Ценность вещей

***

       В просторной и на удивление светлой комнате тихо. За длинным столом, друг напротив друга, сидят они: Теодора Эйвери и Альберт Нойманн. Последний пьёт кофе и читает газету, почти не обращая внимания на Эйвери, она же — вяло ковыряется в своей тарелке с завтраком. Несмотря на то, что омлет выглядит довольно аппетитно, а от чая исходит насыщенный аромат, Теодора толкает еду в себя через силу, пытаясь отогнать навязчивые мысли о том, что из-за войны сейчас с едой и так всё не очень хорошо. Как она может себе спокойно позволить есть то, что, возможно, должен был съесть какой-нибудь ребёнок? Плечи опускались и при воспоминании, что для приготовления завтрака Альберт заставил побыть их кухаркой какую-то вообще непричастную ко всему этому бельгийку. Был ли у той выбор? Разумеется, нет. Немцы уже успели показать, кто в этом городке сейчас главный, и, как поняла Теодора, в отличие от жителей Химворде, здесь люди смирились куда быстрее. Вчера они почти не говорили друг с другом, чему, честно признаться, Теодора была очень рада — ей нужно было отойти от шока и переживаний, охвативших её сердце. Больше всего Теодору удивляла мысль, что она сама, по собственной воле, решилась на такой шаг — остаться с Альбертом ради кольца. Ей казалось, что она сама до конца не понимает, во что ввязалась. Данный шаг был ошибкой. Нойманн выделил ей довольно уютную комнатку неподалёку от его спальни. Немного узнав Альберта, Теодора была уверена, что он отправит её спать в подвал, если на цепь там же не посадит. Не отправил, надо же. Ей почти не удалось поспать, но зато она ворочалась в мягкой и удобной постели, а не на каком-нибудь обшарпанном диване. Так что за это, хоть и не охотно, Теодора была готова Альберта поблагодарить. — Мне можно будет съездить в Химворде? — прерывая нагнетающую тишину, Теодора задаёт мучавший её вопрос. Герр Нойманн откладывает свою газету и смотрит почти удивлённо — это короткое удивление поблёскивает в его серых глазах всего лишь мгновение, а затем исчезает, вновь превращая его глаза в равнодушно-насмешливые стёкла. — Естественно. Мисс журналистка, Вы не моя пленница. И можете ездить куда захотите и когда захотите. Теодора хлопает ресницами, не очень понимая тогда, зачем ей здесь вообще находиться, и Альберт, вздохнув, произносит: — Вы остались тут по собственной воле. Я не заставлял Вас здесь оставаться, не заставляю сейчас и заставлять не буду. Я и по закону не смею Вас — американку — держать в плену, подумайте сами. — Ну да, Вы прямо законнопослушный гражданин, — еле слышно бормочет Эйвери, отпив свой чай. — Америка всё ещё не ввязана в войну, так что с Вами придётся побыть законнопослушным, мисс журналистка. Вы здесь только ради того колечка, не более. Вы можете уехать и вернуться обратно, когда того пожелаете. Вы цепляете меня в качестве собеседника, но держать Вас из-за этого я не собираюсь. У меня и на беседы не так уж много времени. Так что я вполне обойдусь. — А кольцо Вы отдадите..? — Теодора не договаривает вопрос, но, думает, что его суть ясна герру Нойманну и так. Нойманн едва пожимает плечами. Выглядит так, будто он и сам не знает ответ. — Когда захочу. Нет определённого условия. Сейчас это кольцо для Вас… журавль в небе, Теодора. Но я бы не советовал Вам куда-то уезжать надолго, если хотите вернуть кольцо. — Я поняла, — перебивает его Эйвери. Он манипулирует ей, это очевидно. Не заставляет. Не держит. Но советует быть рядом, если она хочет вернуть кольцо. Таким образом, он всегда сможет сказать, что она напросилась к нему сама, и её никто не заставлял. И даже не обманет. — Вы мне нравитесь такой послушной, — хмыкает Нойманн. — Мне всё ещё интересно, чем ценно это колечко — что Вы ради него готовы практически на всё. Интересно, а человека бы убили? — Нет, конечно! Я же не Вы! — выпаливает Теодора, даже подскочив от возмущения. Ей претит мысль об убийствах. Нет, какой ценной ни является вещь, убить за неё нельзя — человеческая жизнь всегда будет дороже и важнее. И не понимать это просто нельзя. — Оу, что Вы, мисс, я бы за колечко тоже убивать не стал, это, как минимум, мелочно, — тонкая улыбка говорит о другом. Например, о том, что Нойманн может убить и просто так. Перед глазами Теодоры всплывает сцена, как он стреляет в безвинную девушку с ребёнком на руках и как в серовато-зелёных глазах появляется разочарование от того, что жертва успевает скрыться. «Бедная женщина», — Теодора трёт переносицу, стараясь не представлять, что испытывала в тот момент убегающая мать. Но отчего-то чувство страха всё равно, подобно морской волне, накрывает Теодору — и Теодора, кажется, тонет. Снова и снова против собственной воли в памяти прокручивает момент, как его руки направляют пистолет на ту девушку, вспоминает ужас в её глазах и понимает, что её собственные глаза, скорее всего, тоже сейчас поддёрнуты пеленой удушающей паники. Тонкая натянутая струна лопается. Контроль потерян. — Теодора, с Вами всё хорошо? — доносится, будто издалека, голос обер-лейтенанта. Теодора хочет ответить, соврать, сказать это короткое «да», но вместо этого — медленно переводит полупьяный взор на мужчину и, бросив все попытки сфокусироваться, выбегает к чёрту из комнаты. Глухой грохот оповещает о том, что она что-то уронила. Плевать. Забежав в свою комнату, Теодора старается начать дышать нормально — такое с ней случается впервые, и она совсем не представляет, что следует делать. Глаза бегают по комнатке, стараются за что-то зацепиться, хоть за что-то, что сможет стать спасательным кругом — вместо этого взгляд падает на чью-ту чужую фотографию, висевшую на стене. Это не помогает Теодоре, напротив — ситуация усугубляется. Теодора, мотая головой, пятится в угол комнаты, а затем сползает по стене, чтобы закрыть лицо беспощадно дрожащими ладонями. Стук сердца заглушает всё остальное, в голове остаётся место только страху и нелогичным мыслям. онубьётменяонменяубьётмнестрашнозачемяпошланаэтобожебожебожеубьётнепожалеетмнестрашнозачто «Мне не справиться с этим», — на грани полуобморока понимает Теодора, но не может, просто не может позволить себе сейчас оторвать ладони от лица, встать и начать хоть что-то делать. Слишком страшно. — Теодора. Теодора полувскрикивает-полувсхлипывает, услышав его голос, и, заткнув себе рот руками, старается забиться в угол ещё сильнее. Она не понимает, что с ней. Но понимает очень точно, что этого человека она точно не хочет сейчас видеть. Отчего-то осознание, что быть рядом с ним будет непросто, оказалось подобно бомбе замедленного действия — затишье предсказывало надвигающуюся бурю. — Теодора, — кажется, в его голосе появляется раздражение. Эйвери поднимает голову. Всё вокруг шатается, и всё, что она может уловить, это его расплывшийся силуэт, приблизившийся к ней на расстоянии вытянутой руки. «Убьёт?» — Уйдите… — на грани мольбы шепчет девушка. Ещё секунда — и она точно потеряет сознание. Если оное не утеряно уже. — Теодора. «Да что же ему нужно», — Теодора почти рыдает. Никогда себе не позволяя такого раньше даже в сложных ситуациях, она теперь абсолютно точно уверена, что сошла с ума — иначе что с ней происходит? Разум преобладает над эмоциями в обычное время. Что сейчас?! Она дышит часто и глубоко. Воздуха категорически не хватает. нужевозьмисебяврукитеодоравозьмисебяврукивключимозгдавайдавайдавай… Пронзительная, резкая боль помогает очнуться. Все торопливые, беспокойные мысли исчезают, как по щелчку пальцев, уступая место непонятной, изъедающей пустоте. Теодора моргает, молчит, старается восстановить дыхание. Смотрит в пол. Почему-то голова повёрнута в сторону. Так не было минуту назад… В голове всё ещё небольшой туман, но постепенно контроль над эмоциями и телом возвращается, и она, чуть задумавшись, кладёт ладонь на свою щеку, понимая, что та — горячая и болит. Очень сильно. Она механически поворачивается. Перед ней на корточках сидит герр Нойманн. Догадаться, что он сделал, — не трудно. Упрекать, злиться, винить не хочется. Он сделал то, что считал правильным. И это помогло. А раз помогло — смысл злиться, верно? — Успокоились? Теодора кивает чуть заторможенно. — Да. Они сидят так некоторое время в полной тишине — смотрят друг на друга, молчат. Теодора думает о том, что, наверное, ей следует извиниться за своё состояние, но затем сама себя одёргивает — не хватало ещё перед немцем извиняться за собственные чувства. Между прочим, этот страх он сам и вызывает. Не нравится эта паника — убавь степень своей ужасаемости. Так-то. Но, разглядывая его лицо, Теодора понимает, что эта паника ему как раз-таки понравилась. Он, склонив голову слегка набок, смотрит удовлетворённо, с тонкой улыбкой на губах. «Монстр», — в который раз понимает Теодора. Ему всё равно на её страхи, ему плевать на эту почти истерику — он получает от подобного дозу наслаждения, даже если подобное его слегка раздражает. Он как вампир, но вместо крови — негативные эмоции. И если они вызваны у людей им самим, то это почти праздник. — Каково смотреть на человека, забившегося в угол от собственных страхов? — спрашивает Теодора, облизнув пересохшие губы. — Прекрасное ощущение, мисс Эйвери, — он только подтвержает её догадки. — В такие моменты осознаёшь свою власть. А я люблю власть, мисс Эйвери, — он неожиданно гладит её большим пальцем своей руки по щеке, которую несколько минут назад сам обжёг ударом. Пальцы у него шершавые и немного царапают кожу: видно, частое пользование оружием несёт свои плоды. — Вы нравитесь мне всё больше и больше. Теодора содрогается, но, глядя в его глаза, произносит чётко, без запинки: — Будьте уверены, что это абсолютно не взаимно. Они снова непозволительно близко. Видны и его синяки под глазами, и шрам на брови. — Мне не нужна Ваша взаимность, Эйвери, — он, замерев только на секунду, убирает с её лица свои пальцы. — Славно, — презрительно сплёвывает Теодора. Она чувствует облегчение, но знает, что это не надолго. Они встают с пола. Тео молча оттряхивает юбку, он наблюдает. От его присутствия всегда будет не по себе, понимает Теодора, чувствуя, как по телу бегут мурашки. Альберт Нойманн — страшный человек. Но страшный человек страшнее в разы, если он знает, насколько велико его влияние на людей. А Альберт Нойманн не просто это знает, он старается, чтобы это влияние только возрастало. «Я люблю власть, мисс Эйвери». Страшные и амбициозные люди — кошмар этой планеты. Это факт. — Вы всё же едете в Химворде? Эйвери поворачивается на его голос. — Да… Пожалуй, да, — ни дня больше рядом с ним. — Хорошо, я прикажу кому-нибудь из своих подчинённых Вас довезти. Не бойтесь, Вас не тронут, — он приглаживает свои волосы. — Отчего такая уверенность в своём зверье? — голос Эйвери звучит скептически. — Они выдрессированное зверьё, мисс журналистка. За непослушанием всегда следует наказание, и любой из этих — как Вы выразились — зверей об этом знает. — Главный волк всех покусает, — очень тихо хмыкает Эйвери. — Съем, — услышав её, подтвержает Нойманн. Он действительно похож на волка: серый, большой, опасный. Но кто тогда Теодора? Он снова улыбается, но как-то по-доброму, чему Теодора не может не удивиться. Также он улыбался вчера, когда она так безрассудно распалялась о журналистике. Теодора ловит себя на мысли, что хочет улыбнуться ему в ответ, но тут же себя с ужасом одёргивает. — Так. Когда я выезжаю?

***

       Теодора трясётся в автомобиле и почти засыпает на ходу. Недоверие к немцу, сидящему за рулём, не позволяет задремать. Альберт Нойманн уверен в своих солдатах, она — нет. Потому каждый раз, проваливаясь в туманную дрёму, она тут же вскидывает голову, запрещая себе расслабляться. Неожиданная мысль, что с герром Нойманном ей было бы куда спокойнее, пугает даже больше, чем вся обстановка этой поездки. Хотя они совсем не разговаривают с этим незнакомым ей солдатом, она чувствует его недовольство, его презрение. И хочет поскорее оказаться в Химворде. Для себя Теодора твёрдо решает к Нойманну не возвращаться. То, что произошло с ней сегодня, заставило девушку задуматься и понять, что нервы ей куда важнее пресловутого кольца. «Прости, брат, простите, мама, папа, — мысленно сетует Эйвери. — Я потеряла подаренное вами кольцо, но…» Вздохнув, она так и не завершает эту мысль, потому что никакое «но» на ум не идёт.        Немец останавливает машину около таверны. Теодора хочет сообщить ему, что её ждать не нужно, но он, опережая её, произносит на ломаном английском: — Обер-лейтенант Нойманн дал тебе время до пяти часов вечера. Попросил передать, чтоб ты хорошенько подумала, — немец кривит бровь, не особо понимая, какие взаимоотношения царят между этой американкой и его командиром. — Придётся из-за тебя в этом захолустье весь день шляться, — парень закатывает глаза и бросает что-то на немецком. Видно, что-то нецензурное. Теодора думает о том, что и там, откуда они приехали, он бы тоже просто прошлялся. Но повыделываться — это, разумеется, святое; без этого немцы не могут. — Можешь не шляться. Я не приду, — отвечает Теодора, собираясь вылезать. — У меня всё равно приказ, — солдат пожимает плечами. — Я не ослушаюсь. Но, если ровно в пять не придёшь, конечно, я уеду. Мне-то ты вообще не сдалась. Одно интересно — на кой ты обер-лейтенанту Нойманну? Теодора на миг застывает, уже на половину выбравшись из машины, но, качнув головой, вылезает окончательно и, решительно повторив: «Не приду», хлопает дверцой автомобиля. Хватит с неё. Прошли сутки, а кажется, что целый месяц. Ей… ей не справиться со своим страхом. Да и Альберт Нойманн слишком непонятный человек. Может, и кольцо отдавать не собирается. Поиграется и выпнет. Слишком зловредный. Слишком мерзкий. Слишком… — Тео! Эйвери запинается на месте и оборачивается на голос. Её тут же сносит беспокойный ураган по имени Йоке, обнимает и плачет. — Господи, Теодора, ты жива, жива… — на щёки журналистки падают короткие, быстрые поцелуи, смешанные со слезами подруги. — Доктор Робертс… и тот немец… — она всхлипывает. — Они сказали, что… — Йоке, Йоке, послушай, — ласково начинает Теодора, мягко, но настойчиво отстраняя от себя девушку. — Всё хорошо. Да, я жива, всё в порядке, — и сама заключает её в крепкие, дружеские объятия. Тепло от знания, что за неё так беспокоились, переживали, разливается по всему телу, и на душе становится невероятно спокойно. О нет, ну как она может отказаться от такого по собственной воле? Это невозможно. — Пойдём, пойдём в дом госпожи Ваутерс, — Йоке, суетясь, берёт Теодору за руку и ведёт, словно ребёнка. Теодора не противится — лишь смотрит нежно и снисходительно. Жизнь непредсказума. Теряя одно, обретаешь что-то другое. И, возможно, такова дорога Теодоры. Утратив дорогое кольцо, обретает нечто более важное. Стоит ноге Эйвери ступить на порог дома, как в объятия её заключает уже Лоуренс. — Смотрел из окна и всё думал, что у меня начались галюцинации, — отчаянно шепчет Лоуренс, прижимая её к себе. Ещё несколько недель назад Теодора и подумать не могла, что станет дорогой подругой для человека, кто почти её кумир. — Что же вы уже все похоронили меня, — вопреки недовольному тону, Теодора улыбается. — Не похоронили, — Лоуренс отстраняется, покачивая головой. — Единственной проблемой было только то, что мы совсем не знали, куда тебя увёз Альберт Нойманн. До ночи сидели и ждали, что вы приедете, но… — Мне так жаль, — Теодора теряется. — Я совсем не хотела, чтобы вы из-за меня… — Брось, Тео! — перебивают её почти в один голос Йоке и Лоуренс. Баркли добавляет: — Я планировал сегодня подключить все свои связи и ехать на поиски. Мы бы тебя так просто не оставили, — его тон наполнен решимостью и уверенностью. Теодора почти плачет от благодарности и очень хочет что-нибудь сказать, но, пока она подбирает слова, мимо, постукивая тростью, проходит Томас. Он тихо ворчит: — Вот и отыскалась ваша потеряшка, — вот уж кто точно не страдал от её отсутствия. Интересно, а его друг что ей скажет при встрече? Наверное, что она — полная дура. И он будет прав. У Тео вырывается короткий смешок. Она с любовью смотрит на лица Лоуренса и Йоке, а затем затягивает их обоих в очередные объятия. Она не знает — то ли она сейчас плачет, то ли смеётся. Но знает, что ей очень хорошо. Она — дома.        Чуть позже к ним присоединяются и Джон, и Фридрих. Доктор Робертс не называет её дурой, но его поджатые губы и метающие молнии глаза говорят за него. Он, спрятав руки в карманы, смотрит на Теодору свысока и якобы равнодушно, но даже самый невнимательный человек на земле заметил бы в его глазах искры беспокойства. У Тео нет близких и доверительных взаимоотношений с Джоном, но сейчас она обнимает его — почувствовала, что он этого хочет. Его руки, крепко охватившие её, становятся этому доказательством. Фридрих почти плачет и не боится этого показать. Его сила заключается в его умении быть искренним, и за это Теодора его любит. Он протягивает ей букет полевых цветов, всё краснеет и заикается в смущении. Нечего говорить о том, что происходит после того, как благодарная Эйвери целует его в щеку — не смогла удержаться, когда он выглядит так мило. Немецкий солдат, который не должен быть солдатом. Ему бы… песни на сцене петь да с детишками возиться. Теодора уверена, Фридрих из тех, кто смог бы стать хорошим родителем.        Счастливая и расслабленная Теодора заходит в свою комнату после всего этого. У неё нет сомнений насчёт Нойманна — не тот он человек, к которому хочется возвращаться. С умиротворённой улыбкой она перебирает свои записи и думает о том, как хорошо всё-таки иметь людей, которые тебя ждут и любят. Вот, что придаёт смысл жизни. — Тео… — в комнату заходит Лоуренс. От тона его голоса внутри всё сжимается, но Теодора старается не накручивать себя раньше времени. — Что такое? — Во всей этой суматохе я совсем забыл отдать тебе письмо, — он протягивает ей запечатанный конверт, отводит взгляд. — Вчера пришло. От твоих родителей. Они смогли найти журнал, где ты работаешь… Сердце девушки падает вниз. Голос Лоуренса чересчур мрачный. — Ты уже знаешь, что в этом письме?.. Лоуренс поджимает губы и отводит взгляд. — Знаю, Тео. — Что-то плохое? Баркли не видит смысла лгать и коротко произносит: «Очень». — Можно я… прочитаю это письмо в одиночестве? Если там что-то, что нанесёт ей боль, то она должна справиться с этим сама. Так привычнее. Лоуренс тихо вздыхает. — Если что — я рядом, — он, задержав на Теодоре печальный взгляд, покидает её комнату.        Она садится на постель и медленно распечатывает конверт. Это будут первые слова ей от родителей после того, как она сбежала. Она боится начать читать, и руки дрожат. Сегодня она и так перегружена самыми разными эмоциями. Страшно представить, в какую пропасть её закинет это письмо. Грустно разгладив слегка помятый лист бумаги, она ловит взором пятна на торопливых строчках, написанных материнской рукой, и не может не догадаться, что такие пятна возникают, когда кто-то плачет. В душе беспокойно, но она приступает к чтению. «Теодора Энн Эйвери, Здравствуй. Нам правда очень сильно жаль, что найти тебя и написать тебе письмо мы с твоим отцом решились только при таких ужасных обстоятельствах. Не верю сама тем словам, которые тебе напишу, но ты должна знать. Джордж умер…» Теодора, распахнув ресницы, долго-долго смотрит на эти слова и в голове набатом звучит: «Джордж умер». — Умер? — в пустоту задаёт вопрос Тео и снова обращается к этим двум жестоким словам. Разве он мог умереть раньше неё..? Прижав бумагу к груди, она медленно ложится на кровать, сворачивается в клубочек и тихо, безнадёжно скулит, подобно брошенному, оставленному под дождём щенку. Они не были с Джорджем примером идеальных брата и сестры, между ними не было той дружбы, которая должна была бы быть, но… нет на свете роднее и ближе двух людей, чем люди, скреплённые узами братства и сестринства. «Будто половину от сердца оторвали», — отстранённо думает Теодора. Сейчас вся её зависть и обида кажутся мелочными и детскими. Она даже не помнит толком, когда они разговаривали друг с другом в последний раз. Только понимает, сколько всего осталось между ними невысказанного. Пытаясь что-то кому-то доказать, она завела себя в непонятный ей лабиринт. И пока искала выход, дорогой человек навсегда ушёл. Ещё никогда ей не приходилось ощущать такую боль и вряд ли когда-нибудь придётся. Теодора не знает, сколько она пролежала в таком неудобном положении, но в комнате уже сумрачно, и нужно вставать. Глаза болят от непрекращающихся вытекать всё это время слёз; лицо, кажется, опухло. Пересилив себя, она снова подносит к лицу недочитанное письмо. Щурится, чтобы что-то разглядеть. «Джордж умер от испанки. Мы похоронили его пару дней назад… Знаешь, Теодора, Джордж очень хотел увидеть тебя перед смертью, но мы не успели. Да и если бы успели, что толку? Ты сейчас не в Америке. Ты наверняка не прислушаешься к нашей с отцом просьбе, но, пожалуйста, Дора — возвращайся. Пожалуйста, вернись к нам. Мы найдём компромиссы, мы научимся слышать друг друга. И мы снова станем семьёй. Я не хочу потерять ещё одного ребёнка. Теперь ты — всё, что у нас есть. Мы тебя очень любим, Теодора. Пойми это.» На слёзы больше нет сил. Но поплакать хочется ещё — одному небу известно, как нужны ей были эти чёртовы слова раньше. «Мы тебя очень любим». Почему только теперь она удостоена услышать это? Неужели они поняли ценность своей дочери только тогда, когда потеряли сына? Это… больно. Теодора поднимает глаза к потолку и вытирает мокрые щёки. Хватит плакать. От рыданий никакой пользы. Она задумчиво тянется к большому пальцу своей руки с желанием покрутить ту единственную вещь, оставшуюся от Джорджа, но, конечно, натыкается на пустоту. Она отстранённо поглаживает руку и чувствует, что готова совершить ошибку. Снова. Взгляд падает на настенные часы. 16:39. Руки не слушаются, когда она собирает свои вещи. Она старается делать всё быстро, но раз за разом что-то падает, и она, истерически комкая эту вещь, раздражённо пихает её в свой чемодан. Не забывает и про письменные принадлежности — горе горем, плен пленом, а работу никто не отменял. Всё происходит на автомате. Теодора точно уверена, что не хочет этого. Но потеря брата заставляет вернуться к Нойманну. Ранее не было серьёзного мотива. А теперь у неё нет брата. Подаренное им кольцо — у человека, которого она боится и ненавидит всей душой. Возвращаться страшно. Ещё страшнее — утерять последнее воспоминание о Джордже. Она надеется не встретить своих друзей, потому что знает — один их грустный взгляд, и она останется. А ей нельзя остаться. Вырвав листочек из блокнота, она пишет на нём сбитое: «Простите меня» и оставляет его на тумбочке. Она была готова обрести новую семью взамен на ценную ей вещь, но она не готова обретать новую семью, потеряв члена прежней. Когда она выходит из дома госпожи Ваутерс, на часах 16:50. Обернувшись на дом, она видит в окне Лоуренса, смотрящего ей вслед. На его лице много вопросов. Ещё миг — и он срывается с места. — Чёрт! Теодора тоже начинает бежать. С чемоданом и в длинном платье это сложно, но боль в груди прибавляет сил. — Теодора! Стой! — слышится крик Лоуренса. Ещё чуть-чуть, и он её догонит. Теодора даже сбавляет ход, понимая, что и сама хочет, чтобы он её догнал, но на горизонте появляется таверна, и чёрный автомобиль с садящимся внутрь нойманновским солдатом. И отступить теперь становится невозможным. Она слегка ускоряется. На лице солдата, когда он замечает её, к недовольству примешивается удивление: вряд ли он ещё встречал, чтобы жертва сама так целенаправленно летела на свою смерть. А ею и является Альберт Нойманн. Теодора подбегает к машине и, кинув немцу оборванное: «Поехали», буквально заскакивает внутрь. Парень, немного даже растерявшись, заводит автомобиль, и они наконец отъезжают от таверны. Неподалёку стоит ничего непонимающий Баркли. Он растерян и сбит с толку. Теодора смотрит очень виновато и лишь одними губами произносит: «До встречи». Ей очень хочется верить, что она когда-нибудь ещё произойдёт. А сейчас ей нужно отдышаться. Её тело явно не приспособлено к подобного рода пробежкам. Чуть позже всё начнёт болеть. В боку и лёгких колет. Приедут они ещё не скоро, поэтому Теодора достаёт записную книжку. Лучший способ справиться с эмоциями — написать их на бумаге. Писать в трясущейся машине, держа записную книжку на коленях, то ещё испытание, но Эйвери не сдаётся: ей нужно собрать мысли в кучу, потому ни скачущие по бумаге буквы, ни кляксы её не остановят. Иногда слова размываются от капающих на них слёз, но Теодора вновь и вновь вытирает глаза, чтобы не казаться самой себе слабой. Да что бы сказал Джордж, увидь эти слёзы? «Девушки такие сентиментальные — только и делают, что плачут». Он всегда пытался побесить её стереотипными высказываниями о девушках… А теперь уже никогда не побесит. Иногда Теодора смотрит в окно. Там серо, мрачно и сумрачно. Также, как у неё на душе. «Мои друзья бы утешили меня так, как надо, а Альберт только добьёт, — угрюмо размышляет Теодора. — И самое худшее, что я сама сейчас к нему еду». Исписав листов пять-шесть, она задумывается, а затем выводит: «Итак, что мы имеем? Я, очевидно, сошла с ума».        Когда они приезжают в город, уже довольно темно. Теодора очень сильно хочет спать: сегодняшний день выжал из неё всю энергию. Голова раскалывается, а глаза закрываются ещё больше, чем в утреннюю поездку. Солдат доводит её до временного дома Альберта Нойманна, стучит вместо неё и вытягивается по стойке смирно, мигом превращаясь из недовольного в послушного. Не будь Тео такой уставшей и поломанной за сегодня, она бы посмеялась. Когда дверь открывается, Теодора только успевает мимолётно удивиться тому, что Нойманн одет не в свою форму. На нём какие-то брюки и свободная рубашка, большее в полутьме Теодора не может разглядеть, но и это… Очень непривычно. Ей казалось, что солдатам положено ходить в свой форме двадцать четыре на семь. Даже утром, несмотря на то, что она встала довольно рано, он уже был одет в форму. — Субъект доставлен на место, обер-лейтенант Нойманн, — докладывает солдат, приложив ладонь козырьком к своему виску. «Субъект…» — мысленно фыркает Теодора. Так её ещё не называли. — Свободен, солдат, — Альберт кивает парню, пропуская Эйвери в дом и закрывая за ней дверь. Капкан захлопнулся окончательно, и выхода больше нет. Мозг Теодоры мало на что сейчас способен, но уловить то, что чемодана в её руке больше нет, удаётся. Кажется, его теперь несёт Нойманн. Думать ни о чём не хочется. Если Альберт считает это нужным, пусть будет так. Ей же проще. — Вы всё-таки вернулись, — прерывает молчание герр Нойманн, сопровождая её до комнаты. — Признаться, я не ждал. — Я тоже… — невнятно выдыхает Эйвери. Альберт поворачивается к ней, останавливаясь сам и заставляя остановиться Теодору. Коридор почему-то кажется ужасно узким. — Почему же вернулись, мисс журналистка? Она пытается что-то ответить. Не знает, как собрать воедино все мысли сейчас, когда всё, что ей хочется — это исчезнуть. Да и вряд ли Альберта будет волновать, что у неё умер родной человек, и теперь кольцо, которое он забрал у неё, — последняя нить с этим человеком. Ей кажется, что Альберт Нойманн из тех, кого не будут волновать смерти даже его собственных родных людей. Есть ли они у него вообще? Она, с усилием подняв голову, рассматривает его до омерзения спокойное лицо, невпопад произносит: — От Вас сигаретами пахнет. И проваливается в темноту.