Ценность вещей

***

Choose your last words, this is the last time, 'cause you and I… We were born to die.

       Альберт сидит ровно напротив неё. Расслабленная поза, полуухмылка на тонких губах — в общем, всё то, к чему Теодора привыкла за эти несколько недель. Отличие лишь в том, что сейчас у них не роли врагов и даже не любовников; она, как и положено, — журналистка, он — солдат, у которого она берёт интервью. Теодора не волнуется. Почти. Лишь на подкорке сознания бьётся лихорадочная мысль: «Это будет настоящей сенсацией». Она уверена на сто процентов, что даже люди из больших и популярных журналов не осмелились бы ползти с предложением взять интервью к известным своей жестокостью немцам. Но не она… «Чего мне бояться?» — мысленно усмехается Теодора: «Я целовалась с этим немцем, вчера — переспала. Каждую минуту своего нахождения рядом с ним я нахожусь под угрозой быть убитой от его руки, но я знаю, что он этого не сделает. Как ни странно, я начала ему… Доверять». — Начнём, майор Нойманн? — она устремляет на него спокойный взгляд из-под ресниц, наблюдая, как он вальяжным движением отпивает вино из бокала, ставит этот бокал обратно, а затем, закинув одну ногу на другую, ставит локоть на подлокотник кресла, поддерживает тыльной стороной ладони щеку и, наконец, кивает в согласии. Теодора прочищает горло и окончательно перестраивается на профессиональный тон. — Ваше полное имя, майор? Краем уха она ловит короткий смешок и спешит пояснить: — Это — одна из дежурных фраз, нельзя пропускать, даже если я знаю. Альберт смотрит на неё, и в его серых глазах Тео замечает искры, которых совершенно точно раньше не было. Мысль, что Теодора действительно делает Альберта живым, немного выбивает её из колеи, поэтому она ёрзает на месте и, выпрямившись, устремляет взор в свой листок. Категорически нельзя отвлекаться на постороннее, однако сосредоточиться, когда напротив сидит он, кажется до отвратительного невозможным. — Альберт Нойманн, — звучит мягкий голос мужчины. Теодора, невольно улыбнувшись, делает первые записи. — Ваш возраст? — она, проведя языком по верхней губе, снова смотрит на Альберта. Признаться, ответ на этот вопрос интересует и её саму. — Тридцать девять, мисс журналистка, — он снова отпивает вино и, что очевидно, следит за её реакцией. Реакция у Теодоры самая что ни на есть не тактичная — прикрыв рот рукой, она в ужасе охает: — Я переспала со стариком! От такого нахальства Альберт даже чуть приподнимается в кресле и уже хочет сказать что-то очень возмущённое, но, видимо, замечает, как дёргаются уголки губ Тео в желании сверкнуть смешливой улыбкой, и опускается обратно. — Я даже не думал, что мой возраст будет волновать тебя куда больше, чем моё положение в обществе, — с ехидцей фыркает Альберт. Теодора пожимает плечами и не отвечает: боится, что, если продолжит, то они далеко уйдут от интервью — затянутся игривой перепалкой. А Теодоре этого не нужно. Перекинуться парой саркастических фраз они могут в любое время. А сейчас — интервью. Сейчас или уже никогда. От чего-то Теодора в этом уверена. — Почему Вы связали свою жизнь с военной службой? Помнится, она уже задавала ему этот вопрос. В день, когда её жизнь перевернулась с ног на голову. Ей довелось тогда впервые услышать его смех. Кажется, она охарактеризовала его «злодейским». Знала бы она в тот момент, что чуть позже этот смех ей даже начнёт нравиться… Сейчас Альберт не смеётся. Смотрит в её глаза, словно что-то ищет в них, молчит — наверное, собирается с мыслями. «А ведь это у него довольно больная тема», — с горькой насмешкой вспоминает Теодора, но ничего не может сделать. Альберт дал своё согласие на это интервью, а следовательно — и на все прилагающиеся к нему вопросы, какими бы каверзными или личными они ни были. Она лишь выполняет свою работу. И он должен понимать её, как никто другой. — В моей семье все — разумеется, кроме матушки, — были военными, — помолчав, начинает Альберт уже знакомую Теодоре историю. — С самого детства нас с братом готовили к тому, что мы тоже поступим на службу. Многие люди из подобных семей стараются оттянуть этот момент, надеясь, что родина призовёт их только во время войны, а война, как известно, такая вещь, которая может и не произойти. Вот только я с детства привык вникать в политику, да и взрослые в моей семье имели привычку обсуждать подобное в присутствии детей, потому в подростковом возрасте я прекрасно понимал, что Германская империя начнёт войну. Рано или поздно, но начнёт. И, смирившись с фактом, что на войне мне придётся оказаться всё равно, я решил добровольно посвятить себя службе своей стране. Не быть тем, кого война застанет врасплох, а быть готовым и даже иметь более-менее высокую должность к тому времени, как война наступит. Всё лучше, чем барахтаться в непонимании и слабости. Теодора слушает, затаив дыхание и делая пометки в тетради, записывая самое важное — то, что забыть нельзя. От чего-то самым важным оказываются почти все слова Нойманна. Её пальцы почти не отрываются от бумаги — только в те моменты, когда нужно обмакнуть перьевую ручку в чернила. Она уже знает эту историю, Альберт её рассказывал. Но сейчас приоткрываются и другие аспекты: Альберт вскользь упомянул детство, свою семью. В прошлый раз рассказ был более обтекаемым. «Отчего ты мне так доверяешь?» — бьётся в висках непонятный вопрос. Неуместный. На который так хочется получить ответ. Ведь Альберт не тот, кто станет делиться своими мыслями, своей историей, своими чувствами. Он сам говорил, что Теодора в этом плане первая. Сейчас же он рассказывает это всё, зная, что она напишет статью, которую прочитает множество других людей. Почему?.. Но, как бы ни было любопытно, Теодора спрашивает совсем другое: — Действительно ли это было тем, чего Вы хотели? — её рука застывает, а взгляд почему-то не решается подняться на Альберта. Нойманн молчит короткое мгновение прежде, чем промолвить простое и ясное: — Нет. И Теодора, закусив нижнюю губу, всё же поднимает взгляд. «Я, помнится, говорила, что не буду ему сочувствовать. С того момента наверняка прошла целая вечность, иначе то, почему вдруг в моей душе проснулась к нему жалость, не объяснить иначе», — Теодора прикрывает глаза, пугаясь собственных мыслей. Альберт путает их. С самого начала он был её собственным лабиринтом. И, прекрасно зная, что, заблудившись, она не отыщет выход, она всё равно ступила на эту тернистую дорогу. «У меня есть шанс убежать от него завтра, послезавтра… В любое время. Теперь меня здесь не держит ничего, но…» — Теодора задумчиво прокручивает кольцо на большом пальце и вспоминает, как дала вчера обещание Альберту быть с ним до конца. Хотя бы в этом городе. Ещё примерно месяц назад её единственным желанием было сбежать отсюда и никогда-никогда больше не пересекаться с Альбертом Нойманном. Время всё поменяло. Время ли?.. Она хлопает ресницами, когда слышит деликатное покашливание со стороны Нойманна. С губ срывается вздох. — Прости, задумалась. — Я знаю выражение твоего лица, когда ты погружена в работу, — Альберт хмурится и снова отпивает вино. — Сейчас ты явно думала не о статье. — Так и есть, — кивает Теодора, не видя смысла в лукавстве. — Но мы обсудим это позже. Надеюсь. Сейчас я постараюсь вернуться к рабочему темпу. — Вина, милая? — Альберт осекается, понимая, какое слово только что использовал по отношению к Теодоре. Та и сама застывает. А затем не требует — просит дрожащими губами, глядя ровно в лицо знатно растерявшегося от себя самого Нойманна: — Повтори. Альберт только вздыхает и вдруг встаёт, попутно доливая в свой бокал вина. Теодора внимательно наблюдает за ним, одновременно с облегчением и со стыдом признавая, что больше не ждёт от Альберта опасности. «А надо бы», — мысленно упрекает она саму себя. А Альберт подходит к ней и, вручив бокал в слегка подрагивающие ладони, кладёт свои руки на её плечи. Тео ощутимо вздрагивает, помня, чем это кончилось в прошлый раз. Чувство дежавю лишь усиляется, когда мужчина наклоняется и опаляет своим дыханием её ухо. Невольно Теодора дёргается, ведь шея всё ещё помнит тот укус. Вино из бокала грозится выплеснуться, и, всё же немного отпив алкоголь, Теодора медленно отставляет бокал на стол — предусмотрительно подальше от своей тетради. — Не бойся, — звучит шёпот Альберта, и Теодора невольно сжимается, не понимая даже сама, отчего именно — от испуга или же от пробежавшего по телу намёка на возбуждение. — Я больше не хочу причинять тебе вред, — он аккуратно сжимает губами мочку её уха и, отпустив, с неправильной лаской произносит такое чужеродное слово: — Милая. Нам отведено не так много времени, Теодора, ты это знаешь. Я хочу, — он проводит носом по её шее и, чувствуя чужие мурашки, улыбается. — Хочу оставить в твоей памяти о себе хоть что-то хорошее… Ты ведь желала этого, верно? Теодора не находит слов и потому только несмело кивает. Ей не верится, что они прошли с Альбертом настолько огромный путь — от ненависти с её истериками и его манипуляциями до попыток взаимопонимания и доверия; от ударов и укусов до поцелуев и подобия ласки. «И ради чего всё это..? Ради того, чтобы мы с ним скоро разбежались в абсолютно разные стороны, ибо нашим дорогам просто не суждено переплетаться — они и в этот раз должны были идти параллельно, но Нойманн… или я… кто-то из нас явно свернул не туда. Когда это всё закончится, мы должны будем делать вид, что никогда не имели в жизнях друг друга никакого значения. Путь-то пройден огромный. Но такой бесполезный», — Теодора горько усмехается в своих мыслях. Альберт будто чувствует её смятение. Его ладони сильнее сжимаются на её плечах. Но на совсем недолгое время. — Не думай. Ни о чём сейчас не думай, — он мягкими движениями начинает массажировать её плечи, и в этот раз не издевается — действительно хочет принести удовольствие. — Я очень хорошо понимаю, как тебе сложно переключиться сейчас на работу, но нужно постараться. Думай не о нас с тобой. А о том, что принесёт тебе эта статья. Теодора резко разворачивается, скидывая руки Альберта. И когда их взгляды — его привычно невозмутимый и её такой живой и эмоциональный — пересекаются, она всё-таки спрашивает: — Зачем тебе это? — Должен же я хоть раз за свою жизнь принести пользу не только Германской империи, — в насмешливом движении Альберт пожимает плечами и мажет мимолётным поцелуем по виску девушки: — Расслабься. Хорошо? Теодора ведёт плечом, мнётся, но все же кивает: «Хорошо». Прежде, чем Альберт вернётся в кресло, забрав бокал с вином, она делает ещё один глоток. А затем смотрит на майора, который снова сидит напротив неё. Пить алкоголь, занимаясь взятием интервью, — крайне непрофессионально. Но Теодора думает о том, что никто ничего не узнает и коротко улыбается. — Будь у тебя возможность, Альберт, ты бы… сбежал из Германии? — она сканирует мужчину внимательным взором. Профессиональный тон снова забывается. — Нет, — Альберт отрицательно качает головой. И хотя Теодора заранее прекрасно знала его ответ, с её губ всё равно срывается, скорее, её собственное, нежели журналистское: «Почему?» Альберт вздыхает, но отвечает: — Я — пёс Германской империи. Выдрессированный настолько хорошо, что предать своего хозяина кажется просто немыслимым. Я всю свою жизнь посвятил служению этой стране, — Альберт обречённо и криво ухмыляется. — Кто я без неё, Теодора? Со всеми своими грехами, устоями в голове, принципами? Тео остаётся только молча отвести взгляд — ведь она ничего не может возразить. Ведь она полностью согласна с Альбертом. Германская империя слишком хорошо работает над своими солдатами. Не всеми, конечно. Но такие, как Альберт… Теодора снова оглядывает его. — Считаешь ли ты себя патриотом? Альберт, что очень неожиданно для Тео, прыскает со смеху. — Нет, Теодора, не считаю. В конце концов, патриотизм — это то, считается любовью к своей Родине. — Разве ты не любишь Германию? — тут же с интересом реагирует Теодора. — Нет. Я ненавижу её всей душой, meine Frau. Это сложно объяснить. — Постарайся, — Тео не собирается сдаваться, что показывает всем своим видом. А Альберт должен уже понять — если она начинает где-то упорствовать, она пойдет до конца. Альберт вздыхает. — Я привык говорить заученные фразы по типу «Германская империя есть власть», «Немцы заслуживают того, чтобы возле их ног ползали все остальные» и прочее, прочее… Но, — он опирается ладонями на свои бёдра и поддаётся вперёд. — Я также прекрасно понимаю неправильность всего происходящего. Я постарался однажды отключить в себе человечность, но ведь это совсем не значит, что у меня получилось. По крайней мере, не полностью точно. Я не уважаю Вильгельма. Я не уважаю вышестоящие лица. Но я умею жить только так: убивая невинных и преклоняясь перед теми, кого хотелось бы ударить, лишь бы потом преклонялись передо мной. Я научен жить только так: грязно, жестоко, причиняя боль. Меня так научили. Я ненавижу Германию. Из-за её проблем я потерял брата. Не из-за чего-то другого. Но я привязан к ней. Посажен на крепкую цепь. Мне не уйти. Никогда. Теодора, сама того не заметив, сжимает во время монолога Альберта ладонь возле груди — в районе сердца. Сжимает так сильно, что ногти впиваются в кожу. Жест сентиментален, и в любое другое время Эйвери ужаснулась бы с себя, но сейчас… Сейчас её слишком переполняют чувства. Вот только это отнюдь не сочувствие. Скорее, гнев. Ведь, когда Альберт заканчивает, голос, словно бы вовсе и не её, звучит в комнате, тихо, но чётко: — А старался ли ты жить по-другому, Альберт? Легко свалить свою жестокость на страну, в которой живёшь, но нужно уметь отвечать за поступки. Каждый может перестать быть сволочью, если того захочет. Их взгляды пересекаются. И Теодора тонет во взгляде напротив. Знаете, у людей порой бывают привычки сравнивать глаза симпатизирующих людей с морем или озером… Но про глаза Альберта, особенно, когда он смотрит на неё вот так, Теодора была готова сказать только одно: это болото. Болото, затягивающее в самую глубину. Из которого не выбраться. Хоть кричи, хоть барахтайся. Утонешь всё равно. — Нет, Теодора, — также тихо отвечает Альберт спустя время. — Но я стараюсь изменить хоть что-то сейчас, — он поднимается с кресла. — Хорошим меня, признаться, знал только брат и знает его дочь. Я не видел смысла менять что-то, ведь, — он усмехается. — В конце концов, я германский солдат. Мне априори положено быть «плохим». И я никогда не упускал шанс доказать всем вокруг, что так оно и есть, в первую очередь доказывая это самому себе. Я та ещё сволочь, ты права. Тео чувствует дрожь в коленях. Напряжение между ними почти физически ощутимо. — Но ты… Ты заставляешь меня переосмыслить многое. Ты сказала однажды, что твой страх ко мне не исчезнет, если я не переступлю через свои принципы. И вот я стою перед тобой, зная твёрдо только одно: ты есть смысл усомниться во всём том, что составляло мою жизнь раньше. Альберт делает небольшой шаг по направлению к Теодоре, и Теодора срывается, чувствуя, что больше не может сидеть на этом стуле — она вскакивает, чтобы за пару секунд оказаться в чужих объятиях, а затем и вовсе — слиться с Альбертом в глубоком, но ни капли не страстном, а больше печальном и отчаянном поцелуе. — Мы неправильные, такие неправильные, Альберт, мы… — Теодора захлёбывается кучей беспорядочных слов и просто утыкается в грудь мужчины лицом, пока её пальцы судорожно сжимают ткань его рубашки. Вот ему она, умеющая очень грамотно и правильно излагать свои мысли… — Нет, meine Frau, — его ладонь проходится мягким, успокаивающим движением по её спине. — Весь этот мир — неправильный. Но мы… Мы с тобой — самое правильное создание судьбы. — Я не верю в судьбу, — Теодора качает головой. — Я знаю, — его губы касаются её макушки. — Я бы очень хотел извиниться за боль, которую причинял те… Теодора накрывает его губы своей ладонью, призывая к молчанию, и качает головой. — Нет, Альберт. Никаких извинений, пожалуйста. Я… Боюсь, мне будет от этого ещё больнее расставаться с тобой, — она невольно прижимается к нему сильнее, растерянно и без каких-либо задних мыслей; просто кладёт свою голову к нему на плечо в надежде почувствовать себя защищённой, как бы иронично это ни было. — Так забавно. Я знаю, что мне плохо с тобой. Было и будет. Я знаю, что мне будет намного лучше без тебя. И я действительно хочу уехать. Но при одной мысли о том, что это действительно случится, в груди несвойственная мне боль. Как так можно одновременно и хотеть быть с человеком, и не хотеть.? — В наших… отношениях всегда было много противоречий, — осторожно замечает Альберт и слегка приобнимает девушку. — Скажи, а… — вдруг это становится очень важным. — В тот день, когда у меня случилась истерика, ты действительно получал удовольствие? Только не ври. Альберт мнётся и признаёт: — Получал, но, скорее, от твоей беспомощности — я не лгал, говоря о том, что люблю власть. Теодора мягко смеётся. — Я в отношениях с монстром. Не понимаю, почему я так нормально стала на всё это реагировать. Я сошла с ума, — она, несколько истерично посмеиваясь, отстраняется от мужчины. Он смотрит с сожалением. — Человеческий мозг быстро привыкает к происходящему. А ещё выстраивает кучу защитных механизмов. Я нанёс тебе не одну травму и… Я надеюсь, ты действительно излечишься от них, когда вернёшься в Америку. Поймёшь, что не было у тебя ко мне никаких чувств, ты просто защищалась… а затем, со временем, постепенно, ты забудешь меня, и всё снова будет у тебя хорошо, — он заправляет прядь её волос ей за ухо. — Без меня. Теодора, заострив своё внимание на его последних словах, снова поднимает на него растерянный взгляд и, встав на носочки, осторожно целует в уголок губ, качает головой и шелестит: — Я этого больше не хочу… И пока Альберт не успел как-то среагировать, она забирает со стола листки и удаляется из комнаты, кинув напоследок: «На сегодня закончим, пойду обработаю этот материал». Она не видит, как дёргается в её сторону рука Альберта в желании её остановить. — Мы закончим навсегда, Теодора… Этот тихий и печальный шёпот она не слышит тоже.

***

       Это начинается в 3:19. Теодора не спит, всё ещё усиленно работая над статьёй (а на деле просто не желая идти к Альберту). На улице становится необычайно шумно, и это не даёт ей сосредоточиться, потому, злобно скрипнув зубами, она встаёт из-за стола, чуть не порвав от нервозности бумагу, и подходит к окну, чтобы посмотреть, что там такое происходит. Увиденное заставляет её глаза широко распахнуться. Сглотнув комок, она делает шаг назад, чуть не врезается в шкаф, но всё же поспешно выходит из комнаты и чуть ли не врывается в спальню к Альберту. — Там… Там что-то горит, Альберт! И… — она запинается и чуть не падает. Нойманн, и сам смотрящий в окно, лениво поворачивает в её сторону голову. — Казарма, — в его глазах пляшет отражение разрастающегося вдали огня, отчего он только становится более похожим на Дьявола. — Почему ты так спокоен? — Теодора подходит к нему ближе и, выглянув из этого окна, вздрагивает. — Кто все эти люди? Почему они столпились возле нашего дома? Ей хочется размышлять рационально и быть хладнокровной, но паника хитрой лисой подбирается всё ближе. Она неосознанно хватает Альберта за плечи и вцепляется в них пальцами. — Что происходит?! — она не понимает, почему Альберт кажется таким равнодушным; почему всё это волнует её больше, чем его. Альберт только вздыхает и криво улыбается. — Восстание жителей города? Наступление вражеских сил? Попытка освобождения из-под власти германских войск? Всё вместе? Теодора чувствует, что дышать становится сложно. «Я должна радоваться за этих людей, наверное?» — на грани сознания ловит себя Тео на этом вопросе. Она хочет что-то сказать, но все слова застывают на губах, когда внизу начинает что-то грохотать, а затем дом сотрясается множеством чужих голосов, топотом ног и лязгом орудия. Теодора смотрит на прикрытую ею дверь спальни и в ужасе поворачивается к Альберту. — Ты же будешь защищаться? Ответа она не получает. В их комнату вламываются люди. Перед глазами Тео всё плывет, но с уверенностью может сказать, что их слишком много. «Это всё не может закончиться вот так!» — она судорожно ловит ртом воздух и неосознанно хватается за руку Альберта. Ей даже не приходит в голову то, что её не должны тронуть. Эти люди, по идее, — её союзники. Но верить хочется только рядом стоящему и прикрывающему её врагу. — Майор Альберт Нойманн, всё Ваше подразделение взято в плен или убито. Теодора заставляет себя найти взглядом говорившего и сфокусироваться на нём. Этот человек держит их Альберта на мушке. Он явно солдат. Тоже. — Мы приказываем сдаться и Вас. В ином случае Вы будете убиты. Теодора чувствует, что Альберт напряжён. «Происходящее правильно, это всё правильно, так и нужно», — бьётся в голове по кругу, словно Теодора и сама хочет себя в этом убедить. Не получается. — Я верен Германской империи, — Альберт говорит это таким спокойным голосом, словно его не предупредили о предстоящей смерти. — Мы не ожидали другого ответа от майора Нойманна, — человек усмехается и опускает свой палец на спусковой крючок. Теодора следит за ним затуманенным взором. В горле пересохло. Её ужасно трясёт. Она, как одержимая, вцепляется в руку Альберта и закрывает глаза. Она не может идти против тех, кто просто отстаивает свои свободу и право на жизнь. Она запрещает себе это. Ведь они поступают правильно. Кажется, что взрывается само Солнце. Но это всего лишь взрывается душа Теодоры; это всего лишь оглушительный и точный выстрел в грудь Альберта.        Это происходит в 3:34. Альберт, подстреленный, падает, а следом за ним на пол опускается и ошарашенная Теодора. Её руки трясутся, а по щекам текут слёзы. всёдолжнобылокончитьсянетак Пуля прошла насквозь, отчего кровь попала и на неё. «Мне кажется, что я умру сейчас тоже», — опустошённо и отстранённо думает девушка, а затем с яростью смотрит на подходящего к ним человека. — Он не выживет, — мужчина кивает пришедшим вместе с ним людьми. — Заберите эту гадость отсюда. — Нет! — Теодора не сразу понимает, что этот громкий отчаянный крик принадлежит ей. Человек хмурится и смотрит на неё, словно увидел только сейчас. — Теодора Эйвери. Американская журналистка, — равнодушно констатирует он. — Что Вы хотите? Тео даже не хочется думать о том, откуда он знает её — вариантов слишком много, и, к сожалению, вариант под именем Янис есть тоже. Теодоре, честно говоря, не хочется думать сейчас вообще ни о чём. Она осипшим голосом просит: — Дайте попрощаться. — Что? — в голосе мужчины мелькает удивление. — Дайте попрощаться, — сквозь зубы просит Теодора. Солдат качает головой и смотрит одновременно и с сожалением, и с осуждением. Теодоре плевать. — Бог с тобой, девочка, — он вздыхает и отступает. — Прощайтесь. Когда все покидают спальню, Теодора позволяет себе переложить голову Альберта к себе на колени. Она мягко перебирает его короткие светлые волосы. Он приоткрывает глаза. С его губ срывается хриплый стон. С щеки Теодоры срывается слеза. — Знаешь, ты заслужил это, — она очень хочет улыбнуться, но это выходит так плохо, что Теодора бросает попытки и только на миг поднимает глаза к потолку. Всхлип сам вырывается из её уст. — Я знаю, милая, — он дышит тяжело, его лоб покрыт испариной. Теодора находит его ладонь и сжимает в своей. — Не умирай… — Ты противоречишь самой себе, жёнушка, — он из последних сил усмехается. — В наших взаимоотношениях всегда было много противоречий, — она всё же улыбается — но так безумно печально и тоскливо. — Мне нужно кое-что сказать тебе… — кровь из его раны, кажется, способна залить половину пола, но пока заливает только юбку Теодоры. — Знаешь… Я действительно никогда не понимал всей ценности вещей, будь они от близких людей или не очень. Есть и есть… Но я говорил уже сегодня, — он давится подступающей к горлу кровью. — Твоё появление… Я переосмыслил многое. И наконец-то понял. Ценность вещей заключается не в дороговизне. Она не от цены зависит. А от того, насколько сильно ты любишь человека. Я ведь знал, что на наш взвод готовится нападение… — он старается приподняться на локтях, но у него ничего не выходит. — Я… я понял, что так будет намного лучше. Я не могу оставить тебе вещь в память о себе. Но я думаю, ты будешь помнить, как один когда-то жестокий и мерзкий немец пожертвовал своими принципами, взводом и собой, чтобы хоть как-то избавить мир от зла; чтобы хоть как-то заполучить твоё расположение, — ему всё труднее даётся разговаривать, но он продолжает. — И эта статья… Я хотел, чтобы ты… Ты… Напечатай её. Ты достойна стать известной журналисткой, — он хочет поднять руку, чтобы коснуться её щеки, но сил категорически не хватает. Теодора делает это сама — берёт его ладонь и прижимается к ней щекой, а затем сразу же наклоняется и прислоняется своим лбом ко лбу Альберта и тихо-тихо плачет, что больше напоминает материнское баюканье младенца. — Дурак, такой дурак… — она закрывает глаза. Всхлип сменяется новым всхлипом. — Не больше, чем… ты — дурёха, мисс… журналистка, — он ласково, с видимым усилием, улыбается. Спустя секунду его сердце перестаёт биться, а сердце Теодоры падает вниз и разбивается на миллион осколков.

***

       Альберт Нойманн, майор одного из взводов немецких войск, умер ровно в 4:00 утра. А вместе с ним умерло что-то внутри американской журналистки из «Секретов домохозяйки» — Теодоры Эйвери. Она просидела рядом с трупом Альберта ещё около получаса, бормоча нежные слова и покрывая невесомыми поцелуями различные части его лица, прежде чем в комнату вошли те самые восставшие бельгийцы и забрали его. Они избегали смотреть на Теодору, словно она была прокажённой, но их мнение было последним, о чём она сейчас думала. Как и залитая кровью юбка. В голове было так пусто, что пустота начала казаться невыносимо тяжёлой. Глаза Эйвери болели от выплаканных слёз, пальцы были покрыты затвердевшей кровью Нойманна. Пошатываясь, она еле как добрела до своего рабочего места и, чуть не упав, нависла над исписанными листками. Последнее напоминание о том, что всё, что было, не было галлюцинацией, сном, бредом… Механическим движением она зачеркнула заголовок «Интервью с немецким майором». Дрожащая рука вывела не твёрдое «Ценность вещей». — Я исполню твою последнюю волю, Альберт… — прошептала Теодора. — Но я расскажу миру… расскажу, что ты искупил свои грехи. Я заставлю людей полюбить тебя. Потому что… потому, что я тоже… — Теодора посмотрела потухшим взглядом в потолок, словно надеясь отыскать там Альберта, несмотря на понимание того, что в Раю ему точно не место. — Тоже тебя люблю, — то, что не было сказано в нужное время, казалось невероятно глупым и неуместным сейчас. Теодора вытерла слёзы и, собрав листы и свои силы, направилась в комнату. Нужно было, желательно не впав в несколько истерик, переодеться. Ведь наступила пора возвращаться в Америку. К сожалению, её путешествие с именем Альберт Нойманн нашло свой конец.