Эпилог
11 ноября 2023 г., 15:22
Примечания:
Ждали, дорогие?
***
Вода была удручающе холодной. Это было первым, что отметила Теодора, когда лениво приоткрыла свои безжизненные глаза и уставилась в потолок. Кажется, ей снова снился Нойманн. Теодора вздохнула — и, кажется, она снова опоздала на приём у психотерапевта. Опустив голову, она поморщилась — в воде плавал окурок. Видно, она не успела убрать сигарету, прежде чем впасть в беспокойную дрёму. Если можно назвать это состояние, в которое она провалилась на такое огромное время, что вода в ванной практически из кипятка стала отвратительно ледяной. Видно, в её жизни никогда не было места золотым серединам. Она лениво пошевелила затёкшей рукой и, наконец, поднялась. По телу скатились ледяные капли воды, а Теодора ещё сильнее прежнего ощутила холод: зубы застучали друг о друга, кожа покрылась мурашками. Но это мало трогало женщину. Она повела плечом и ступила на пол. Взяв большое махровое полотенце с крючка, она не очень энергично вытерлась — точнее говоря, сделала вид, что вытерлась. С мокрых волос по-прежнему капала вода, участки тела были сухими не все. Но… Было ли это важным для Теодоры? Горло засаднило, и она, проведя рукой по шее, закашлялась. На побледневших губах мелькнула усмешка: «Если я сейчас заболею, никто не кинется искать мне сиделку, никто не будет в беспокойстве стоять над моим спящим телом». Она, опомнившись, передёрнула плечами и наклонилась, чтобы выпустить воду. В задумчивости она остановила свой взгляд на утекающей воде и окурке, беспокойно плывущему по течению. Вода постепенно убывала, и остаток сигареты, следуя течению, должен был провалиться в дырку. Но не успел за водой. И замер на краю. Теодора скрипнула зубами и достала его из ванной. В этот период жизни она, как никогда, была похожа именно на этот давно не тлеющий, промокший, никому не нужный окурок сигареты. «Моим курильщиком был Альберт. Искурив меня, он ушёл. Ушёл, отравленный моим никотином, моими убеждениями. А я осталась. Истлевшая сигарета никогда больше не начнёт тлеть заново. И её нужно выкинуть», — именно так и поступила Теодора с окурком, а затем сжала губы: — «Вот только я не совсем сигарета. Я живой человек. Человек, которому нужна помощь», — она с тоской посмотрела в окно и накрыла лицо ладонями, после чего ожесточенно его потёрла. Человек, который этой помощи избегает. С момента смерти Альберта прошло чуть больше четырёх лет. Война официально закончилась пару недель назад. Как иронично — почти в тот же день, когда умер Альберт. Конец войны настал одиннадцатого ноября. Конец Альберта — десятого. Другие вряд ли бы придали этому какое-то значение, но для Теодоры это стало своеобразным символом. Быть может, судьба хотела сказать ей о чём-то? Например, что там, за гранью смерти, Альберт сумел искупить все свои многочисленные грехи? Или Теодора просто медленно сходит с ума. Тогда, четыре года назад, она почти сразу же вернулась в Америку, не видя смысла оставаться в месте, которое её морально уничтожило. Сил путешествовать и искать новый материал у неё не было. Абсолютно. Да и на руках была готовая статья. За которую Теодоре пришлось дорого заплатить. Стоит ли говорить, что эта статья произвела настоящий фурор? Не только в Америке. Пожалуй, об этой статье узнал если и не весь мир, то точно его добрая половина. Для американцев, которых война почти не касалась в тот момент, эта статья была столь же интересной, как и книжка с полки в библиотеки: они читали её с должным и глубоким любопытством, но они не могли понять. Война их не касалась. Они не могли понять всё то, что испытала Теодора, не могли понять, насколько неправильным и правильным одновременно был самоотверженный поступок Альберта Нойманна. Но статья стала воистину популярной — имена Теодоры и Альберта довольно быстро разнеслись и за границей. И вот там — в Европе, где и находился главный военный театр… о, именно там её статья получила свой отклик. Немцы её возненавидели — кричали о лжи, писали гневные письма, старались опровергнуть написанное — твердили, что этой клеветой она очерняет их имя; что настоящий солдат Германии не пожертвует собой ради кого-то, кто никак не относится к Германской империи. Какая же чушь, право. Знали ли эти люди, присылающие ей угрожающие письма с другого контента, о том, что вообще творится у них внутри армий? Теодора рвала каждое такое письмо на мелкие кусочки и лишь усмехалась, уверенная, что пишут эту чушь немцы, никогда даже не держащие оружие — возможно, богатеи, которым не нужно становиться бесчувственным монстром, чтобы заставить себя убивать людей — они монстры и без того. Монстры, думающие, что в их «великолепной» Германии все ровно такие же, как они. Довольно противоречивый отклик статья получила в тех странах, что действительно пострадали от действий немцев. Не то, что бы люди сразу вдруг поверили в то, что в немцах есть добро… Нет, совсем нет. Это и не было целью Эйвери. Теодора лишь открыла им глаза на то, что выбор есть у немцев не всегда, что за каждой тьмой чаще всего прячется боль, идущая из прошлого; что немцы — в большинстве своём — такие же люди. Живые. Не бездушные роботы. Да, каждый из них по меньшей мере ублюдок. Но есть ублюдки, которые достойны прощения хотя бы после смерти. Такие, как Альберт Нойманн. Что и говорить… Теодора смогла возвысить свой журнал; сумела возвысить саму себя в сфере журналистики. Предложений работать в популярных журналах было ровно столько же, сколько и гневных писем из Германии — очень и очень много. Не было только одного — мотивации идти дальше. Теодора искренне верила, что умерла в то же трёклятое утро, в те же четыре утра, когда умер Альберт. Потому, что последний раз, когда она воспринимала мир в настоящем времени, было время, проведённое рядом с ним. Сейчас она жила прошлым. За все четыре года она так и не смогла посетить психолога, хотя обещала сделать себе это каждое утро после очередного сна, в котором ей снился он. Открывала глаза, ощущала капли слёз на ресницах и клялась тихим-тихим шёпотом: «Сегодня точно. Точно запишусь». Она не врала. Она записывалась. Правда. Но каждый чёртов раз ситуация неизменно повторялась: то за час до приёма Теодора начинала чувствовать себя сонной и уставшей — решив прилечь «на пять минуток», опаздывала так сильно, что понимала — её уже никто не ждёт; то, выйдя из дома, она понимала, что что-то забыла — обязательно что-то такое жизненно необходимое, без чего она не сможет пробыть на улице и пять минут (например, губную помаду), после чего дома она очень долго искала эту вещь, якобы не помня, куда её положила и — как же неожиданно — после минут тридцати с начала приёма она вдруг замечала эту вещь на самом видном месте её квартирки. Чтобы перечислить и посчитать все подобные случаи — не хватит и двадцати пальцев человека. Теодора отчаянно желала выкарабкаться из того состояния, в которое загнала себя за эти четыре года — но выходило только убегать от решения проблемы. Глубоко в душе Теодора понимала, что боится — боится при раскопках своих травм понять, что не любила Альберта на самом деле; что всё те противоречивые, но такие ярко пылающие чувства были, как он однажды и сказал, лишь защитной реакцией… попыткой справиться с его садизмом и напором. Она не хотела потерять всё то, что хранила внутри себя к этому человеку. «Альберт перевернул весь мой мир с ног на голову… Кем я стану без него?» — раз за разом она задавалась только этим вопросом, невольно вспоминая Альберта с его: «Кто я без Германии?» Альберта, в принципе, много чего напоминало. Даже брата получилось отпустить быстрее. Признаться, Эйвери ощущала из-за этого сильное чувство стыда: вернувшись из Америки, первым делом она направилась к родителям — «посмотрите, я жива, я не бесполезна, смотрите!» Мама много плакала, отец много курил, но оба они неизменно много с глубокой печалью говорили о Джордже. О, не описать словами, как Теодоре было стыдно за то, что при упоминаниях имени покойного брата сердце щемило куда меньше, чем только при одной, едва уловимой, мысли о Нойманне. Девушке казалось это неправильным, но она ничего не могла с этим сделать, и потому факт оставался фактом: куда болезненнее Теодору ударила смерть не родного человека, а немца, убившего не один десяток безвинных людей. Но кому судить Теодору за это? Жизнь бывает ужасно непредсказуемой, и так порой случается, что тот, кто должен быть врагом, становится ближе и дороже тех, кто считается родным. После смерти Альберта мир Теодоры потух… Нет, не так. До встречи с Альбертом Теодора жила при свете комнатных лампочек — конечно, это светло и, в целом-то, жаловаться не на что. Было бы. Если бы он не ворвался тогда в её жизнь, подобный мимолётному метеоритному дождю — также красив и также опасен. И жить бы после конца этого метеоритного дождя своей обычной жизнью… Да только как? Как жить, если ты знаешь, что всё может быть иначе — ярче, головокружительнее, острее? Вот и Теодора не могла найти ответ. Её жизнь стала напоминать замкнутый круг, разорвать который у неё просто не было сил. Прошествовав на кухню, Теодора порылась в ящиках и с горем пополам отыскала в них банку с почти закончившимся кофе. Турка была в раковине. В ней, собственно, было очень много посуды — чаще всего у Эйвери даже не было сил прибраться дома. Если до поездки в Европу её небольшая квартирка выглядела опустошённой и нежилой (ведь Тео проводила больше времени на работе, чем дома), то сейчас смахивала по меньшей мере на свалку (ведь Тео проводила больше времени дома, чем, в принципе, где-либо ещё). Иногда у Теодоры случались резкие приступы отвращения к своему образу жизни, и тогда она, как сумасшедшая, начинала драить всю квартирку, перемывать посуду, перестирывать одежду. И хоть не на долгое время, но здесь становилось чисто и светло. Однако сегодня явно был не один из таких дней, потому Теодора просто окинула пустым взглядом гору грязной посуды и махнула рукой. Она знала, что ей нужно поесть — кажется, в последний раз она ела вчера… или позавчера… Одинаковые дни смешивались в одно серое пятно, а голод не чувствовался вовсе, потому определить тот день, когда она сумела запихнуть в себя какую-то еду, было для Теодоры довольно проблематично. Быть может, у неё была депрессия. Теодора не знала. А избегание приёмов у психологов вряд ли могло решить этот вопрос. За окном было сумрачно — осенью, особенно в ноябре, темнело рано, и даже яркие огни Нью-Йорка не могли скрасить осенние серость и тьму. Теодора взяла с дивана старый тёплый халат и, закутавшись в него, подошла к окну. Там была жизнь — что-то такое, что теперь обходило Эйвери стороной. Или она делала это сама… Размышления женщины прервал звонок в дверь, заставив её вздрогнуть. Она никого не ждала. Да и к ней почти никто не ходил: изредка мама приходила, справлялась о состоянии Тео и по возможности помогала по дому; да и… ах, точно, Дейзи. Дейзи — это соседка Теодоры, которую она попросила раз в неделю покупать ей продукты и приносить ей письма из её почтового ящика. Дейзи напоминала чем-то Паулу, с которой Теодора утратила связь, уехав из Бельгии, — обе весёлые и добрые девушки. Обе, можно сказать, сиделки Теодоры. Звонок в дверь раздался снова. «Неужели с той пятницы прошла уже неделя?» — слабо удивилась Теодора и, вздохнув, подошла к двери. — Дейзи, это ты? — Я, милая, открывай, — даже толстая дверь не могла перекрыть звонкость девичьего голоса. Это заставило Теодору коротко улыбнуться. Она более немедля открыла дверь. — Привет, Дейз, — года два назад, когда Дейзи только переехала в этот дом, Теодора бы постыдились появляться перед ней в старом, изношенном халате, со спутанными, едва высохшими волосами… Но сейчас Теодора, привалившись к косяку двери, не смущалась, ибо знала, что Дейзи её не осудит. — На улице ужас творится какой-то, — пожаловалась девушка. — Дождь льёт уже пять часов подряд — пока ехала с работы до магазина и с магазина до дома, промокла просто до каждой ниточки! Шофёр — грубиян! Всю поездку болтал о том, что женщины совсем распоясались и хотят слишком много прав! — Дейзи возмущённо закатила глаза. — Иногда начинаю подумывать уйти из движений, которые борются за права женщин, и основать то, где будут бороться за то, чтобы у мужчин не было прав вообще. Теодора не смогла сдержать смех — чуть хрипловатый и тихий, но всё же смех. Дейзи была участницей различных женских движений, набирающих популярность в Нью-Йорке, потому слышать такое из её уст было привычно, однако такие бойкие речи всё ещё никак не сочетались с нежным обликом девушки, и потому создавался своеобразный диссонанс. — Ты уж извини, что не приглашаю, — спохватилась Эйвери и в извиняющемся жесте положила ладонь на сердце. — У меня… Не самые лучшие дни, — на самом деле не самые лучшие дни у Теодоры длились уже четыре года, но Дейзи лишь одарила Тео понимающей улыбкой. — Я всё понимаю, дорогая, и верю, что однажды ты справишься с этим всем. Теодора отвела взгляд, чтобы соседка не заметила её намокшие глаза. Дейзи была тактичной, потому, даже если и заметила, ничего не сказала. Она снова мягко улыбнулась и, протянув Теодоре сумку с продуктами и стопку писем, кивнула на прощание: «До встречи, милая!» Теодора едва слышно угукнула и поспешно вернулась в квартиру. Куда только делась та бойкая и смелая Эйвери, боящаяся только одного — не оправдать собственных ожиданий? Верно. Умерла в то трёклятое утро, в те грёбанные четыре утра… Ни сил, ни желания разбирать письма не было, но это было нужно — а когда что-то нужно, слово «не хочу» отходит на второй план. Сейчас всё чаще приходили квитанции о неуплате налогов и всё реже — приглашения работать в том или ином журнале. Это немного задевало Теодору, но она понимала, что виновата сама. Да и какие ей сейчас журналы.? Единственным, чем она сейчас зарабатывала себе на жизнь, было редактирование статей, которые ей присылали из «Секретов домохозяйки». Платили немного — этих денег едва хватало на то, чтобы прокормить себя, но Теодора понимала, что жаловаться — грех. Редактирование на дому… Да где ж такое видано? Но её не увольняли. Наверное, потому, что когда-то именно она и сделала журнал популярным. Так сказать, по старой дружбе… Выудив из этого вороха конверты из «Секретов домохозяйки», Тео уже хотела отложить всю остальную стопку куда подальше, но её внимание привлёк конверт, несколько отличающийся от всех остальных, и она, прищурившись, осторожно взяла его в руки. Однако, увидев немецкие марки, она лишь закатила глаза — война закончилась, а эти неженки всё ещё не могут успокоиться? Она хотела, даже не распечатывая, выбросить письмо в мусорку, ибо знала, что ничего нового в этих строчках для себя не отыщет, но взгляд случайно упал на имя отправителя… И в следующую секунду все письма упали на пол, а Эйвери широко раскрыла глаза и застыла на долгую-долгую минуту, показавшуюся ей самой настоящей вечностью. Аккуратным девичьим почерком в строке отправителя было выведено: «Laura Neumann».***
Руки тряслись, когда Теодора открывала конверт и доставала оттуда лист, испещрённый уже куда более кривым и неловким почерком: наверное, от того, что девушка писала этот текст не на родном немецком, а на английском языке, что Теодора заметила, мимолётно пробежавшись по строчкам. Сердце колотилось безумно громко, а перед глазами плыло, и Теодора, после пары попыток что-нибудь понять, сдалась, приняв тот факт, что в этом состоянии ей не справиться с чтением письма. В аптечке всегда была валерьянка, так как приступы паники и тревожности были частыми гостями Тео. Сейчас она тоже решила её принять, ибо самостоятельно справиться с этим состоянием казалось до чёртиков невозможным. И пока она шла до ванной, и пока поспешно открывала бутылёк, в голове набатом билось: «Нойманн». Довольно распространённая фамилия в Германии, не так ли? Вот только Теодора твёрдо помнила, что Лорой звали его племянницу. Только через двадцать минут она смогла вернуться в относительное состояние покоя и, разумеется, сразу же схватила письмо от Лоры Нойманн. Сев в кресло, она начала читать… «Здравствуйте, Теодора Эйвери. Нужно ли мне представиться? Наверное, да. Я — Лора, племянница Альберта Нойманна, который стал героем Вашей статьи. Не думаю, что Вы ждали это письмо, но могла ли я оставить Вас в незнании того, что я и сама узнала совсем недавно, лишь по окончанию войны? Как оказалось, тело моего дяди тогда не уничтожили: не сожгли, не скинули в какую-нибудь яму. Нет. О, это лишь доказывает, как человечны люди других стран по сравнению с нами — немцами. Его похоронили, как положено, в гробу, в могиле, на кладбище! Не в Германии, к сожалению, но это было очевидно. Он похоронен в одной бельгийской деревушке. Когда война закончилась, в Германию начало приходить много писем на эту тему. Теодора, я бы… Я бы очень хотела съездить в ту деревушку с Вами, но понятия не имею, когда Вам придёт это письмо, потому просто напишу дату, в которую буду ждать Вас, милейшая, на центральном вокзале Брюсселя — первого декабря этого года. Я буду ждать Вас до полудня, но, если Вы не приедете, я всё пойму. До предполагаемой встречи, Теодора. P.S. Я никогда не ощущала такой сильной любви, выраженной на бумаги, как при чтении Вашей статьи. И хотя мне было больно, я чувствовала небывалую гордость за дядю — и благодарность к Вам. Мне хочется сказать Вам так много всего, но это не уместится на бумагу, поэтому буду лишь надеяться на то, что мы сможем встретиться». Теодора сжала письмо в руке и закусила губу. По щеке скатилась слеза, и женщина тут же её небрежно смахнула. Она никогда не думала о возможности познакомиться с Лорой, считая это неуместным и ненужным никому из них обеих. Как видно, она ошиблась. Потому что после прочтения этих строк Теодора вдруг ощутила, что она дышит. Она живая… Нужно было срочно узнать, сколько осталось до первого декабря, но календаря в доме Теодоры не было уже около трёх лет, потому с этим вопросом Эйвери обратилась к Дейзи — та открыла ей и любезно, хоть и немного (не немного) удивлённо, сообщила, что сегодня двадцать пятое ноября. Значит, у Теодоры было около пяти дней, чтобы найти деньги на то, чтобы переплыть океан и оказаться в Европе. Почти невозможно… Но Теодора знала, к кому стоит обратиться. Прошло четыре года с тех пор, как он, ничего не понимая, бежал за ней, чтобы остановить и попросить не совершать ошибку… Знала бы она, чем всё кончится, наверное, позволила бы себя догнать. — Ну, здравствуй, Теодора. — Здравствуй... Лоуренс. Старый друг (Теодора надеялась на то, что могла его так называть) рассматривал её с непроницаемым выражением лица — лишь привычная самодовольная усмешка искажала его губы. Потому она даже не могла понять, рад ли он её видеть или нет. — Как дела? — о, Дьявол, как это смешно. Теодора хотела уткнуться лицом в тарелку с пирожным, поставленную перед ней, а потом, выйдя из кафе, куда Лоуренс её и пригласил после её ночного звонка, просто вернуться домой, упасть на кровать и не вставать ближайшие… ну примерно пару вечностей. Но то письмо от Лоры… — Я почти дописал книгу и, думаю, скоро у меня получится её выпустить, — поделился Лоуренс, а затем неожиданно стремительно накренился вперёд, чуть не снеся своим корпусом свои тарелку и стакан, прищурился и спросил: — А как у тебя дела? Его лицо было близко, что не позволяло Теодоре даже отвести куда-нибудь взгляд, что она очень любила делать последние несколько лет. Приходилось смотреть. Глаза в глаза. Как она любила делать до последних четырёх лет. Под напором взгляда мужчины Теодора не выдержала и призналась: — Дела не очень. Баркли тут же расслабился и, дёрнув уголком губ, отклонился назад, разваливаясь на стуле в вальяжной позе. — Так и думал. Зачем же ещё тогда бы ты мне позвонила, верно? — Всё не так! — вырвалось у Теодоры, а затем она в смятении накрыла лицо ладонями и зажмурилась. Всё было так. Глупо отрицать, лгать, лицемерить… — Знаешь, Эйвери, — это обращение больно резануло по ушам женщины. — Я ведь читал ту твою статью. Да кто не читал её из мира журналистики, право… — он сжал переносицу двумя пальцами и посмотрел на стол. — Меня задело то, что ты нам солгала. Написала красноречивое письмо о том, что всех нас любишь, но работа зовёт в Нидерланды… А потом выясняется, что ни в каких Нидерландах ты не была, и более того — всё время ты находилась чуть ли не у нас под носом, с этим немцем… Мы могли тебя вытащить, но ты выбрала остаться пленницей. Теодора сжала зубы. А затем, не сдержавшись, вскочила, чуть не уронив при этом стул, и повышенным тоном произнесла: — Ты ничего не понимаешь, Баркли. Лоуренс опёрся ладонями на стол и приподнялся тоже. Он со злостью взглянул в лицо Теодоры. — А ты попробуй и объясни. Теодора неожиданно почувствовала себя неловко, но вовсе не из-за Лоуренса — она огляделась и поняла, что взгляды абсолютно всех посетителей и работников кафе устремлены на них. Её взор снова вернулся ко взору мужчины. Кажется, он понял тоже. Спустя миг натянувшаяся между ними струна ослабла, и они оба, облегчённо рассмеявшись, сели обратно. — Прости, — это слово они сказали друг другу одновременно. Теодора невесело поковырялась вилкой в своём пирожном и, наконец, начала говорить: — Мне стыдно за то, что я ввела вас в заблуждение, но тогда вернуть кольцо покойного брата казалось чем-то важным и необходимым, я не могла уйти. А потом… — она подняла глаза. — Знаешь… Как оказалось, нельзя жить с Чудовищем бок о бок и не начать узнавать его лучше, привыкать к нему, искать в нём Человека… — она посмотрела в сторону, но взгляд был покрыт туманной поволокой — было ясно, что сейчас Тео плавает в своих воспоминаниях. — Найдя же в нём его, повернуть назад уже невозможно… Просыпается и сочувствие, и понимание, и всё остальное… А затем рождается нечто такое… Что очень похоже на любовь. Лоуренс мягко усмехнулся: — А кто является колдуньей, заколдовавшей твоего Альберта? Вильгельм? Сама Германия? Теодора фыркнула. — Мне Альберт больше напоминал Фролло из «Собора Парижской Богоматери», нежели какого-то сказочного героя, — Лоуренс передёрнул плечами. Теодора улыбнулась. Впервые за долгое-долгое время она не чувствовала тяжести в груди, и от этого становилось как-то лучше. Ей не хватало вот этого всего, так не хватало… Но понимание пришло только сейчас. Несмело и кротко, но — Теодора ощущала это всем своим сердцем, — в ней снова зарождалась та бойкая и циничная женщина, которую в себе так ценила когда-то Тео и которую когда-то возжелал Альберт. — Так... В чём тебе нужна помощь, Тео? Теодора тяжело вздохнула и, помолчав несколько секунд, обрисовала ситуацию. Лоуренс внимательно слушал. — Я обещаю, что потом всё тебе отдам, — горячо поклялась женщина. Но Баркли только отмахнулся: — Глупости, Эйвери. Мне не жаль потратить на тебя деньги и... Я вдруг понял, что хочу съездить в Европу тоже. Мне хочется навестить Йоке и Фридриха, а тебе, милая моя, нужно с ними поговорить. И извиниться. — Ты не упоминаешь имени Джона, — заметила женщина. — Он... Пропал куда-то, — Лоуренс флегматично пожал плечами. — Ещё тогда, когда ты только сбежала. Говорят, уехал в другую страну. Мы потеряли с ним связь. — Вот как... Лоуренс не дал Теодоре снова погрузиться в мрачную думу — энергично вскочив из-за стола, он протянул ей руку: — Пора отправляться в новое путешествие, коллега. Что-то в глубине души Теодоры счастливо завизжало. А сама Эйвери, вкладывая в свой жест всё своё доверие и благодарность, вложила ладонь в ладонь мужчины.***
Всё было почти также, как четыре года назад, когда Теодора, ещё совсем неопытная, только отправлялась из Америки в Европу. Чувство дежавю ело женщину изнутри. Всё свободное время на корабле Теодора и Лоуренс проводили вместе — им действительно было что обсудить. Шутя про ту или иную ситуацию из жизни Лоуренса, смеясь на его рассказы, Теодора лишь удивлялась тому, что то её вялое и серое состояние начало постепенно испаряться. «Может быть, стоило позвонить Лоуренсу ещё давно..?» — невольно задавалась вопросом Теодора. Тридцатого ноября они прибыли во Францию, а оттуда направились в Бельгию. — Волнуешься? — уже ночью поинтересовался в поезде Лоуренс. Теодоре пришлось долго подумать прежде, чем она признала: — Волнуюсь. — Всё будет хорошо, Теодора, — просто и коротко сказал Баркли. И она впервые за долгое время захотела в это поверить. Лоуренс принял решение остаться в гостинице Брюсселя, понимая, что встреча с племянницей возлюбленного Теодоры и поездка на его могилу слишком личное и сокровенное — ей нужно справиться с этим самой. Идя на Центральный вокзал Брюсселя, Теодора ощущала, как дрожь одолевает всё её тело. Спокойный, но быстрый шаг иногда прерывался, чуть не переходя на бег. Теодора старалась себя контролировать. А затем она увидела Лору... Нет, она не знала твёрдо, что это она — об этом кричало какое-то шестое чувство. И вот тут-то Эйвери не сдержалась и всё-таки побежала. И снова чувство дежавю ударило её в самое сердце — когда-то она уже бежала так к одному Нойманну. К молодой девушке она подскочила вся взъерошенная и запыхавшаяся. Они долго-долго смотрели друг другу в глаза, словно пытаясь найти там ответы на все вопросы. Теодора горько подметила, что глаза девушки безумно похожи на глаза Альберта — правда, у него они были поблёкшие и усталые, а глаза Лоры ярко светились цветом весенней травы, и Теодоре вдруг представился юный Нойманн с ещё не потухшим взором... — Здравствуйте, — наконец произнесла девушка на ломаном английском. — Я — Лора Нойманн. И первым делом Эйвери притянула её к себе в объятия... До той деревушки они добрались быстро. Ехали в тишине. И Лора, и Теодора были погружены в свои мысли, но тишина совсем на них не давила — по крайней мере, на Тео. Она ощущала долгожданный покой. Лишь, когда они приехали на место и, узнав местоположение кладбища, направились в ту сторону, Лора начала говорить — с очень заметным акцентом. — Когда я читала Вашу статью, Теодора, первой мыслью в моей голове было: «Да эта девушка явно взяла имя из головы, и оно просто совпало с именем моего дяди». Видите ли... Весть о том, что он умер, тогда ещё до меня не дошла. Как и... Ещё кое-что, — она нервно ускорила шаг. — К тому же, я знала своего дядю. Знала хорошо. Нельзя говорить плохо о мёртвых, но горькая правда лучше сладкой лжи, не так ли? Я о том, что дядя Альберт не являлся хорошим человеком. По крайней мере, не являлся таким для других людей. И эти строчки о том, что он пожертвовал собой, своим взводом, просто потому, что полюбил, — с губ Лоры сорвался смешок. — Я в это не верила, как и все остальные прочитавшие ту статью немцы. Дядя, сколько я себя помню, всегда был верен Германской империи... Она неожиданно остановилась и развернулась к Теодоре. Та в ступоре застыла. — Однако я кое-что поняла, когда мне пришло предсмертное письмо от дяди. — Предсмертное письмо?! — сорвалось с губ Эйвери. Лора, разглядывая лицо женщины, медленно кивнула. — Да... Я читала его, плакала и... осознавала, — она сжала губы, видимо, подыскивая слова. — Осознавала, что страна, которую ты не любишь, которая сделала тебя своим рабом... никогда не будет дороже того, с кем ты... по-настоящему чувствовал себя живым. По щеке Теодоры скатилась слеза, и она зажмурила глаза, понимая, что ещё миг — и она разрыдается. А они даже не дошли до его могилы. Лора в понимающем жесте заправила прядь волос Теодоры за ухо и как ни в чём не бывало продолжила путь. — Мой дядя был сложным человеком, привыкшим носить маски и лгать всем вокруг — особенно самому себе. Даже я не знала всю его истинную ипостась. Но, прочитав то его письмо, а затем перечитав Вашу статью, я поняла — Вы стали той, кому он захотел открыться. — Это было взаимно, — подала голос Теодора. — Мы... относились друг к другу настороженно, но со временем стали раскрываться. То, что царило между нами, вряд ли можно назвать полноценным доверием, конечно, но... — Нет, можно, — прервав Эйвери, возразила Лора и протянула ладонь вперёд. — Кладбище. Мы дошли. Осталось найти дядю. Кресты и могилы создавали удручающую атмосферу. Особенно от того, что все они были заброшенными и неухоженными. — Я слышала, что европейцы не хотят хоронить своих родных там, где лежит хоть один труп немца. Мы «оскверняем» их землю. И я даже не могу осуждать их за такие мысли, — невесело поделилась Лора. Теодора только вздохнула и прошла дальше. Глаза активно искали знакомое имя. Но найти могилу Альберта было суждено именно Лоре. Её тихий голос раздался где-то справа: «Теодора, кажется, я нашла». Ноги женщины подкосились и ослабли — словно само тело протестовало против этой встречи, но Теодора заставила себя успокоиться и пойти на голос Лоры. Глубоко вздохнув, она сделала последний шаг. Не было креста или какого-либо памятника — уж слишком великая честь для убийцы. В землю была воткнута деревянная кривая табличка, а на ней коряво и неаккуратно было выведено: «Альберт Нойманн, шавка Германской армии, бывший до смерти обер-лейтенантом». — Вообще-то... Он был майором, — тихо произнесла Эйвери и, наклонившись к могиле, осторожно поправила покосившуюся табличку. Сдержать всхлип она, к своему сожалению, не сумела... — Теодора, — на плечо женщины легла ладонь Лоры, а в следующую минуту они обе сжимали друг друга в крепких объятиях. Теодора, уже не пытаясь крепиться, просто разрыдалась, а Лора осторожно поглаживала её по ссутулившейся спине. От племянницы Альберта веяло почти равнодушием, и это удивило Теодору. — Почему... Почему ты так спокойна, Лора? — с заминкой спросила Эйвери, отстраняясь от девушки. Она неловко вытерла глаза и снова посмотрела на бугорок земли. Сердце щемило. — Я любила дядю лишь в те моменты, когда он заботился обо мне и старался строить рядом со мной добряка... А с Вами ему не нужно было кого-то строить. Я уверена, Вы полюбили его ещё до того, как он пожертвовал собой ради Вас. — Не знаю... — растерянно ответила Теодора. — Может быть, да, может быть, нет... Всё слишком сложно. Любила ли я его вообще? Я не знаю даже этого. Просто он стал... — она ласково улыбнулась. — Он стал ценнее всего, что было когда-то в моей жизни. Лора одарила её ответной улыбкой и, запустив руку в карман своей юбки, вдруг выудила оттуда свёрнутый в несколько раз листок. — В предсмертном письме было ещё это. Оно предназначалось для Вас, Теодора, на тот случай, если Вы будете страдать после смерти моего дяди, — она вложила лист в ладонь женщины и ободряюще кивнула. — Прочитайте в спокойной обстановке, — она тут же отвернулась от Тео и тоже взглянула на могилу Альберта. — Как жаль, что его нельзя перехоронить в Германии... Уже вечером, отужинав с Лоуренсом и с ним же составив план на поездку сначала к Йоке, затем — к Фридриху, будучи в своём номере Теодора осмелилась развернуть лист, который ей вручила Лора. Ровный, аккуратный, несмотря на то, что текст был написан на английском, почерк Альберта напомнил Эйвери, каким порой перфекционистом он бывал. Состояние женщины было похоже на опьянение, но Теодора не хотела принимать валерьянку или что-то ещё — написанное Альбертом хотелось прочитать именно так — чувствуя всё от кончиков пальцев до кончиков волос. «Я буду плакать», — это единственное, что понимала Теодора. Но её это не останавливало. В конце концов, за эти четыре года пролито уже слишком много слёз. Их Теодора точно не боится. Она облизнула пересохшие губы и приступила к чтению... «Здравствуй,
Примечания:
Уж не знаю, оправдала ли я ваши ожидания, но... Я просто надеюсь, что этот эпилог вам понравился.
Мне, как и Теодоре, довольно сложно отпустить эту историю, но... ахахахахахаха, пора уже
(Я хотела зашипперить Лору и Теодору ХАХАХАХАХАХА)
Что ж, получается, до свидания 🌹
