Глотая стекло

Ветер на улице еще совсем зимний, футболка от него не спасает - холод до костей пробирает, кусает нежную кожу докрасна и дышать полной грудью не дает, легкие обжигая, но это ничего, дышать и до этого трудно было - горло разодрано стеклом проклятым, да кожей от ремня крепкого. Ноги колет неприятно: сквозь бинты снова кровь просочилась и на полу разводы неаккуратные оставила, красные кляксы незаметные в темноте. Он тоже незаметный, слабый и почти неживой сейчас, сердце в груди еле слышно бьется, как сознание в лапах мерзких и темных, таких же холодных и беспощадных, как металл под ладонями. Правая рука горит адским пламенем, пальцы немеют от боли дикой, но тело ему неподвластно, не свое сейчас, другому подчиняется, по чужой указке двигается и раны ноющей не замечает, и от этого ужас в душе рождается дикий, почти животный. Кричать хочется, в истерике биться, чтобы хоть кто-то услышал, чтобы хоть кто-то помог, но из горла ни звука не вырывается, шею будто руками чьими-то сдавливает, прямо по коже содранной проходясь и в голове голос противный рождается, шипит внутри довольно: - Вот она - твоя любовь. Сам сдохнешь и его за собой утянешь. - Чудище внутри смеется бешено, злобно и счастливо. У него праздник сегодня, оно победило. Не будет больше спасителей и некого будет спасать, нужно лишь один шаг ногами чужими сделать и все закончится - уже наверняка, никаких больше осечек. Только тело чужое сопротивляется отчаянно, не хочет хозяин умирать больше, и непонятно, откуда сил столько в душе разорванной, в сердце раненном, чтобы твари противостоять так рьяно. Рука больная изо всех сил за ограду цепляется и разжать ее кажется невозможно - занемела уже, ледяная и дрожащая, она только крепче в поручень вжимается, как бы чудище не бесновалось, как бы не пыталось оторвать и в бездну чернокнижника скинуть. Оно лапы свои к ладони тянет и шипит недовольно, обжигаясь, и злость, ярость всё существо захватывает, не своей силой чернокнижник за жизнь держится, он чужую через кровь смешанную тянет, он у чужой души помощи просит: - Не придет твой мальчик больше, не поможет, оба сдохнете, слышишь? Хватит мне противиться, Дима. Сдавайся, ну же, поддайся мне, ты ведь должен, знаешь, что должен, ты обещал со мной уйти, давай же. - Всего один шаг нужен, только один и все закончится, не будет больше чернокнижника, не будет больше боли и страданий. Зачем жизнь нужна, если в ней одно отчаяние и одиночество, если ты собственным демонам раз за разом проигрываешь? В смерти свобода ждет, успокоение и ему так этого хочется. Хочется покоя и темноты, заснуть могильным сном и блуждать средь сотен душ всю оставшуюся вечность, и чтобы никто больше о нем не помнил, чтобы никто больше из-за него не мучался и не страдал.

Мне не нужно, чтоб ты сдыхал в муках с петлей на шее, мне нужно чтобы ты живым был и счастливым.

Тело дрожью пробирает от ужаса, не его это мысли совсем: он не хочет смерти, не хочет покоя, он жить хочет и любить хочет тоже. Он не один больше и не будет уже, рана кровоточащая на ладони правой тому подтверждение. Не нужно мороку темному поддаваться, нельзя руки разжимать, даже если больно - всё пройдет, не сразу, не бесследно, ну и пусть, пусть ужас этот в памяти сохранится навеки, пусть шрамы уродливые на коже останутся, лишь бы пожить еще немного, еще хотя бы чуть-чуть. Столько слов еще не сказано, столько не сделано. Он не хочет умирать, сдаваться чудищу отвратительному, что в его сознании сидит, что свои идеи страшные в его голову вкладывает. Его ведь ждут, его любят, разве этого мало, чтобы отпор дать? Только сил уже нет никаких, тело ранами ослабленное на чистом упорстве держится, а тварь беснующаяся будто чувствует подступающую слабость, напор усиливает, бьется внутри, душу терзая, вниз тянет, на асфальт ледяной, чтобы разбить на куски, чтобы не собрать и не склеить никому больше, и так горько от этого становится, так грустно и стыдно, что слезы градом по щекам катятся, по коже на шее содранной проходятся болезненно. Обида в горле горьким комом встает, да не за себя - за Олега. Он ведь старался так, жизнью рискнул, чтобы ему помочь, чтобы вытащить, а он снова чудищу темному поддается, снова сил за себя сражаться не находит, проигрывает.

Ты же до победы жадный, как немец, а мертвые не побеждают, Дим. Смерть - вот главный проигрыш. Ты этой суке сдашься, а дальше что? Деревянный ящик и дорогой бархат?

На него никто не смотрел никогда так заботливо и влюбленно, так ласково, чтобы сердце в груди замирало на миг, а потом в пляс пускалось, наружу лезло, в чужие руки, теплые и родные такие. Хочется снова их увидеть, хочется сказать, что любит тоже, так сильно любит, да только лапы ледяные на шее сжимаются и тянут-тянут-тянут, ни сказать ничего, ни двинуться, и от этого слезы только сильнее из глаз темных льются, и дыхание прерывается. Руки сильнее ограду металлическую стискивают, грудь в нее вжимается сильно-сильно, на мгновение, всего на одно, но тело снова хозяина настоящего слушается и он изо всех сил к последней преграде жмется, цепляется как только может, лишь бы продержаться еще немного, еще чуть-чуть. Он знает, что ему помогут, если подождать, если не сдаваться - всем нутром чувствует, что его не бросят, что опасность ощутят и помогут вновь. - Никто не поможет, никому не нужен, всегда под ногами мешаешься, над ухом зудишь, как муха. Мальчик твой тебя не любит, он совесть свою спасает, а потом оставит, бросит одного, как все бросают. - Она шипит яростно и дышать невозможно на мгновение становится, а потом отпускает, в легкие снова кислород свободно проходит, а глаза от света яркого закрываются, последние слезы смаргивая: - Не брошу.

***

Руку левую от боли сводит, кровь снова течет, бинты пропитывает и Олег их срывает небрежно, на пол скидывает. Его трясет от напряжения и страха, он свет включает и всю комнату осматривает внимательно - нужно чернокнижника найти, живым и, желательно, целым, тот далеко уйти не мог, ноги бы не дали. В комнате кажется ничего не изменилось, вещи все на своих местах, даже постель еще теплая, только хозяин ее испарился будто. У Олега картинка перед глазами плывет, смазывается и голова трещит отвратительно, горечь на языке ощущается и слабость накатывает резко так, совсем неожиданно. Он взгляд в пол упирает, за стену хватаясь, чтобы на месте устоять, в себя придти пытается и кровь на полу видит - не свою. Мазки багряные по паркету в коридор тянутся, путь указывают и Олег себя по кускам собирает, вдыхая воздуха побольше и по следам, едва в общей темноте квартиры заметным, вперед идет, в коридор, на кухню, свет за собой включая, и открытую дверь на балкон видит. Сердце в этот момент где-то в горле встало сплошным комком из боли и ужаса - Дима на самом краю стоит, спиной к бездне, к собственной смерти. Взгляд проясняется и рука левая огнем горит, вперед тянет, и Олег слушается, не сомневаясь ни секунды на балкон холодный идет и проклятый шепот вновь будто в самой голове рождается: - Никто не поможет, никому не нужен, всегда под ногами мешаешься, над ухом зудишь, как муха. Мальчик твой тебя не любит, он совесть свою спасает, а потом оставит, бросит одного, как все бросают. - Его такая ярость захватывает, такая обида за человека любимого, что слова вперед мыслей летят: - Не брошу. - На светлой ограде красными пятнами кровь бликует, руки у Димы бледные, почти белые под татуировками темными, он дрожит весь и дышит прерывисто. Глаза от слез опухшие на Олега смотрят неотрывно с такой верой и надеждой, что сердце в болезненном спазме от осознания сжимается - он ждал, знал, что медиум за ним придет, что не оставит. Тварь у чернокнижника внутри в ярости мечется, в ужасе, что снова не справится, уступит уверенности и силе чужой и душу желанную отпустит. Олег ведь совсем другой, в нем воля к жизни неугасаемая горит, вера в собственную мощь, в победу, он в себе не сомневается, одиночества и отчаяния не страшится и вины никакой в нем нет - только ярость на чудище направленная, только забота о человеке родном и любимом. Нечего ему опасаться, он правильно поступает, он свое защищает, а за свое можно против всего мира встать и победу зубами вырвать. Прав он был, когда говорил, что любящего сердца и смерть боится, ничего у твари страшной для него нет и сил никаких ему противостоять ей не хватит, но сдаваться не хочется, она чернокнижника сильнее жалит, в руки ему вгрызается остервенело, шею в лапах своих сжимает, чтобы задохнулся, чтобы сознание потерял и никогда больше глаза свои красивые открыть не смог. Она слышит как сердце его в ужасе заходится, как хватка слабеет постепенно и ее томительное счастье захватывает - вот она, победа, так близко, вкусом чужой души в пасти ощущается. Из глаз темных снова слезы льются, реальность смазывают, но взгляд за фигуру родную до последнего цепляется, Дима прямо на Олега смотрит не отрываясь, ему грустно и страшно, но он улыбается - только для него одного. Голос его дрожит, хрипит и на шепот срывается, легкие огнем без воздуха горят: - Прости меня, ладно? - Олег вперед дергается не дослушав даже, видит как пальцы чужие металлические прутья отпускают и внутри все обрывается от этого, он в ограду впечатывается до боли, до синяков на теле, но успевает чужие руки схватить и на себя дернуть. Он в ледяную кожу впивается до следов красных, держит крепко-крепко: - Я держу. Все хорошо, Дим, слышишь? Не отключайся только и мы все решим. - Улыбка ломаная получается, истерическая, он ближе к себе Матвеева прижимает через ограду и думает, как на безопасный балкон чернокнижника затащить не уронив, да только сам на месте под чужой волей замирает: - Отпусти. - Шипение противное в голове звучит громче собственных мыслей и тело враз тяжелым становится, непослушным, боль возвращается, накатывает волнами сознание поглощая и хватка его слабой-слабой становится. Чудище лапы свои в душу к нему протягивает, цепляется и власть отвоевывает, оно пальцы на запястьях чужих разжать пытается, да только кто ему позволит. Нет в Олеге неуверенности и обид, нет отчаяния, нечем нечисти в его сознании питаться, нечего хозяину настоящему противопоставить, а сам он ни за что не отступит - Дима в нем нуждается, он жизнь свою ему доверил, нельзя проигрывать и сдаваться сейчас нельзя, как бы плохо не было, как бы сильно тварь проклятая не бесновалась. А она в ярости позиции сдает, не справляется и злобы, и ненависти в ней от этого лишь больше становится: - Я его не отдам! - Тьма отступает, свободу медиуму возвращая и вновь на чернокнижника набрасывается и давит-давит-давит, сознание чужое вытесняя, и противопоставить силе чужой ему нечего, он только последний раз в глаза серые посмотреть хочет, и чудище будто издевается, позволяет взгляд чужой поймать, все такой же тревожный и заботливый. Дима улыбается и от улыбки этой все в груди вновь сжимается до боли, почти до крика. Не должен он так страшно Олегу улыбаться, так обреченно и печально, будто уже смирился, будто знает, что это его конец и попрощаться хочет. Веки тяжелеют и силуэт медиума размывается, сознание снова его покидает и на этот раз не вернется уже, но это ничего. Дима знает - умирать не страшно, страшно жить в вечной пустоте и отчаянии, страшно в зеркало на себя смотреть и отражение свое ненавидеть. Он не хочет умирать, никто не хочет на самом деле, но нет в нем страха больше, только сожаление и покорность. Он в последний раз на Олега смотрит и прощается: - Я тебя люблю. - И глаза свои невозможные закрывает, а Олег взвыть от ужаса готов, от отчаяния, он чернокнижника обнимает, поперек груди перехватывая и изо всех сил на себя дергает, тело безвольное на балкон затаскивая, на бетонный пол вместе с ним валится. Он плачет, воет как зверь раненный и бесы чужие с ним рыдают, один только в хоре несуразном выделяется, в голову к медиуму лезет, внимание привлекает: - Не все еще, живой еще, помоги, и я помогу тоже, я могу, я сильный, сильнее всех. - Олег его узнает сразу, это он его к Диме в первый раз провел и энергией поделился, поэтому и не думает ни секунды, на поводу у чужого демона идет, только слезы по лицу размазывает, стирая и за руку холодную хватается, в душу развороченную снова лезет, а бес будто дорогу верную знает, за собой утягивает: - Он там снова, снова с ней. Ты вытащи, мне нельзя, я там слабый, я здесь помогу, здесь сильный, здесь со всем справлюсь, только вытащи. - Олег думает, что когда справится и Диму вновь вернет, а тварь проклятую уничтожит, ни за что больше глаз с чернокнижника не спустит, цепями к себе привяжет, и никогда больше спать спокойно не будет: за последнее время его отсутствие в реальности ни разу ничем хорошим не закончилось. Бес его мысли будто слышит, усмехается по доброму как-то и глубже в душу чужую сознание проталкивает. Веки тяжелеют и тело безвольно на пол падает в последний раз в проклятую комнату Олега вынося и тот чувствует: если выйдут, то только вдвоем, не знает только, на многострадальный балкон или на тот свет.

***

Вся комната потонула в черном мареве - черная плитка, черная вода и чудище тоже черное, нет больше ненавистного красного и крови больше нет тоже, один лишь непроглядный черный, что от света холодного бликует, красиво так, взгляд притягивая переливами. Весь кафель стеклянной крошкой из рамы зеркальной усыпан, не пройти не порезавшись. В ванной снова воды по самый край налито, она на пол стекает и осколки в ней словно блестки, сверкают при каждой волне. И он снова здесь, снова на коленях перед чудищем, что человеком перекидывается и душу его терзает, снова лапы когтистые дыхание крадущие на шее ощущает, снова погибели своей смиренно ждет. Он чувствует, как жизнь его покидает - мертвенный холод по ногам от воды сырым вверх ползет, тело захватывая, и нет от него больше спасения, да он и не ищет его больше, знает, что бесполезно, что не справится с проклятьем больше, все равно тьме этой уступит. Нет страха, нет боли, только сожаление одно камнем на сердце лежит, но он и не помнит уже откуда оно, и не вспомнит больше, некому скоро будет, но сердцу не становится легче, оно на части в груди отчего-то рвется, наружу просится и от этого больно так резко становится, как не должно. Кажется, что внутри него тоже осколки - они сердце бушующее кромсают, легкие прорезают и плоть, будто наружу просятся. Эта боль отрезвляет, смывает спокойствие и покорность, и страх все его существо захватывает и горечь с виной - снова поддался, снова на поводу у чудища пошел, позволил свои чувства подавить. Осколки стекла будто застряли в аорте вместе с любовью, что секунду назад возродилась, как феникс из пепла, и боль внутри теперь нестерпима, и крик в горле сжатом рождается пронзительный, и его, кажется, слышат. Чертова комната дрожит, будто рябью идет, как вода, что на пол стекает, и в стене дверь появляется, неказистая, едва заметная. Она словно мираж плывет, то прозрачнее становится, то совсем ярко проявляется. Чудище ее хорошо знает, негодует, злится и гостей незваных пускать не хочет - в прошлый раз мальчик медиум через эту дверь душу чужую из лап ее вытянул, пусти его сюда и снова заберет, и не вернется уже чернокнижник, навсегда уйдет и проклятие снимет. Комната сильнее дрожит и дверь уже почти реальная, и в душе надежда рождается - можно еще освободиться, можно от твари страшной избавиться и вернуться, а та чутко чужой подъем улавливает и давит-давит-давит: - На свободу хочется, от меня подальше, да, Дима? Смерть — тоже свобода, не правда ли? Жизнь труднее, страшнее, в ней боль и страдание, она полна лишений и разочарований, а со мной ничего этого нет, Дима. - Она снова в платье перед ним на колени опускается, на этот раз в черном, и руками человеческими его по щекам гладит осторожно, ласково, а на губы его усмешка ломаная ложится, злая: - Я на эту хуйню больше не поведусь. - Он руки чужие от себя отталкивает и на ноги одним рывком поднимается, не хочет больше на коленях перед палачом добровольно стоять и сдаваться больше не хочет. Стекло в воде будто оживает с яростью чудища и в голени впивается, не дает с места двинуться, плоть разрезая. Она встает плавно, складки на платье невидимые расправляет и на лицо его смотрит внимательно глазами своими черными, ищет что-то, и в улыбке довольной расплывается, когда находит: - А если я этого медиума убью, пойдешь со мной? В любви нет страха, да? Забавный мальчик, так о тебе переживает, так помочь старается, буквально жизнь за тебя отдать готов. Как жаль, что он ничего этим не изменит. - Она на плечи ладонью мягко давит, обратно в воду вновь послушное тело опуская. - Умирать не страшно, гораздо страшнее смотреть на то, как умирает тот, кого ты любишь, да? Вы ведь связаны теперь, Дима, а значит я и его забрать могу. Останься со мной добровольно, согласись на смерть и я обещаю его пощадить. Отказаться смотреть на гибель дорогого сердцу человека, зная, что смотреть на это придется ему так эгоистично, но Дима не хочет убить еще одну свою любовь, не хочет, чтобы Олег на тот свет отправился раньше времени. По нему есть кому скорбеть, есть люди, что его жизнью дорожат, волнуются за медиума, а у чернокнижника никого кроме него нет, некому горевать и убиваться по душе его потерянной. В груди отчаяние сердце в тисках сжимает - чудище в самую глубокую рану залезло, самый страшный кошмар в сознании воскресило. И Дима сдается, сам теперь, без морока черного, без мыслей насланных, он сам руки темные на шею кладет и глаза закрывает покорно, он больше не будет сражаться, а чудище скалится довольно, лицо человеческое неестественно искажая - победа, и настежь распахнутая дверь: - Не смей. - Он не говорит, рычит и от ярости не скрываемой в голосе знакомом по телу дрожь бежит, но голова не поворачивается и взгляд чужой глаза не ловят, Дима знает, не сможет отпустить больше, если увидит, не сможет от жизни еще раз добровольно отречься, не пока Олег на него смотрит. - Здравствуй, мальчик. - Убери свои лапы поганые, гнида. - Она отступает с улыбкой на лице, на портик ванны садится, будто ничего страшного не происходит, смотрит только внимательно, не моргая. Олег к Диме подходит, рядом с ним в воду опускается стекла не замечая, не замечая боли и говорит спокойно и заботливо, и ярости прежней ни следа в его голосе: - Нельзя умирать сразу после признания в любви, Дим, это некрасиво. Пойдем отсюда, прогоним эту суку, и когда все закончится сходим на свидание. - Нет. Я не уйду. - Он видит, как Олег вздрагивает рядом и в груди больно-больно становится, что слезы из глаз ручьем бегут, никогда так плохо еще не было и никогда не будет. Медиум пытается взгляд его поймать, понять хоть что-то, да только нельзя в эти глаза ласковые смотреть, нельзя на смерть его отправить из-за собственной жадности, а нечисть смеется счастливо и на Шепса с торжеством и превосходством смотрит, она победила. Олег ее довольство ловит и звереет моментально, вот она - причина всех бед, избавься и свобода, да только ее не задушить, не утопить в воде черной, не избавиться от нее здесь, нужно в реальность вернуться и Диму вернуть, а тот будто ребенок маленький упрямится, напридумывал себе оправданий для слабости и держится за них, как за любимую игрушку. - Вот его ответ, мальчик. Его свобода в смерти сокрыта, а не в любви. Уходи. - Он знает, что она врет, всем телом чувствует, знает, что Дима здесь оставаться не хочет, боится просто, не верит, что они победу одержать могут, а страх всегда сильнее благоразумия. Только Олег не боится, он сдаваться не собирается и чернокнижнику не позволит. - Он уже дал мне ответ в прошлый раз, и я знаю, что он его не изменил. Я уйду отсюда только с ним. - Олег решительно в глаза бездонные пару секунд смотрит и снова к чернокнижнику отворачивается, лицо его в ладони берет. - Посмотри на меня, Дим. Любящих людей даже смерть боится, что нам нечисть треклятая, а? Мы справимся, я обещаю, только вернуться нужно. И почему-то не верить ему не получается. Дима в глаза родные смотрит несмело и тонет в заботе и любви, в беспокойстве о нем, в уверенности чужой и этого достаточно, чтобы с собственным страхом бороться, чтобы не беспокоиться больше, не сейчас. Он за руки чужие хватается и на ноги встает, глаз от чужого лица не отрывая, боясь на чудище взглянуть и снова под страхом отступить, спрятаться. Олег его в объятия утягивает - теплые и нежные, и впервые в жизни в чужих руках так хорошо и комфортно, и сбежать не хочется. - Нужно вернуться, Дим. - И больше нет причин для отказа, и сомнений больше нет, только уверенность не своя, чужая, но этого впервые в жизни достаточно, чтобы на ногах твердо стоять. Чудище подбирается все, ответа чужого ждет с замиранием, но уже знает, что проиграло, оттого злобы в нем лишь больше становится, она в ярости с места вскакивает, кричит надрываясь: - Нет! - Да. - И это все, что нужно.

***

- Блять. - Первое, что они слышат очнувшись на ледяном балконе. Саша кажется не ругался матом целую вечность, но более емкого описания в голове найти, когда он видит двух парней в полусознательном состоянии, почему-то не выходит. Выдох из груди облегченный вырывается, хотя бы живые. - Если это превратится в счастливую традицию вашей семейной жизни, то я против этих отношений. Его правда не слушают совсем, Дима на Олега под собой смотрит и улыбается глупо так, но счастливо - оба в реальный мир вернулись, назло чудищу страшному, помятые и продрогшие до костей, но живые, не пятно красное на асфальте под окнами. Медиум ему в глаза смотрит с довольством и гордостью, и тоже губы в улыбке растягивает, потому что нельзя сейчас иначе, и пока эйфория от победы не прошла, пока тело не ломит и уверенность еще в душе жива, он вперед тянется и губы чужие своими накрывает, и ему отвечают, и это делает его самым счастливым человеком на свете. Они такие дети в этот момент, что Саша рядом с ними улыбку сдержать не может, он, безусловно, намылит им шеи за этот выверт, но сейчас можно немного побыть добрым и снисходительным. Радость чужая заразна оказывается, но он и не против. Сердце многострадальное в груди с ритма сбивается от восторга, оно внутри почти танцует и если бы Дима не был так счастлив, он бы предположил, что у него все-таки случился инфаркт. Он первым отстраняется и лицо предательски красное в чужой футболке прячет, а Олег только смеется тихо. У них руки в крови запекшейся сплетены так, что не оторвать друг от друга больше, им холодно и они только что чуть не отправились на тот свет, но почему-то это все не имеет никакого значения в этот конкретный момент, почему-то Дима никогда не чувствовал себя свободнее и радостнее, чем сейчас. Олег его свободной рукой обнимает и говорит тихо-тихо, почти шепотом: - Я тебя люблю. - И глаза его невероятные в этот момент, кажется светятся, и не любоваться им невозможно, и не ответить ему тоже: - Да, я тебя люблю.

И это все, что в конечном итоге, имеет значение.