Глотая стекло

Красный цвет всюду - красное платье, красные губы, красное зеркало, красная вода и красная кровь. Стекло под ногами хрустит, крошится на мириады осколков и в ноги впивается. Оно теперь тоже красное. А плитка в ванной черная-черная, на ней разводы что краска на полотне, только любоваться не хочется, ничего теперь не хочется. Только на колени упасть да заплакать как в детстве и маму звать. Она не ответит конечно. Никто ему не ответит. Колени отбиты, джинсы теперь тоже красные. В голову вцепиться бы пальцами да скальп содрать, да так чтоб не видеть ничего больше и его чтоб никто больше не видел. Вода красная на пол течет, в раны впивается, но уже не больно. Больнее уже никогда не будет, наверное. Голова сама собой поднимается и к ванне оборачивается, а там глаза ее черные, чернее кафеля, чернее чем его душа теперь, на него смотрят, осуждают. - Дима... - и голос тоже будто черный, в самой голове рождается. Совсем он холодный, а она теплая... была. И теперь еще хуже становится и слезы на глаза наворачиваются, а руки сами за стекло хватаются, чтобы больнее было, чтобы очнутся от этого ужаса. И отвернуться хочется, и сдохнуть тоже прямо тут. Но сердце предательски бьется, тоже плачет там внутри. Ему тоже плохо. Рука холодная к голове его тянется, а кровь за ней следует алыми каплями по осколкам - на глаза ложится, в блаженную темноту погружает ласково, как раньше. И кажется, что больше не страшно, сердце успокаивается под знакомым касанием и кошмар отступает. И улыбка нежная на губах сама появляется и имя в горле комом встает. Поцеловать хочется, обнять, чтобы как раньше. - Это ты меня сломал. - Словно пощечина, голос снова в голове. Глаза в ужасе открываются, на видение страшное смотрят, оторваться не могут. А она из воды выходит и кожа ее бледная, в разводах от крови и воды, на запястьях расходится. Она руки к телу чужому тянет, а оно деревянное уйти от касания не дает. Сжимаются на живой шее словно цепи ее узкие запястья и давят давят давят, чтоб воздух в легкие не прошел, чтобы мозг отключился и лишь сердце осталось, страдающее, раненное и на куски разрываемое от вины и боли. Она его из груди вырвет, чтобы навсегда с ней осталось, как он и обещал. В глазах мутнеет, а взор оторвать не получается, черные глаза к себе приковывают, и не сразу заметить получается, что они уже близко-близко. И губы ее красные к его устам примыкают, в улыбке расходятся, как будто настоящей, а руки все крепче шею сжимают и красного вокруг будто больше становится. Глаза закрываются и сознание тело покинуть хочет, освободиться. Кашель кажется саму трахею разрывает и слезы бегут с новой силой, но нет больше ни красного вокруг, ни черного, только потолок белый в глаза бросается, да шторы, что на ветру из окна раскачиваются. И вдруг так холодно становится, дрожь по телу идет - одеяло в углу кровати лежит, а подушка вся мокрая - от пота и слез, кожу головы холодит. Стоило спать с закрытым окном - на улице мороз, начало марта, да как-то не уследил вечером, слишком усталый домой пришел. Встать бы да окно закрыть, но сон кошмарный все никак не отступает и тело шевелиться совсем не хочет - страшно. Приходится глаза закрыть и считать про себя, чтобы совсем очнуться и новый день начать. А голова никак сердце не заткнет - ему больно, оно плачет, как будто из сна этого проклятого выйти не может, а может и не хочет вовсе, смерти желает и себе и хозяину своему. И бесы ему ласково вторят, пора говорят, настрадался, бедный, на земле этой бренной, и как в кошмаре лапы свои к шее темной тянут, по татуировкам ласково скребутся. С улицы вдруг сигнальный гудок раздается и наваждение рассеивается, бесов с собой в темноту утягивает. Наконец глаза открываются и встать с кровати выходит. Окно закрывается, а босые ноги уже на кухню спешат чайник включить и утреннюю сигарету выкурить у вытяжки - нахуй балкон, уже и так наморозился. Горечь больное горло жжет приятно, знакомо. И вот уже все будто в полном порядке, спокойно на душе становится и сердце больше кровью не обливается. Пока чайник греется Дима в ванну идет, дверь открывает, а там она у раковины стоит зубы скалит. Тело снова каменным становится и глаза в ужасе распахиваются. - Куда же ты пропал? Где меня бросил? - Она в зеркало смотрит, не на него, а сердце снова в бешенстве в груди мечется и горло болит будто стекла напихали - ни сказать ничего, ни вскрикнуть. - Мне до сих пор так больно, а тебе хорошо. Как же ты за мою смерть расплатишься? Когда меня пожалеешь? - Она к нему всем телом льнет и снова руки свои страшные тянет, а он ничего сделать не может, все так же в проходе стоит, за дверь держится. Рука ее на грудь ему ложится, почти на сердце, и давит-давит-давит. - Оно мое, Дима, помнишь? Ты мне его обещал. - Мышцы будто молнией простреливает, тело оживает и дернуться к кухне получается, ручка двери в бок въезжает до ссадины, но неважно все это, только свобода от кошмара важна. Снова считать приходится чтоб все внутри на место встало и страх поганый отступил. Продышаться нужно, в себя прийти наконец, но этим утром вселенная на него зуб точит. Он до шести доходит и слышит входящий звонок. В комнату идет нетвердой походкой и телефон с пола у кровати поднимает: - Доброе утро, Дмитрий. Вас беспокоит Мария, продюсер битвы. Нам необходимо перенести съемки вашего этапа. Прямой маршрут перекрыт из-за аварий на трассе, а в объезд ехать значительно дольше. Вам не составит труда выехать сегодня вечером? - Тревожный женский голос на том конце провода прогоняет остатки сна, заставляет сосредоточиться на реальности. - Здравствуйте, это не проблема. Ко скольки нужно быть на точке сбора? - Дима слышит свой голос и сам себе ужасается - его будто в самом деле душили. - Ох, замечательно. Машина участников выезжает в 22:10, но стоит подойти хотя бы за 15 минут, чтобы спокойно упаковать вещи, думаю вы как раз успеете вернуться домой, чтобы собраться после общей съемки. - Да, хорошо. Я буду. До свидания. - Звонок сбрасывает и на время смотрит. Никакое не утро, обед уже и стоит собраться да делами заняться, к испытанию подготовиться, умыться хотя бы. Выдыхает шумно и снова к двери в ванну идет, свет включает и внутрь заглядывает - никого. Умывается спокойно и собираться идет, не хочется ему дома сейчас находиться одному, неспокойно и бесы внутри опять подвывают, чувствуют чужую слабость и на свободу рвутся. Он так давно снов с ней не видел, скучал так, просил. Вот и напросился. Сам ведь знал, что виноват перед ней, что должен и спроса ждал как кары небесной - с ужасом и благоговением, с облегчением, что все это наконец закончится, что сам от греха освободится и ее освободит. И ужас утренний смазывается в ненормальной, безумной радости, что его время пришло, что сейчас он свой максимум в битве покажет и уйдет навсегда вслед за ней. Так легко сразу стало, будто его и не мучили видения страшные и улыбка на лицо сама собой лезет, пока вещи беспорядочно в сумку летят: - Подожди совсем немного, еще совсем чуть-чуть.

***

Душевного подъема надолго не хватило, бесы взбунтовались против непрошенной радости и душили так же, как его самого пару часов назад. Грустно и яростно стало, злость внутри появилась, агрессия. И так тяжело самому в этом мареве было, что захотелось других ужалить, чтобы не радовались, не улыбались рядом с ним. Он из машины хмурый, словно грозовая туча вылез, на крыльцо встал и к пачке в кармане потянулся, закурил и снова видение утреннее вспомнил: рано она за ним пришла, он ей свой второй финал обещал, а сегодня лишь начало пути в этой битве. Может чувствует, что он провалится? Как в прошлый раз уступит в шаге от победы долгожданной, еще одно обещание не выполнит. Погряз в этих мыслях противных и не заметил, что не один уже стоит. Олег видел, что-то не так. Еще в первый съемочный день заметил - Дима не в порядке. Он краем глаза за ним все время силуэт цепляет, а разглядеть не получается. Это темное его будто боится и прячется сразу, как взгляд светлый почувствует, но оно не уходит, не отстает от чернокнижника, за ним по пятам следует, цепляется и лицо Матвеева неуловимо меняется, черствеет сразу. Шепс в это лезть не собирался, он в общем-то и не понимал, что это такое, может помощник какой, разбери этих с бесами говорящих, но сейчас, на Диму взглянув, он свое мнение поменять решил, когда отпечатки черные на шее его увидел. Это темное сильнее стало, раз мертвый след на живом оставить смогло. Никакой это не помощник, раз хозяина своего на яву душит. А бесы его наверное и рады, на останках души пировать будут. Олег ближе подходит и тьма расступается, внутрь уходит, прячется чудище, а взгляд у чернокнижника все равно стеклянный, сквозь мир смотрит. Шепс тоже сигареты достает и с Димой ровняется, почти вплотную встает и дым светлый в воздух выпускает: - Не рановато приехал? Съемки на два стоят. - Чернокнижник дергается резко, глаза широко открывает, закашливается. Не готов был так близко человека увидеть, чтоб почти вплотную и смотрел еще так выжидающе, заинтересованно будто. - На выезде из района пробка всегда, я специально раньше выезжаю, чтоб не опаздывать. - А голос все еще хриплый, низкий слишком, будто не одну сигарету выкурил, а всю пачку. Горло саднит, чешется и кашель наружу просится, нездоровый такой, кажется что легкие на мир посмотреть просятся. Он терпит, губы только поджимает и слезы непрошенные смаргивает. - С тобой все в порядке? - Олег смотрит глазами своими невозможными, словно в душу лезет, с участием смотрит, с заботой мнимой, напускной и от взгляда этого горло сильнее чешется - нельзя на Диму так смотреть, ему не нужно ни жалости ни сострадания. Не заслужил. И бесы радостно вторят, довольные новой волной печали и воспоминаний, только тихо как-то, будто боятся чего-то. Чернокнижник сигарету тушит и в урну у входа кидает, в зал направляется на медиума не глядя, не хочет этого видеть, не может, а Олег ему вслед смотрит и видит четко так, как никогда еще это чудище не видел, оно руки к шее тянет и сжимает так обманчиво ласково, голову свою безобразную в его сторону поворачивает и скалится довольно. Мимо Марьяна идет, недовольная, нахохленная словно воробушек с ветки, плечом задевает и останавливается: - Ты тоже это чувствуешь, да? - И тоже в спину Диме взгляд кидает, недобрый такой, злорадствующий. Вот кто неудачам коллеги радоваться будет, и на могиле его станцует непременно, коли возможность будет. - Я это вижу. Только как помочь не знаю пока. - А тебе оно надо? Сам налажал, пусть сам и расхлебывает, а если не справится - нам же лучше, на одного соперника меньше. - У меня совесть есть, я людям зла просто так не желаю. - Марьяна на него взглянула недовольно, фыркнула и вперед пошла, а Олег новую сигарету из пачки достал и спиной к двери повернулся, подумать нужно как чернокнижнику помочь. Разузнать бы что за тварь на него села, издалека на человека похожа, только на странного какого-то, темного, с когтями и пастью во всю морду. Не дает она на себя смотреть долго, хоть и окрепла, а под его взглядом все равно будто туман рассеивается, да и ближе подойти к себе не дает, сразу прячется. Надо у Саши спросить будет, вдруг что-то знакомое. Сигарета до фильтра дотлевает и в мусорку летит, а Шепс в здание заходит, греется - зима никак не отступит, сражается за право на последние морозы с мартом. Зато на балконе курить вечером классно - солнце в такую погоду особенно красивое. В гримерной Дима сидит у стены, кажется спит с открытыми глазами, снова с черными лапами у шеи, как статуя сидит в своем сером костюме, красивый такой и несчастный, пустой, будто съела его уже эта гадина, будто нет там уже никого, смотри, и спасать не нужно. Олег замирает на секунду и дальше идет, не время сейчас и не место. Сначала узнать лицо врага нужно, а уж потом можно в бой с мечом наперевес кидаться и красавца спасать. Он к креслу в другом углу идет, вещи складывает, а потом дергается резко так, неестественно и мурашки по коже бегут от ужаса первобытного: - Мой... Дима - мой, не лезь. - Словно змея на ухо шипит, ядом на плечо капает, а обернешься и не увидишь никого рядом, уже вернулось на место свое чудище наглое, и страх отступает, словно не было ничего, а чернокнижник все так же сидит неподвижно, глазами черными в никуда смотрит. Тварь противная его за шею так и держит и плечи поглаживает, нагло право свое на душу чужую заявляет. Олег костюм свой хватает и из гримерной уходит, не может смотреть на это, помочь хочется, вытащить из лап загребущих, да не сможет он сейчас, не совладает с чудищем, и пусть оно его боится - нельзя сражаться с тем, чего не понимаешь, не видишь, не чувствуешь, и спросить сейчас некого - брат еще дома в постели нежится, а остальным дела до чужой души и свободы нет и не было. Время до съемок как в небытие пролетает, в гримерную почти не заходят, не тревожат и сознание в зыбкий сон уплывает, в холод знакомых рук погружается. Они шею гладят, чешут до дыр кажется, но от этого так легко становится, так свободно, что на губах блаженная улыбка расцветает и дышать полной грудью хочется. Ладонь ласково на сердце спускается и голос мягкий шепчет нежно, на грани слышимости: - Мое... - И ответить хочется, что да, все что хочешь бери, ничего не жалко, но горло в тисках сдавливают и в грудь когти пускают, до боли, до крика, но ни звука не вырывается, а рука дальше лезет, прямо в грудину и, кажется, что кровь уже весь костюм залила, что ребра под натиском трещат и легкие плавятся, а голос любимый смеется, счастливо так, прямо как раньше, и боль уже адской не кажется, и кричать не хочется, а улыбка снова на лицо лезет, больная искаженная. Сознание уплывать начинает, но он за видение всеми силами цепляется, чуть-чуть осталось, совсем немного и сердце его на свободе окажется, в любящих руках трепетать будет до последнего вздоха его бренного тела, а после свобода, настоящая не иллюзорная, и душа трепещет в ожидании освобождения, нет ни ужаса утреннего, ни страха, лишь неподдельное счастье, безумный восторг на пути в мир иной. - Дмитрий, мы начинаем через пять минут, будьте готовы. - И снова все счастье об реальность бьется и разбивается, как стекло этим утром в видении, и осколки хочется кровью своей окрасить, чтобы гармония была и сочетание не терялось, да только они эфемерны и тают от взгляда. Приходится встать и одернуть пиджак, проверить нет ли следов своей крови на серой ткани и выйти из гримерной и к готическому залу идти, еле ногами шевеля. Злоба прошедшая кажется сильнее становится, возвращаясь, энергию дает, бесов будит, что, видением завороженные, внутри молчали. И шаг его уже не вялый и медленный, а резкий, чеканный и голова гордо поднимается. На соперников с брезгливым безразличием взгляд бросает и бесы ликуют, ловя ответное презрение. Он свое место среди соперников занимает и отмашки от операторов ждет, чтобы в зал войти, а после на испытание отправиться и показать наконец, чего стоит на самом деле, чего он заслуживает. Вот отмашку дают, съемки начинаются и они все в зал заходят и кривым полукругом встают, Марат баллы объявляет и Шепс-старший решает побыть героем-романтиком, баллы свои жертвует Надежде Эдуардовне, как благородно. Бесы его недовольству радуются, ликуют, гадость сделать подстегивают, а он и не думает сопротивляться своим чертям, с удовольствием руку поднимает, когда Марат про тех, кто против спрашивает и плохо сдерживаемому презрению и обиде на чужих лицах радуется как родным: - Мне было достаточно одной поднятой руки. - Моей. - Он улыбается довольно, черти новых возмущений от соперников ждут, конфликта хотят, ссоры, чтобы до драки, до кровавых соплей, а он и рад на поводу пойти, да никто повода не дает, отшучиваются только и дальше продолжают. Злость без катализатора быстро на нет сходит и вот чернокнижник снова в анабиоз впадает, затухает будто, а может просто силы экономит, и бесы его с ним засыпают, успокаиваются на время и звездного часа ждут. Ведущий удачи желает и дубль заканчивается. Ноги снова в гримерную несут, теперь такую шумную и светлую, он вещи берет и уходит спешно, чтоб никто не трогал, без злобы бесовской никакого желания споры вести. Чернокнижник вновь у входа встает и сигарету в зубах зажимает, прикуривая, такси вызывает до ближайшего кафе. Не хочется домой сейчас ехать, пусть ужас утренний переосмыслен и радостью теперь стал, облегчением и надеждой, да вот противится что-то внутри возвращению. Дым от сигареты светлый идет, вверх поднимается к грозному небу, а сбоку опять кто-то встает, притирается почти вплотную и глазами своими снова в душу залезть пытается. - Поговоришь со мной? - В этот раз даже сигареты не достает, руки в карманах держит и смотрит-смотрит-смотрит, а под взглядом этим тепло так становится, почти жарко и вроде даже согласиться хочется, послушать, еще погреться, но тело словно чужое становится и рот не открывается. Олег ответа и не ждет совсем, он с силами собирается и говорит: - Что за черная тварь тебя все время душит? - Сердце кажется в груди застывает, а после опять вырваться и убежать пытается от непутевого хозяина подальше. Глаза в ужасе и непонимании распахиваются, а Шепс все смотрит с интересом и волнением, ответа ждет, а Дима, кажется, умирает под этим взглядом и никак понять не может чего от него хотят - никакую черную тварь он рядом с собой не видел, а бесы его на месте внутри сидят, при медиуме они даже думать боятся, услышит вдруг. Олег воздуха в грудь набирает, сказать еще что-то пытается, но у Димы телефон о прибытии такси оповещает: - Ты извини, но я ничего не понял. За мной приехали, мне пора. Пока, Олег. - Чернокнижник к такси на негнущихся ногах подходит и на сидение падает, адрес сверяя, а сердце кажется совсем с ума в груди сходит. Машина трогается, а Олег ей вслед смотрит и думает, что возможно все-таки стоит спросить мнение брата. Черная тварь обрела человеческие черты.