Глотая стекло

Пробуждение было не самым приятным: занемевшее тело с трудом двигалось, кажется каждая мышца ныла, напоминая о себе, голова трещала и картинка перед глазами смазывалась, через нос было отвратительно тяжело дышать, он болел и немел одновременно, рука левая будто горела под лентой бинта, ее саднит, тянет неприятно. Он с кровати приподнимается, садится аккуратно - взгляд все еще неясный и комната плывет, но уже легче становится, отпускает медленно. Он по сторонам смотрит, темную голову внимательно ищет и вздрагивает, когда дверь открывается: - Живой еще? Славно, маменька бы мне голову за тебя открутила. - Саша на край кровати садится и на брата младшего смотрит со спокойным осуждением, как бывает родитель на шкодливого ребенка смотрит после звонка от учителя, без оскорбления или гнева, лишь недовольно слегка, взволнованно даже, но без удивления. - Ты какого черта обряд на крови проводить полез, Олеж? Я чуть не поседел, когда вас нашел: один как труп лежал и второй на полу валялся ничуть не краше, я сам чуть третьим не свалился со страху. - Прости, что заставил волноваться, я не хотел, чтобы ты нервничал. - С возрастом Олег перестал делиться своими косяками с братом именно из-за этого взгляда. Каждый раз, когда младший косячил и шел к Саше за помощью тот смотрел на него именно этим "маминым" взглядом и чувство вины разрасталось до немыслимых размеров. Впрочем, брат все равно всегда помогал и выгораживал перед родителями и учителями, но разве это сглаживает подаренное его глазами чувство стыда? Никогда не сглаживало, но сейчас Олег в своем выборе уверен, он поступил по совести и не жалеет. - Но за мой поступок мне не стыдно. Я сделал то, что считал правильным. - Ты мог умереть, знаешь? - Он тоже, но если ты сидишь здесь и читаешь мне лекцию, а не устраиваешь похороны, значит я поступил верно. Я его спас. - Олег позволил себе улыбнуться устало, но довольно, счастливо даже. Спас. Реально спас. Саша с кровати поднимается и по волосам треплет ласково, улыбаясь устало, и все это так детство напоминает, отношения их до подросткового бунта и первых тайн друг от друга, что на душе тоскливо немного становится, но тоска эта приятная - все еще не забыли, все еще доверяют и помогают и никогда в беде друг друга не бросят, а это самое важное на самом деле. - Твоя спасенная принцесса в зале на диване валяется. Ты его напугал своей разбитой рожей не меньше, чем меня, кстати. - Замешательство на его лице читается слишком явно, но Саша не вдается в объяснения, он просто на нос его слегка нажимает и вспышка боли Олега до пят простреливает. Становится понятно почему дышать тяжело - он нос разбил, впрочем не сломал, уже неплохо. Брат смешок себе позволяет в ответ на недовольство и из комнаты выходит: - Не торопись к нему только, ладно? Раз от падения нос разбил, мог и сотрясение заработать. Решишь снова навернуться - кричи, я на кухне. - Иди нахер. - Старший только улыбается в ответ и дверь закрывает. Олег чужое предвкушение даже так чувствует: Саша еще устроит ему вендетту за свои нервные клетки, никаких сомнений. Тот, при всей своей доброте и заботе, всегда был злопамятным и до жути щепетильным в вопросах мести за себя любимого. В прочем, эта черта у них семейная. Встать всё же стоило: показаться Диме на глаза и доказать, что всё в порядке, посмотреть на него и проверить в порядке ли он, на данном этапе первостепенная задача, проблемы нужно решать постепенно и последовательно, как бы не хотелось сделать всё и сразу - наполеоновские планы ни к чему хорошему не приведут, проходили, знаем. Олег ноги с кровати спускает и поднимается осторожно, за ближайшую стену хватаясь, реально падать и звать Сашу ему не хотелось. В голове от смены положения будто фейерверки взрываются, боль резкая и неприятная, почти до тошноты сильная - действительно похоже на сотрясение и Олегу на миг смешно становится, кто бы мог подумать, что он впервые получит его не слетая с лестницы, не попадая в аварию, а падая с высоты в гребаный метр - он же даже не в полный рост стоял, на коленях на полу сидел. Немного привыкнув к новому положению и ощущениям, он от стены отлипает и к двери аккуратно идет, специально медленно и плавно, чтобы не потревожить ничего больше, в коридор выходит и сразу к залу двигается. Дима и правда на диване лежит, в сторону работающего телевизора смотрит, но видно по нему, что он где-то не здесь опять, думает о чем-то, так тяжело, что мысли его почти потрогать можно, но как только Олег в поле зрения попадает, дергается сразу, оборачивается резко. Он глядит взволнованно, с ног до головы осматривает, будто не верит до конца, что медиум здесь и на своих двоих стоит спокойно, пусть не особо уверенно. - Живой. - Выдыхает с облегчением чернокнижник и улыбается, ярко и искренне, кажется второй раз всего на памяти Олега, и сердце от этого замирает на мгновение, после в пляс пускаясь, и у самого улыбка на лицо лезет дурацкая, слишком счастливая, слишком влюбленная. - Это моя фраза. - Чернокнижник усмехается легко, непринужденно и садится, к краю дивана двигается, место рядом с собой освобождая и выглядит так естественно, обычно, что на миг кажется, будто не было кошмара этого, будто всё хорошо, все в порядке. Только голос чужой всё еще хрипит нездорово, а разодранную кожу на шее красивой даже татуировки скрыть не могут, линия неровная теперь словно змея вокруг горла чужого лежит напоминанием о страхе и печали, что пережить пришлось. Глаза у Димы чистые и ясные, нет пустоты страшной, безразличия неестественного, только тепло и довольство, он в полном порядке и это настроение поднимает, и боль от носа разбитого забывается, теряется в этом странном счастье на двоих, но отчитать старшего за ужас, что пережить пришлось почти дело чести. - Блядь, я за эти два дня постарел лет на десять, Дим. Спасибо, сука, устроил мне тест на профпригодность. - О, но ты же его прошел. - Улыбка на лице чернокнижника только шире становится, тот будто знает, что Олег ругается лишь для галочки, что поворчать для него почти святое дело. Медиум на диван опускается осторожно, чтобы в голову вновь не вступило, и на спинку откидывается, расслабляясь. - Еще бы нет. Если когда-нибудь захочешь проверить мои способности, обойдись без стремных проклятий и разбитого еблета, а? - Я постараюсь. - Эйфория от собственной большой победы понемногу оседает, успокаивается и здравый смысл возвращает, а с ним и боль вновь сильнее становится. Олег морщится недовольно слегка, Диму еще раз оглядывает, на этот раз внимательнее взглядом проходится и спрашивает аккуратно: - Ты вообще, как, в порядке? - Про нечисть его спросить хотелось жутко, но страх, что за больное цапнет вслух сказать ничего не дает, остается только смотреть тревожно, с заботой и беспокойством теплым. У чернокнижника от взгляда этого внутри все поджимается, он знакомый и по странному родной, и сердце от него громко-громко стучит, кажется на всю квартиру, а он надеется стыдливо, что не покраснеет до самых ушей, знает, что может - на коже светлой румянец всегда ярко выделялся. Глаза серые очень выразительные, кажется никаких эмоций и чувств не скрывают вовсе, но Олегу и не нужно, у него по жизни душа нараспашку, ему ни прятать ни стыдиться нечего, и Дима искренне этим восхищается: всегда быть искренним и открытым - значит быть по настоящему сильным. Олег до руки его дотрагивается, из мыслей вытягивая и Матвеев понимает, что молчал слишком долго: - Все нормально, я не в порядке, но после такого, было бы странно. С ногами совсем жопа, ходить нереально, но это пройдет, рано или поздно. - А... - Она никуда не делась, но сейчас я ее не слышу, если ты об этом. - Беспокойства в серых глазах больше становится, брови густые на переносице сходятся, но медиум ничего не спрашивает, только руку его крепче сжимает. Из коридора шум слышится и дверь в зал распахивается, Саша в комнату заходит с двумя чашками в руках и Олега передергивает от его взгляда, он знает, что тот означает: Саша убедился в том, что его жертвы в относительной норме и теперь их ждет кара небесная за нервы загубленные, да такая, что кажется лучше было реально кони двинуть. Он вздыхает тяжело и на Диму с жалостью смотрит - тот к этому явно не готов, но выбора у них нет, Саша уже здесь, а путей отхода в наличии не имеется. Старший брат чашку в свободную руку ему сует, телевизор выключает и прямо на пол садится, напротив них, на Диму смотрит мгновение: - Тебе не предлагаю, ты у нас в ближайшее время вообще только молоко с маслом глотать будешь, горе луковое. - Да я и не претендую. - Чернокнижник собрался, закрылся будто, да только Олег его эмоции словно свои ощущает: нервничает, вину за собой чувствует и перед Сашей, и перед ним. Его успокоить хочется, сказать, что все в порядке, что извиняться не за что, но разве его сейчас послушают, когда нервы в тугую пружину под очередным "маминым" взглядом скрутились. Саша напряжение чувствует, и улыбается довольно, почти скалится: - А теперь поговорим, ребятки. - Да, думает Олег, надо было двинуть кони. Саша явно в восторге от возможности по чужим косякам пройтись, сидит и светится весь, как новогодняя елка, и от радости его ненормальной тошнить начинает, а может быть и не от радости его, вполне возможно, что от страха собственного - Олег брата хорошо знает, он с таким же выражением лица порчи на особо недоброжелательных знакомых насылает, остается надеяться на благосклонность к родной крови и к и так проклятому чернокнижнику. Дима в лице не меняется абсолютно, только руку его крепче сам стискивает, и непонятно становится, кого он успокаивает - Олега или себя, впрочем работает на обоих, даже выдохнуть немного получается, ненадолго правда. - Жизнь должна была всех нас чему-то научить сегодня, и я искренне надеюсь, что каждый здесь усвоил свой урок на "отлично", но мы с вами еще раз по больным мозолям пройдемся, с особым упорством, чтобы до всех дошло наверняка и, желательно, навсегда. Итак, начнем. О чем я просил тебя, когда уезжал, Олежа? - Саша улыбается обманчиво спокойно, а в глазах всё то же спокойное осуждение легко читается, он на брата смотрит не моргая, ответа ждет и под взором этим хочется с мебелью слиться. Снова детство вспоминается, тогда ощущения такие же были, тоже стыдно становилось даже за то, что дышишь и взгляд сам в пол опускался всегда виновато, и сейчас опускается, только не в пол, а на руки сцепленные, на татуировки чужие и уверенность возвращается, но всего на миг. - Звонить тебе, если что-то случится. - Хорошо, очень хорошо. А теперь скажи, солнце мое, в какой момент времени предкоматозное состояние у нас стало чем-то обыденным? - Саша тихо говорил, ровно и в лице почти не менялся, будто он о погоде говорит, но от этого только тяжелее становилось. - Звонок бы отнял у тебя пару секунд, Олег, но он бы мог спасти ваши жизни, если бы что-то пошло не так. - Но не пошло же... - Олег возмущается слабо, он ведь не жалеет о том, что сделал, совсем не жалеет, да только и Саша в чем-то прав: от одного звонка хуже бы не стало, медиум торопился с ритуалом, да, но пара секунд бы ничего не решила, только не до этого было. Он про брата в последний момент вспомнил, если бы отвлекся тогда, то ничего бы уже не сделал, не успел бы сосредоточиться или свечи чертовы зажечь. Слова его, как спусковой крючок срабатывают и Саша впервые с момента пробуждения голос повышает: - А давно мы со смертью играем? Это был неоправданный риск, Олег. При таком ритуале на крови не было никаких гарантий, что ты на себя чужое состояние не перецепишь! Вы оба умереть могли по сотне причин: из-за несовместимости, из-за его проклятия, из-за отдачи от кровной магии, из-за нехватки сил, да от чего угодно, на самом деле! Если бы у тебя сердце встало, он бы тоже умер, если бы его сожрали, то и тебя сожрали бы тоже, как вообще можно подвергать себя такой опасности? Будь Димины черти послабее, вы бы оба на кладбище уехали. - При чем тут мои черти? - Дима с одного на другого взгляд переводит в замешательстве и Олег поясняет тихо, на грани слышимости: - Они меня провели во время ритуала, сил своих дали. Гордись, Дим, о тебе даже черти беспокоились. - Ну пиздец, а Саша то откуда знает? - Рты свои замечательные прикрыли, я говорю, а вы потом сплетничать будете. - Они оба дергаются и на старшего смотрят внимательно, виновато, но страх, кажется отступать начинает понемногу, ничего он им не сделает в конце концов, это просто нервы и братская любовь. Саша замолкает на минуту, успокаивается и снова со своим невероятным спокойствием и тихим осуждением начинает: - С Олегом закончили, теперь твоя очередь, мистер "ходячее несчастье". Твой основной косяк мы уже обсудили и ты покаялся, но хотелось бы повторить. Почему вешаться под влиянием мертвых "душ" - плохо, дорогуша? - Потому что это нездорово, всегда можно обратиться за помощью и вообще, стоит проверять, а точно ли это душа, а не нечисть поганая. - Отлично, теория усвоена, а практики вам на всю жизнь вперед хватило. В прочем, тот факт, что вы осознали свои ошибки ни капли их не искупляет. За вами косяк, ребятки, и отрабатывать вы его будете долго и болезненно, чтоб наверняка, но это будет немного позже. - Саша на них последний строгий взгляд бросает и смягчается, улыбается по настоящему тепло и заботливо. - На ближайшее время с вас хватит, последние пара дней были очень напряженными и травматичными, во всех смыслах этого слова, а нам еще предстоит изгонять злое чудище и снимать проклятье. Всем нам нужен отдых перед этим, мы его заслужили.

***

Глупо было полагать, что его просто так отпустят, стоило лишь заснуть и комната проклятая снова к себе зовет, тянет насильно, как бы не сопротивлялся. И она тоже тут, никуда не уходила, не могла просто - сил никаких не осталось, все медиум забрал, вместе с душой из лап ее вытянул. Кафель черный вновь стеклом усыпан, оно хрустит, крошится под ногами, и без того растерзанными, и боль кажется в самом мозге от этого зарождается, но крови больше нет и из красного в комнате страшной только тварь неведомая осталась, она к нему ближе подбирается, воет протяжно, жалобно: - Дима, зачем меня бросил? Куда ушел? - Руки к шее темной тянутся, но дотронуться не получается, их словно огнем обдает и она шипит яростно, отскакивая, лицо ее искажается отвратительно и ничего знакомого на нем не остается. Она кричит в бессилии и смотрит злобно: - Думаешь, поможет? Ничего тебя уже от меня не спасет, ты мой, слышишь? Мой! Я тебя все равно себе заберу и мальчика твоего сгноблю тоже, как тебя! - Ее на смех безумный пробивает, но не страшно больше, больно родное лицо таким видеть, обидно, но не страшно и не совестно совсем, знает ведь, что это не она, а значит и извиняться больше нужды нет, и обещания страшные выполнять тоже. - Что же ты молчишь? Неужели не жаль меня больше, Дима? Где же твоя забота, где любовь? Я вот тебя любила, так искренне, всем своим сердцем и чем ты мне отплатил? - На губы усмешка ложится легкая, не печальная совсем, и глаза его уверенно на нее смотрят, не сомневаясь: - Это всё не любовь. Любят не ожидая чего-то взамен, а просто так. Я вот с первого раза запомнил и тебе бы стоило. - Тварь на него смотрит испуганно и на глазах человеческий облик теряет, темнеет, искажается, а чернокнижник больше на нее не смотрит, он разворачивается, к выходу из проклятой комнаты идет и улыбается довольно, счастливо: чтобы покинуть его самый страшный кошмар, нужно было всего лишь этого захотеть. Дверь в стене сама вырисовывается, распахиваясь призывно, и шагая прочь из этого черного марева Дима отчетливо слышит: - Я тебя не отдам. Он лишь дернуться успевает, когда тьма густая его целиком проглатывает.

***

Олег просыпается, как от кошмара, сердце бешено в груди ворочается и за стуком крови ничего не слышно, он к темноте привыкнуть пытается, успокоиться, да никак не получается, в голове снова всё красным вспыхивает, опасность предвещая. Медиум с дивана встает осторожно, чтобы брата не разбудить, в спальню идет и всё это кажется до ужаса знакомым и пугает от этого только сильнее. Он в комнату заходит осторожно и внутри всё замирает на мгновение и ужас снова со всех сторон накатывает:

Димы нет.