Ценность вещей

***

       Прохладный утренний ветер проносится по коже Теодоры, напоминая прикосновения самой войны, и Эйвери прикрывает глаза, пытаясь понять, разобраться — она дрожит от холода или от своей близости к смерти? От разговора с человеком, потерявшим самое близкое, что у него было, и от последующего отчаяния или всё же от мокрой травы, задевающей её ноги? «Мне плохо», — проносится в закружившейся голове, и Теодора уже хочет открыть глаза, взглянуть на голубое небо и убедить себя, что жить всё ещё можно — она же Теодора Эйвери, разве положено ей сдаться так рано? До тошноты нежеланный голос заставляет распахнуть ресницы куда быстрее — замереть на целую вечность, разглядывая человека, который сейчас стоял перед ней, и, вцепившись пальцами в ткань, словно оная была последней надеждой спастись, сглотить комок липкого страха, пробежавшего по всему телу с головы до ног. — А я смотрю, Вы ранняя пташка, — мужчина чуть склоняет голову набок. В каждом движении сквозят уверенность, насмешка. — Герр Нойман… — разлепив губы, шепчет Теодора, не понимая, как не услышала приближающиеся шаги. Нахмурив брови, она мысленно запрещает себе уходить в свои мысли столь глубоко — слишком опасно в этом городе, в этой обстановке. — Доброе утро? — забавная попытка наладить контакт с немцем, Теодора, но смелая. Он, хмыкнув, оглядывает Эйвери, и в этом взгляде столько высокомерия, жестокости и всё той же насмешливости, что Теодора хочет, поддавшись страху, отвести собственный взор. Хочет, но не может, потому что эта сталь в чужих глазах действует подобно магниту: он не позволяет отвести от себя взгляд. Теодоре страшно, и это нормально — бояться Альберта Нойманна, ведь этот человек не внушает доверия. Совсем. Он пугает. Нет-нет. Не так — он запугивает. И безусловно гордится этим. Человек, чьи руки по локти — нет, даже по плечи, — в чужой крови, но эта кровь — его трофей. Вся эта огромная и страшная война лишь способ развлечься. Все эти запуганные и отчаявшиеся люди — средства. Теодора сжимает пальцы на платье сильнее, понимая, что она тоже средство. Повеселиться, запугать, сломать. — Что Вы тут делаете? — она старается, чтобы её голос не дрожал — Эйвери не из тех, кто показывает свои слабости. Да и с этим человеком это делать бессмысленно — не поможет. Белёсые брови демонстративно чуть приподнимаются в удивлении, и мужчина делает шаг вперёд. Теодора инстинктивно отступает назад. Альберт, чуть улыбнувшись и прищурившись, снова делает спокойный шаг. Теодора осторожно пятится. Для немца, привыкшего играть человеческими судьбами, это только забава — кошки-мышки, где роли обозначены чересчур ясно. У Теодоры же, кажется, разрывается от страха сердце. Особенно, когда пути отступления кончаются — её спина упирается в ствол дерева. Сердце колотится слишком быстро, громко, и Теодора думает, что стук её сердца слышен даже Нойманну, чьи губы растянулись в ухмылке, не сулящей ничего хорошего. Это дерево — эшафот. Этот мужчина — палач. — Вы позволяете себе расхаживать на нашей территории без разрешения, — голос тихий, но несущий опасность. — И ещё находите наглость спрашивать, что я здесь делаю. Какая глупая самоуверенность, мисс журналистка, — ленивым движением Альберт упирается рукой на ствол дерева, прямо над её головой, а затем, ещё более вальяжно, будто бы он — змей, приметивший добычу, наклоняется к её лицу. — Наивно было предполагать, что я не узнаю об этом — у нас повсюду уши. «Тот солдат, которого я разбудила», — понимает Теодора и сжимает зубы. Правильно говорят: не делай добра — не получишь зла. Да и о каком добре может идти речь… Помощь немецкому солдату действительно наивная глупость. «Если этот солдат не Фридрих Блумхаген», — мимолётно думает Теодора, но не позволяет губам растянуться в лёгкой улыбке при воспоминаниях о единственном, кажется, милом солдате германских войск — Альберт вряд ли оценит этот жест. — С чего Вы решили, — цедит Эйвери, опустив взгляд — уж слишком близки эти убийственные глаза, и продолжать смотреть в них слишком сложно. — Что я хочу от Вас это скрыть? И в планах не было. Обычная утренняя прогулка. Вряд ли от этого кто-то умер. «Пока нет, но совсем скоро можешь ты», — злится на саму себя Эйвери, понимая, что подобным тоном нельзя общаться с такими людьми, как Альберт Нойманн. «Ты самоубийца, Тео», — снова мысленно ругает себя девушка и осмеливается поднять взор, тут же вздрагивая от близости его лица. Невольно Теодора обращает внимания на цвет его глаз. Раньше ей казалось, что они серые. Сейчас, находясь в такой к нему близости, она понимает, что они светло-зелёные. Настолько светлые, что кажутся серыми. Словно выцвели. В этих глазах снова издевательская насмешка и… неужели это интерес? — Знали бы Вы, как мне хочется сейчас вырвать Ваш язык, — наконец произносит он — в этих словах истинное садистское удовольствие и — совсем чуть-чуть — скрытый гнев. — Может, стоит это сделать. Как думаете? Большая и сухая ладонь небольно, но неприятно сжимает её за щёки — Альберт вряд ли сейчас задумывается об осторожности и аккуратности. Скорее, напротив. Теодора сглатывает комок внутри горла. Ей страшно, ей по-настоящему страшно. Она не знает, что можно ожидать от этого деспота. Знает только то, что ничего хорошего. И это незнание, ожидание плохого убивают мучительнее, чем могла бы убить любая пуля. Больше смелой быть не хочется. Хочется в спокойствие, хочется домой. На глазах — пелена слёз, на губах — желание начать молиться. При том, что в Бога Эйвери никогда не верила. — Что же вам, американцам, не сидится в своей Америке, — тянет Альберт, поворачивая её лицо то в одну сторону, то в другую — небрежно, словно куклу, а не человека. — Так бояться войны и так к ней стремиться. Ну что за глупость, — он усмехается и резко отпускает её лицо. — Оставались бы Вы дома, мисс журналистка, — он выпрямляется. — Эта война не для Вас. Теодора оскорблённо потирает свои щеки — те ноют. Она открывает рот и, уже начав говорить, понимает, что инстинкт самосохранения у неё отсутствует. Вместо него, видно, осталось только сумасшествие. — Вам ли рассуждать о подобном, герр Нойманн? Сколько солдат в Ваших рядах боятся войны, быть жестокими, убивать? Но при этом их заставляют здесь быть, — ей вспоминается милый Фридрих, и она, забывшись, почти нападает на Альберта. — Вам ли рассуждать, скажите?! — хмурится, кричит. Будто спорит с равным ей человеком. Осекается, когда Нойманн начинает говорить. Вспоминает, кто она и кто он. — В том и дело, Теодора Эйвери, — он впервые называет её по имени — почти мурчаще, почти ласково. И до отвратности угрожающе. — Их заставили. А Вы здесь, как это ни глупо и странно, по собственной воле. Да и… солдаты, которые боятся войны, вовсе не солдаты — так, ещё несформировавшийся мусор. Теодоре приходится запихнуть возмущение внутрь. — Они ещё не выштрудованы, как следует, но поверьте, мисс, всё впереди. И не думайте, что Вашего, — он ухмыляется, делает небольшую паузу. — Фридриха обойдёт эта участь. Каким бы сейчас ангелочком он ни казался, он поломается под гнётом жестокости, как бывает со всеми. Вопрос только в том, как повлияет на него эта «поломка», — он неожиданно галантно подаёт ей руку, и Теодора не смеет отказаться — закусив губу, подхватывает его под локоть. «Мерзость». Если отбросить контекст, они — просто пара гуляющих утром по полю. Может быть, брат и сестра, решившие набрать матери с утра букет цветов и порадовать её, ведь что есть на Свете приятнее, нежели улыбка любимой матушки? Или… может быть, они возлюбленные, желающие провести как можно больше вместе времени? Беззаботные, весёлые, легкомысленные. Идущие бок о бок и болтающие о сущей ерунде вроде псевдофилософии. Словно нет войны, нет крови, нет боли. Словно всё просто и легко — так, как хотелось бы, но так, как в жизни не бывает. Увы. Теодора ощущает себя пленницей. Его рука — темница. Его взгляд — цепи. И из этого плена не выбраться, пока пленивший сам того не позволит. А он, разумеется, не позволит. — Идёмте, Эйвери, гауптман совсем скоро проснётся. Мы ещё, — он слегка поворачивается к ней, улыбаясь лишь одним уголком губ. — Вернёмся к нашему разговору. От последнего предложения живот Теодоры скручивается в тревоге. Возвращаться не хочется. Совсем. Однако она только обманчиво спокойно кивает. — Хорошо, герр Нойман. Хорошо. Плохо.

***

       — Что-то случилось? — он бросает один короткий взгляд на раненную Гауптманом руку. Прекрасно понимает, что именно случилось. Ждёт её ответа. Теодора на секунду сжимает запястье, а затем выдыхает и стойко, упрямо лжёт «Всё в полном порядке, герр Нойманн». Как бы ни хотелось оскорбить Гауптмана — нельзя. Таковы правила игры Нойманна, и один Дьявол знает, что будет, если отступиться. В глазах обер-лейтенанта снисходительная похвала — он рад, что девушка поняла, как ей нужно себя вести. Ещё более рад от метающих ножи глаз — понять она поняла, но это не значит, что потушила пламя внутри себя. Альберту нравились подобные люди. Но ещё больше нравилось их ломать. Нет ничего слаще, чем когда-то упорный человек, сдавшийся именно из-за тебя. В такие моменты Альберт Нойманн и сам напоминал Дьявола — искушающего, опасного, подталкивающего. Он рассматривает её лицо без стеснения и каких-либо очевидных эмоций. Она — не отводит взгляд. Это напоминает борьбу, дуэль. Вместо клинков — глаза. Вместо угроз и предупреждений — тяжёлая тишина, наполненная страхом девушки и наслаждением мужчины. Кто победит? Кто проиграет? Столкновение оканчивается без победителей и проигравших — к ним выходит Джон. Теодора, неловко моргнув, отворачивается. Ей кажется, что в глазах Нойманна мелькает разочарование. Она списывает это на свою бурную фантазию. Доктор Робертс оглашает свой приговор, и Теодора видит, как недоволен Альберт — это не входило в его планы. Он — человек столь педантичный, как и многие из немцев, — ненавидит, когда планы меняются в последний момент. Теодора еле слышно хмыкает, ощущая злорадство от того, что, возможно, эта смерть гауптмана хоть как-то заставила испытать Нойманна негативные эмоции. Мысленно она даже показывает ему язык, но, когда он неожиданно смотрит на неё с таким выражением лица, словно умеет читать мысли, Теодора хочет закрыть лицо ладонями — на ум приходят его утренние слова «Знали бы Вы, как мне хочется сейчас вырвать Ваш язык». Злорадствовать больше не хочется. Когда обер-лейтенант отходит в спальню гауптмана, Теодора пытается расслабиться, болтая с Джоном. Но расслабиться не получается — несмотря на то, что они разделены с Нойманном стенами комнат, его тяжёлое присутствие ощущается повсюду. Он подобен войне — даже, если кажется, что она тебя не касается, не затронет тебя… поверь, затронет. Война безжалостна и беспринципна. Альберт Нойманн ровно такой же. — Теодора, Вам помочь с запястьем? — Джон кивает на её руку. Она хочет отказаться, но царапины, оставленные той толстой и мерзкой рукой, немного ноют, и Теодора соглашается. Джон смотрит одобрительно, в его взгляде читается «наконец-то Вы решили не спорить». Теодора позволяет себе улыбнуться, но словно говорит этой улыбкой «не расслабляйтесь, доктор Робертс, у меня просто нет выбора». Когда Альберт выходит, он коротко оглядывает их, а затем, привычно сцепив руки за спиной, выходит из дома, призывая их выйти с ним. Теодоре кажется, что его действия переполнены недовольством. Но относится ли это только к гауптману? Или есть другие причины? Спрашивать вслух Теодора не решается. — Больше здесь Вам делать нечего. Я отвезу Вас обратно в Химворде. Ах да, — он поворачивается к ним, раскрывая свою ладонь. — Я кое-что нашёл в спальне герра Гауптмана. Глаза Теодоры расширяются. Её кольцо. Последняя связывающая с семьёй нить. То, что нельзя было терять… Но она умудрилась всё равно. — Как думаете, как оно попало туда? — привычно усмехаясь, Нойманн держит кольцо двумя пальцами, рассматривает его, словно ему действительно любопытно. Теодора уже не очень думает о своей безопасности — впервые за долгое время эмоции настолько сильно застилают её разум. Она необдуманно дёргается в сторону Альберта, пытаясь забрать своё, чёрт возьми, кольцо. — Отдайте! — краем глаза замечает, как Джон дёргается, видимо, желая её остановить. Но даже если попытается, у него не выйдет. Герр Нойманн издевательски улыбается и, приподняв руку ещё выше, отводит её слегка назад, затем отрицательно покачивает головой. — Ценными вещами не стоит разбрасываться, мисс журналистка, — он неспешно убирает кольцо в карман своих брюк. — Это будет Вам уроком. Надеюсь. Слёзы злости, обиды, боли застилают глаза Теодоры. Она стоит, как вкопанная, не желая верить, что это действительно случилось. Не контролируя своих слов, тихо, но чётко произносит: — Сволочь. Глаза доктора Робертса будто становятся ещё более тёмными, чем есть на самом деле. Что это? Паника? Страх? Он, встав так, словно готовится к прыжку, смотрит на Теодору как на сумасшедшую. Впрочем, именно такой себя она и ощущает. Недавно подошедший Фридрих зажмуривается в испуге на краткий миг, но готовится бежать защищать Эйвери — даже ценой своей жизни. И он, и Джон взглядами умоляют Теодору извиниться, пока не поздно, но она только сверлит твёрдым взглядом Альберта и молчит. Ладонь Нойманна опасно лежит на кобуре, прикреплённой к широкому ремню его брюк, когда он приближается к ней почти вплотную, чуть наклоняется. Разница в росте у них небольшая, но сейчас почему-то кажется огромной — Теодора чувствует себя очень-очень маленькой. — Следите за своим языком, Теодора Эйвери, — он произносит ей это на ухо. Шёпот кажется змеиным шипением, слова — смертельным ядом. — Он уже изрядно потрепал мне нервы, и Вам не стоит испытывать моё терпение. Ясно? Ожидающая как минимум удара Теодора стискивает зубы. — Ясно. — Вот и славно, — он, как ни в чём не бывало, отходит от неё. — А потерянные вещи всегда можно вернуть при правильном подходе. Помните об этом.

***

       — Мы вернёмся в Химворде своим путём, — заявляет Теодора Альберту почти сразу после того, как шоу, устроенное им в деревне, заканчивается, и он, с улыбкой победителя, возвращается к их машине. За ним плетётся Фридрих с покрасневшей щекой, и уже от одного взгляда на эту картину Теодоре хочется броситься на Альберта и растерзать его — столько ненависти к человеку она ещё никогда не питала. — С Вами мы не поедем. Фридрих делает шаг в их сторону. — И-и-и… я с н-ними, — он сжимает руки в кулаки. «Смелый, милый Фридрих», — проносится в голове Эйвери, но всё, что она себе сейчас позволяет, это кинуть на него взор, наполненный грустной лаской и поддержкой. Знает, что при большем, их могут понять неправильно, а она уже достаточно совершила ошибок в сторону Нойманна. Любая последующая может стать последней. Альберт смотрит на их троицу, улыбается так, как умеет только он — ядовито, снисходительно. — Мне же проще, господа, — он оглядывает Теодору и степенно кивает. — И дама. Он садится в автомобиль, но почему-то медлит с закрытием дверцы. «Что он снова задумал?» — Теодора не скрывает своей боязни. Альберт Нойманн породил в ней такую паранойю, о которой она в себе даже не подозревала. Что он сделает в следующую секунду? Выстрелит в кого-то из них? Попрощается? Рассмеётся, может? Что?! Это ожидание напрягало. Теодора переглядывается с Джоном и Фридрихом, непонимающим также: чего ещё от них он хочет. Неужели всей этой вылитой на них и жителей деревни желчи ему мало? — Теодора Эйвери. Сердце девушки падает куда-то вниз. Весь мир затихает, замирает, но она поворачивается к Альберту с вопросом в глазах. — Да? — Если бы вещь мне действительно была столь дорога, я бы подумал прежде, чем отпускать человека, забравшего эту вещицу, — он похлопывает по карману, в который — Теодора запомнила это, — он убрал её кольцо. — Ведь тогда уже вряд ли получится вернуть. Подумайте. Джон хватает её за запястье. — Какой «подумайте», Теодора… — шепчет, глядя в её глаза. — Тут и думать нечего. Это — безумие. Я уверен, что это чёртово колечко не стоит того, чтобы ехать куда-либо с этим монстром, — впервые Джон кажется таким несобранным. Слёзы, льющиеся по щекам девушки, говорят — нет, кричат — об обратном, и доктор Робертс, ослабив хватку, качает головой: «Не совершайте ошибку, Теодора». Ей приходится мягко освободить свою руку. Одними губами произносит: — Простите. Оба простите, — она переводит взгляд на Фридриха — кажется, тот и сам чуть ли не плачет. Кому, как не ему знать, на что способен Альберт Нойманн — и если он намекает Теодоре ехать с ним, то явно не по доброте душевной. Ни добра, ни души у этого человека нет. — Д-д… — Фридриху действительно хочется разрыдаться. О, как он ненавидит своё заикание. — Д-дора, — он делает усилие над собой. — Ост… Останьтесь с нами. У-умоляю. — Я хочу… Правда, хочу. Но я не могу. Она в последний раз, будто прощаясь, окидывает их печальным взором, совсем не зная, встретит ли их снова. Но это кольцо… она просто обязана его вернуть. Даже если придётся умереть ради этого. Если больше не удастся увидеться с родными, то пусть хотя бы кольцо, подаренное братом, будет рядом. — Простите, — снова повторяет она. — И прощайте. За спиной раздаётся нетерпеливый, намекающий кашель, и Теодора, отвернувшись от доктора Робертса и Фридриха, медленно — ощущая себя так, словно идёт на казнь, подходит к автомобилю. — Я рад, что Вы поступили благоразумно. Ей хочется стереть эту довольную улыбку с его лица. Вместо этого — она садится в машину.

***

       — Зачем всё это? — наконец спрашивает Теодора Альберта, и в этом вопросе собрано всё отчаяние, которым девушка обладает. Ей не нужно ничего. Просто ответ на вопрос: ради чего. — Простите? — будто бы не понимает. Опять издевается, насмехается. «Урод». — Вы же могли просто отдать мне это кольцо, герр Нойманн. Просто отдать. Или выбросить. Или что-либо ещё. Зачем я здесь? — Мне было любопытно, на что могут пойти люди ради того, что дорого их сердцу. Порой люди слишком много чего утрируют, Вам не кажется? Лично я считаю чушью жертвовать собой ради какой-либо безделицы, — он вновь кладёт ладонь на тот карман. Ладони у него большие и довольно сухие. На пальцах, кажется, виднеются мелкие шрамы. — Я не удивлена, — Теодора цокает языком и отворачивается к окну — там тянутся вереницы полей и серое-серое небо. Ей очень страшно снова увидеть трупы, но она понимает: смерть повсюду, от неё не спрятаться, не скрыться. Особенно, когда рядом этот человек. — Знаете, я уверена, что у Вас и близкого никого никогда не было, — она хмурится, задумавшись. — Так что Вам, герр Нойманн, не понять, что ощущают люди, подобные мне. Обер-лейтенант лишь улыбается уголком губ. Но ответа не даёт. — Ещё — утром я сказал Вам, что мы ещё вернёмся к нашему разговору. А если я Вас отпущу, то разговор мы уже никогда не закончим. Будет досадно. Из Эйвери вырывается истерический смешок. — То есть, причина ещё и в том, что Вы просто хотели со мной поболтать? Серьёзно? — Когда не с кем поговорить, поверьте, пойдёшь и не на такие меры. Теодора смотрит на него — недоверчиво, но теперь почти подобно ему — с издёвкой. — Да ну, Вам — и не с кем поговорить. В жизни не поверю. — Мне не нужно Ваше доверие, мисс журналистка, мне нужны Ваш язык и умение грамотно излагать мысли. А Вы, как журналистка, это делать умеете, я думаю. Теодора застревает мыслями ещё на слове «язык». Ей кажется, что её языку сегодня герр Нойманн уделяет чересчур много внимания. — Есть много других людей, умеющих излагать свои мысли, — растерянно подмечает девушка, снова устремляя взгляд в окно. Тоскливый пейзаж не меняется и совсем не интересен ей, но это куда лучше, чем смотреть в его глаза. — Я бы не сказал, что их так уж много. Грамотные люди встречаются редко, умные — ещё реже. Комбо грамотных и умных почти никогда. Автомобиль опасливо тряхнуло. Теодора чуть не врезается лбом в стекло, и, чертыхнувшись, всё же поворачивается к наблюдающему за этим с едва заметной улыбкой немцу. — Мне кажется, Вы сделали мне комплимент, герр Нойманн. — Вам не кажется, мисс журналистка. Они долго-долго сверлят друг друга взглядами, совсем как тогда, в доме Гауптмана. Никто не отводит глаза первым — оба упрямы и не хотят сдаваться. Наконец Теодора прерывает тишину вопросом — в голове неустанно крутится мысль, что если Нойманн отпустит её живой, то она сумеет написать великолепную статью о немецком обер-лейтенанте — даже сейчас работа никуда не девается из мыслей. А чтобы написать о нём, его нужно хотя бы чуточку узнать больше, не так ли? — Почему Вы связали свою жизнь с войной? Тишина. Альберт долго смотрит на неё. Очень долго. Теодоре даже становится неловко. Но ещё более неловко становится, когда он начинает смеяться. Теодора, в принципе, не была готова к смеху такого человека, как герр Нойманн, и сейчас, наблюдая за этим, она не скрывает удивления. Её уши отказываются принимать действительность. Глаза, впрочем, тоже. Теодора даже подумывает о том, что у неё начались галлюцинации. Если бы смех Альберта Нойманна нужно было охарактеризовать одним словом, Теодора без сомнений назвала бы его злодейским. Впрочем, совсем скоро он замолкает, оставляя на лице неизменную улыбочку. — Вы дрожите от страха, на Вашем лице все признаки недоумения и веры во всё плохое, — его бровь чуть изогнулась. — При этом Вы легко переключились на режим журналистки и решили, — он усмехается. — Взять у меня интервью. Теодора решительно его перебила: — Почему Вы исключаете вариант того, что я просто решила разбавить атмосферу беседой? — Потому что однажды мне довелось наблюдать то, как Вы что-то пишете в своей тетради, сидя неподалёку от той таверны. Это выражение лица не спутать, Теодора. — Тот факт, что Вы однажды наблюдали за мной, пугает даже больше, чем то, что я еду с Вами тет-а-тет в этой машине, — пробормотала девушка. — Ничего личного, я лишь проходил мимо, — он чуть согнулся, чтобы быть ближе к Теодоре и тем самым создать ещё больше напряжения — ему нравится играться с её страхом, чувствами, паникой. — А Ваша задумчивость не позволила Вам этого заметить. «Прямо как утром», — досадливо прикрывает глаза Эйвери. Раньше она и не думала, что способна так сильно уходить в свои мысли. — Воистину — упорство журналистов непостижимо, — хмыкает Альберт. — Не все журналисты такие, — не может не заметить Теодора. — Поверьте, я знаю много журналистов, кому плевать на свою работу: в них нет ни упорства, ни любопытства, — было заметно, что Теодора потихоньку зажигается — задели близкую ей тему. — Я абсолютно не понимаю таких людей — извольте, если выбираете себе профессию, то будьте добры выбрать то, что Вам действительно нравится, ведь — сужу по личному опыту — от человека без энтузиазма нет никакой пользы, и уж тем более — в отрасли журналистики. Это такое направление, где без упрямства, целеустремлённости и желания практически нечего делать. Понимаете? — позабыв, с кем общается, Теодора с горящими глазами обращается к Альберту. Тот, слушающий её крайне внимательно всё это время, произносит неожиданно мягко: — Понимаю. Это-то и сбивает Теодору с толку. Она моргает пару раз, мысленно давая себе оплеуху за то, что так разболталась. И на лице её всё так явно написано, что Нойманн не может не улыбнуться. Но тему закрывать он пока не хочет. — Знаете, как бы Вы ни захотели сейчас начать отрицать сказанное мной, мы во многом похожи с Вами. Я тоже крайне щепетильно отношусь к своей профессии и терпеть не могу людей, выполняющих свою работу плохо. — Вы сравниваете работу писать статьи и убивать людей? — Да, почему нет? Основная мысль же от этого не меняется — люди без энтузиазма и упорства будут никчёмны. В независимости от того, война это или журналистика. Теодора молчит, не зная, что ответить обер-лейтенанту. Губы её-то раскрываются, то закрываются — мысли вертятся на языке, но собираться во что-то единообразное и разумное не желают. Кажется, всё-таки Нойманн ошибся в выборе собеседника. Она так и не успевает ничего ответить. Машина снова резко — ещё сильнее, чем в прошлый раз, — встряхивается. Теодора, потеряв опору и равновесие, летит своим носом прямиком в бедро обер-лейтенанта. То ожидаемо твёрдое и не очень приятное — нос тут же начинает болеть. Всё, что Теодоре удаётся буркнуть в этот момент, это злое и не очень разборчивое нецензурное слово. Сверху слышится саркастичный голос Нойманна: — Теодора, это очень странный способ вернуть свою безделушку обратно. Вам не кажется? — Идите к черту, — не сдерживается Эйвери и выпрямляется обратно. Её взгляд метает молнии. Ещё больше злиться хочется от очень довольного лица Нойманна. «Вот я бы посмотрела, как бы он улыбался, если бы упал лицом в ногу противного ему человека», — в мыслях не перестаёт ворчать Теодора и даже не сразу замечает, что их автомобиль остановился. Её мысли заняты этой неловкостью. Она, не видя этого, знает, ощущает, что её щёки красные. — Мисс журналистка, пора на выход, — оповещает её герр Нойманн. — Что? — она понимает не сразу, а затем, не веря, выглядывает из окошечка. — Подождите… — её сердце снова падает вниз и разбивается на миллион осколков. — Это не Химворде… — не вопрос — констатация факта. — А я и не говорил, что мы едем в Химворде, Эйвери. Будьте внимательнее к словам — Вы же всё-таки журналистка, — он, надев на голову фуражку, вылезает из машины и придерживает для неё дверь. — Что это за место? — она вылезает следом. Ей хочется разрыдаться на месте, но она старается крепиться. Не впервой. Выберется. Верно? Если что, то её друзья найдут способ ей помочь… Наверное. — Очередной бельгийский городок, нами оккупированный — Альберт равнодушно пожимает плечами. — Не помню названия, извините, — оттряхнув брюки от, видимо, следов лица Теодоры, он куда-то направляется. — И зачем мы здесь? — Теодора обхватывает плечи руками — вечер принёс с собой холод, — и спешит за ним. У Нойманна широкий шаг, приходится поднапрячься. — Ну… Вы — в надежде вернуть кольцо, а я из-за изменённых — спасибо гауптману, — планов — для жилья, пока не сообщу верхам о смерти своего коллеги, — он едва заметно морщит лицо, очевидно не очень желая называть тот кусок сала своим коллегой. — Они пришлют ему замену. — Как всё просто на войне, да? Умер — заменили. Умер — заменили. — О, а так не только на войне, Теодора. Так и в обычной жизни, поверьте. — Куда мы идём? — В моё временное место жилья. — Я буду жить с Вами? — Теодора не скрывает ужаса в голосе. Садясь в полдень в машину к Нойманну, она и предположить не смела, что всё придёт к такому. — Есть альтернатива — на улице. Что выбираете? — он даже не оборачивается. Теодора не отвечает, лишь потерянно идёт за ним. До неё не до конца доходит всё произошедшее, в голове какая-то пожирающая пустота, не позволяющая больше ни паниковать, ни на что-то надеяться. Ей не верилось, что, только начав обретать близких себе людей, она их теряет. Вот так просто. Из-за кольца. «А стоит ли оно того?» — спрашивает она саму себя почему-то голосом Джона. Ответов нет. Хочется просто исчезнуть. До дома доходят быстро и без приключений. Тот выглядит достаточно просторным. И уничтожающе мёртвый. Как и вся атмосфера этого города — захваченного, как и Химворде. Где жители? Сидят по домам, боясь высунуться? Расстреляны? Может, повешены? — Хороший домик, — невесело подмечает Теодора. — Очень. Проходите, — он открывает перед ней дверь дома. — Будьте, — он заходит за ней, закрывая дверь и тем самым — отрезая от внешнего мира. — Как дома.