми комками падал снег. Стоило ему опуститься на брусчатку, как его тут же затаптывали пробегающие посыльные, повозки лошадей, бродячие собаки да уличные торговцы – словом, пока не перевалило за минус двадцать, жизнь в маленьком городе кипела вовсю. Я поджала пальцы на босых ногах, ленивым взглядом обведя суетливую толпу. Мне вдруг стало интересно, каково это, прожить всю жизнь в маленьком промышленном городке, где из перспектив карьерного роста было только пивоварение и работа на сталелитейном заводе, куда стеклась большая часть мужского населения. Каково это, проживать всю жизнь в одном чахлом доме, а может и комнате, где сменяется только пейзаж за окном и обед с каши на хлеб? Что ж, похоже мне предстояло это выяснить. Очнувшись морозным утром в переулке, босая и в одной только армейской громадной куртке, я едва не закричала на всю улицу. «Едва», потому что в то же мгновение меня настигла тревожность и осознание своего положение. В голове завертелись смазанные и перекошенные воспоминания, смешались с моими и надавили на мозг, грозясь разорвать голову изнутри, но охапка грязного морозного снега помогла чуть прийти в себя и вдохнуть полной грудью. О прошлой владелице тела, чьё место я, по-видимому, заняла, удалось узнать немного, но информация была ценная. Звали её Ханна, и была она, под стать положению в городе, забытом после окончания Второй Мировой, беспризорницей – бродила по улицам, обкрадывала старые, пришедшие в полную негодность дома , с точно такими же оборванцами баловалась раскуренной на пятерых сигаретой или разбавленным пивом, жгла мусор и нередко устраивала пожары, с особым энтузиазмом наблюдая за разгорающимся пламенем. Родители её, обязанные следить за ребёнком, давно упали на дно (как фигурально, так и буквально), живя в подвале-ночлежке, что предоставляла здешняя владелица Сьюзен. Дед и отец, участвовавшие в войне, работали как и все на заводе, а мать помогала в пабе, хотя большую часть времени тенью слонялась где-то в дальних углах и непонятно чем занималась. Вот и получилось, что за ребёнком, то есть мной, приглядывать было некому. Естественно, о хорошей сытой жизни, беззаботном детстве и дальнейшем образовании и речи быть не могло, поэтому следом за тревожностью на меня накатила апатия и жалость к самой себе. Впрочем, морозный воздух вскоре заставил меня вернуться обратно в паб. Здесь было на порядок теплее и чище. Догорали последние дрова в камине, где-то за дальним столиком худая бледная женщина медленно водила тряпкой по полу, а за прилавком крутилась массивная женская туша, которую я заприметила ещё на входе. - Вернулась, паразитка? – С удивительной быстротой трактирщица оказалась около меня и отвесила смачный широкий подзатыльник. – Опять пришла пиво воровать? - Н-нет. – Процедила я сквозь стиснутые зубы, хотя на языке крутилось нецензурное словечко. – Работать пришла. - С чего это? – Женщина прищурилась, как коршун, глядя на меня с упёртыми в бока руками. - Так это, жрать хочу. Кажется такой ответ, подстать здешней Ханне, удовлетворил Сьюзен, и она повела меня на кухню. Пока я, скрючившись над тазом, драила в холодной воде покрытые алкогольными пятнами кружки, хозяйка не переставала причитать о моём ужасном поведении и безалаберности. Что примечательно, на её достаточно громкий голос потенциальная мать в дальнем углу никак не отреагировала, продолжая бездумно натирать один и тот же участок пола. -…ты вот подумай, кто тебя такую непутёвую и неразумную замуж-то возьмёт. – Продолжила причитать женщина, хлопоча над исходящим паром котлом. – Будешь как мать твоя, шататься незнамо где и…чёрт тебя дери, Маргарет! Ты опять застыла?! Девушка вздрогнула, подняла мутные, по-своему рыбные глаза на кухарку, и медленно перебралась с ведром в другой угол. Сьюзен пренебрежительно фыркнула, вновь повернулась ко мне. - А ты давай, сильнее три! Как закончишь, пойдёшь бельё с улицы снимешь. Захотелось закатить глаза и по-детски рассерженно вздохнуть, но я прикусила язык, продолжая драить кружки. Мне из школьной истории хорошо было известно, как тяжело приходилось детям в двадцатом веке, особенно во время войны, так что мне нынешней значительно повезло оказаться в тёплом сытном месте, и грех было жаловаться на потрескавшиеся ладони. Хоть на завод не отправили, и на том спасибо. После жаркой влажной кухни выйти на мороз было еще неприятнее. Морщась от покалывающих щёк, я бухнула широкую корзину на землю и встала на цыпочки. Не знаю, какой прок был вешать мокрые вещи сушиться зимой, ибо все они окоченели и ложились в корзину с хрустом треснувшей корочки льда. Кое-как сняв их с верёвки, я потащила отяжелевшую корзину внутрь, но едва успела поставить её на пол, как мне тут же вручили потрёпанную метлу. Нет, пожалуй вертящееся на языке слово один раз произнести всё же можно. Свободные полчаса мне удалось выкроить только вечером, когда большинство предприятий уже закрылось и в пабы потекли усталые рабочие. Зал заполнился грязными, пропахшими пылью и алкоголем телами, и среди однообразных серых курток мне удалось различить оставшихся родственников – отец, высокий бородатый мужчина с хмурым прищуром, заглатывал в себя уже третью по счёту кружку пива, а дед, однорукий, но не менее крепкий, раскошелился на бурбон и простой недурный ужин. От вида еды живот жалобно заурчал. - Чего расселась? – Видимо решив пользоваться моей покладистостью пока возможно, трактирщица вручила мне две исходящие пеной кружки. – Вон, Бэйнам отнеси, пока они опять по столу хлопать не начали. Давай, давай, потом может и отсыплю чего. Усталый и полный упрёка взгляд женщина с лёгкостью проигнорировала, так что мне не оставалось ничего, кроме как лавировать между шумом и алкоголем, в попытках пробраться к не менее тихому столику. Правда, по возвращению меня все же ждал суп. Недосоленный и всего лишь с четырьмя кусочками картошки, но горячий суп. Голоса и пьянка не стихали до самой полуночи, лишь после наступления которой изрядно пьяные и развесёлые мужики всё же двинулись к выходу, оставив после себя тарелки с объедками и табачный дым, осевший под потолком плотной копотью. Отец с матерью почти сразу же скрылись под полом, а вот дед остался у стойки, шатаясь и покуривая тлеющую сигарету. - Начальник, собака ср-р-раная, опять разорался. – Говорил он с раздражением, заплетаясь помутившимся от алкоголя языком. – Опять ему то шес-шестерни не так выглядят, то я слышал он партию иголок отослал. - Иголок? Чем же они ему не понравились? - Да хр-р-рен его знает, мудака этого. На кой хер он вообще решил их производить, если при его отце мы только запчасти и стругали, я не в курсе, но в деле вообще не разбирается. От Джека слышал, этот идиот иголку с-стам-еской разрубил и начал орать, что она слишком хрупкая. Вот кстати, прихватил пару бракованных. – На стойку посыпались слегка кривоватые блестящие иглы, старик усмехнулся. – Ну, сойдёт за месячную плату? - Ишь чего, размечтался. – Сьюзен сгребла иголки в карман и вернулась к замачиванию посуды. – Я итак вашу одежду стираю, постыдился бы хоть. - Ага, стыжусь, стыжусь. – Дед бросил взгляд на меня, снующую с горой посуды туда-сюда, и кажется только сейчас обратил внимание. – Ну что, Ханна, как куртка тебе? - Нормально. – Ответила я, ставя жирные тарелки на стол и вытирая об неё руки. – Грела бы ещё получше. - Это тебе не меховая. – Старик усмехнулся, затушил сигарету об стойку и получил затрещину по уху, но кажется в пьяном состоянии он этого даже не почувствовал. – Кто знает, может накоплю тебе к сов-совершенно-летию, хотя ты к тому времени и сама работать начнёшь. Эх, была бы ты способная…. - Норман, заканчивай свои бредни. – Вдруг резко перебила Сьюзен, опалив его строгим взглядом. – Нечего ей голову забивать. А ты, кстати, уши не грей, иди давай спи. Завтра ещё мне поможешь, если позавтракать хочешь. От упоминания еды живот кольнуло, и не желая испытывать переменчивое настроение хозяйки, я подняла ведущий в подвал люк и спустилась по лестнице, краем уха услышав, что разговор продолжился. В подвале было темно, сыро, и воняло потом. Шаря руками в темноте, я прошла мимо матраса, на котором вовсю храпел родитель, и отыскала свою лежанку, стоящую в углу. Скрючившись в горе тряпок и накрывшись курткой, попыталась заснуть, но с непривычки темнота и громкий храп отбили весь сон напрочь, несмотря на усталость в ногах. Поворочавшись ещё немного, я села, прислонившись спиной к обшарпанной стене, полезла в карман. Пожалуй, ещё один интересный факт о Ханне – сколько бы спичек она не жгла и сколько бы их у неё не отбирали, в кармане среди щепок всегда находилась одна целая, с фосфорной головкой. Жаль, бестёрочные еще не изобрели. Пару взмахов, скрип, и вот в темноте заплясал огонёк. Он двигал своими эластичными боками, вспыхивал и потрескивал как живой зверёк, и что-то такое было в его тёплом свете, что забылись и ломота в коленях, и холод, и темнота, и как будто весь мир. Остались только я и он. Но, стоило моргнуть, как спичка потухла, оставив копоть и уголёк на пальцах, который скрылся в кармане, поближе к остальным. Пожалуй, пора было и мне затухнуть.