Семья обетованная

      Затишье наступило довольно быстро – камнепад закончился, унеся с собой и призраков агонии. Последний камень, по случайности попавший в машину напротив нас, стал последним аккордом смертельного марша. Мы вышли на свет, морщась так, будто никогда его не видели. Фиолетовые громадины продолжили свой разрушительный путь на север. После них остались руины и мрачное серое небо.       Царапины на лицах, на руках, на голых ногах – все получили свои боевые отметины. Диана засуетилась с аптечкой, порхая между нами как канарейка. Она напевала какую-то песенку, чтобы отвлечь от неприятных ощущений. Вместе с перекисью никто не шипел и не вздрагивал. Кажется, даже з атакой короткий срок мы привыкли испытывать перманентную боль. Боря заметил, что уже завтра эти болячки можно будет весело обдирать сидя у костра.       -Пора бы и коленки ободрать, верно, ребята? – пошутил он, подмигивая. Коленки и вправду были не раз испробованы на прочность при падениях. Невольно вспомнилось наше с братом около хулиганское детство, проведенное у единственной бабушки в маленьком городишке – заброшенные дома, овраги, шалаши на деревьях за гаражами. То, чего мы рано лишились, по-своему нас догоняло.       Медлить или отдыхать для нас сейчас – слишком большая роскошь. Быстро собрали вещи, водрузили на спины и путь снова продолжился. Димаш на этот раз пошел с нами, но держался отстраненно, где-то сзади, будто присматривался. Это можно понять: не доверял.       Мы вышли из внутреннего двора высоток, перешли маленькую дорогу, а затем через выжженную полянку перешли на Московское шоссе. Под ногами как хрустело стекло. Малышке очень нравился этот звук, она прыгала и смеялась так заливисто, что ее смех разлетался по округе, отлетал от шумопоглощающего забора и возвращался обратно, удваивая эффект. Лейла бухтела про себя, что ей надоело слушать эту умирающую чайку. Вадим шел, обнимая робота, иногда разворачиваясь и украдкой поглядывая на Димаша. Такое особенное, милое стеснение, будто он видел что-то родное, но боялся к нему подойти.       Дорога пошла вверх. Отсюда открывался вид на поселок с одной стороны и большой город с другой. Впереди виднелся дорожный знак, который гласил - «Шушары». По диагонали его перечеркивала красная линия. Мы больше никогда не перейдем эту границу снова. Хотелось оглядеться, вдохнуть воздух, чтобы унести с собой хоть частичку того место, что приютило тебя, пусть на короткий срок. Полуразрушенные высотки провожали нас в последний путь. Мне показалось, что из одно разбитого окна вылезла светлая тюль. Она развивалась на ветру. Дом отпускает тебя, странник, иди вперед.       Встал вопрос, где остановиться на ночлег. С высоты мы видели два пути: спуститься вниз по закругляющейся дороге, где в кольце стояло здание с полностью выбитыми синими окнами, зубья которых неприветливо скалились, или пойти чуть дальше, где на мостике над шоссе пролегала железная дорога. Совсем рядом остановились приметные серые вагоны, украшенные динамичными линиями. В голове странным образом сработала ассоциативная цепочка: дорога, путь, поезд. Будто выбрать что-то другое – неправильно. Впереди нас ждет экстремальное путешествие, вольная жизнь. Что-то волнительное, романтичное, дружелюбное было в этих застывших вагонах.       Шли медленно. Так тепло дольше сохранялось внутри тела. Вокруг не было ни души. Мы знаем, что в крупных городах есть еще выжившие, они прячутся, боясь лишний раз покидать свое убежище. Взять хотя бы тех хулиганов, что как драконы, захватили себе сокровища и стараются убить каждого, кто «позариться» на их золото - даже они не выходят из укрытий просто так. Поэтому наш путь проходит в гордом одиночестве.       Поезд остановился на перегоне между станциями «Среднерогатская» и «Шушары». Маленький мостик над автострадой треснул посередине, часть бетонных конструкций обвалилась на проезжую часть. Поезд просто не мог ехать дальше. Локомотив успел затормозить и теперь с печалью смотрел на путь, что не сможет преодолеть никогда. Мы насчитали пятнадцать вагонов, в самом центре по обе стороны от вагона ресторана было несколько купейных вагонов.       Мы поднялись на невысокий склон, затем пролезли под железным брюхом поезда и оказались в пространстве между двумя путями. Оно было завалено камнями, напоминающими гречу. Мы скинули рюкзаки на небольшом расстоянии от поезда. Дальше на север был склон, ниже – нестройный рядок умирающих деревьев, а еще дальше – заправка, дорога, двухэтажное светлое здание в цветнике столбов и провисающих лианами проводов.       Я и Боря сразу направились к вагонам, чтобы проверить их безопасность. Дождь из молний никак не повредил двойные окна поезда. Обшивка помялась, но ничего серьезного. Последние вагоны, которые с нашей позиции виделись крохотными, были опрокинуты на бок, но остальные стояли непреступно и твердо. Обшарпанные металлические лестницы опущены. Боря на всякий случай взял в руки большой камень. Когда мы забрались внутрь, нас встретил пустой и довольно старый вагон. Двери туалета шатались и скрипели. Купе проводника открыто, из него внутрь коридора заглядывал тусклый свет. Напротив висел крупный кипятильник с вентильным краном и датчиком давления. Из крана капала вода. Капли падали вниз на титановую сетку – событие, от которого невозможно оторвать взгляд.       Внутри вагона все двери были открыты. Мы осторожно продвигались вперед, проверяя каждое купе. На первый взгляд никого. На столах пустые бутылки питьевой воды, некоторые помяты или подплавлены беспощадным солнцем, прошедшим через стекло, как через лупу. На кожаных коричневого цвета сиденьях хаотично лежали чьи-то вещи, сумки, пакеты, скомканное постельное белье и одеяла. Именно одеяло вызвало прилив не только ностальгической, но и живительной радости. Колючие, из натуральной шерсти, вонючие одеяла в современных поездах - редкость, но их теплота, хранимая в воспоминаниях, согреет нас сейчас лучше всего. Люди когда-то в спешке покинули поезд. Или им было все равно, что оставлять после себя.       На всякий случай проверили и соседние вагоны. Никого не нашли. Все пусто и молчаливо. На улице темнело быстро, как бывает осенью во второй половине сентября: ты еще не успел забыть летние светлые ночи и долгие дни, как тебя застает врасплох полноправный вечер с его магией сна. Уличное освещение не включалось уже неделю.       Когда все было проверено, мы занесли вещи в вагон, детям выделили отдельное купе. Мальчики поймали волну дикого энтузиазма – верхние полки сразу оказались заняты, когда они хором прокричали «Чур моя». Они вместе побежали внутрь, смеялись и в шутку толкались, пока взбирались наверх. Здорово было наблюдать, как они дружны несмотря на то, что знакомы пару дней. Вадим чуть не упал вниз, когда поручень, что защищает от падения с полки, под весом его руки случайно не опустился. Коля вовремя подхватил его, за что получил в награду самую светлую улыбку на свете. Именно этот мальчик вывел Колю из его мрачного оцепенения, поэтому подросток чувствовал себя обязанным защищать мальчика от таких неуклюжестей. Лейла просто упала на нижнюю полку, предварительно скинув все оставленные там вещи вниз, не беспокоясь об удобстве или порядке.       -Жутко воняет, - сказала она, упираясь носом в жесткую кожу сиденья.       -Даренному коню в зубы не смотрят, - ответила я, занося внутрь Элю и детские рюкзаки. – Мальчики, обувь снимаем, если залезаем наверх.       -Какой в этом смысл? – спросила Лейла, повернув голову и уткнувшись щекой в холодный материал.       -Потому что в любых обстоятельствах нужно вести себя по-человеч...       Я запнулась на этом слове. Не хотела заканчивать, потому что его значение уже давно потеряло свой первоначальный смысл. Пришлось вытряхнуть эту мысль из головы и закончить предложение:       -Надо вести себя достойно.       Коля свесил голову со своей полки, чтобы посмотреть вниз, на Лейлу. Он вздохнул, погрузившись в какие-то свои мечтания. Я нажала пальцем ему на нос, чтобы немного развеселить. Он удивленно на меня посмотрел и мягко, почти незаметно улыбнулся. Его серьезное лицо смягчилось.       -Соня, дай моего робота, пожалуйста, - попросил Вадим. Я стала искать глазами трансформера, и тут из-за спины показалась рука, передающая наверх игрушку. Я почувствовала, что надо мной кто-то нависает и слегка прикасается торсом к моей спине. Мимолетно и быстро, но так весомо. Я повернулась, когда Димаш уже шел по коридору к выходу. Непонятное волнение щекоткой прошлось под ребрами. Чуть позже мы развели костер. Уселись вокруг него, закутавшись в одеяла. В пламени огня готовился наш скромный ужин – тушенка с овсянкой. Ей нужно было меньше воды, чем остальным крупам, поэтому мы ели только ее. А еще не очень страшно, если она в итоге не довариться. Каждый достал из своего рюкзака походный набор: тарелку, маленькую ложку и кружку. Новенькому выдали самый царский набор, найденный в купе проводника: граненый стакан в позолоченном подстаканнике и обнаруженный на пассажирском столе контейнер, в котором, судя по запаху, когда-то лежали вареные яйца. Еду старались экономить, поэтому каждому полагалось две большие ложки каши и кусок тушенки – чтобы желудок не урчал.       -А пить будем? – с надеждой спросил Вадим.       Все сглотнули, почувствовав, как в горле уже давно все пересохло, а жажда напомнила о себе с новой силой. Даже руки затряслись.       -Только кружечку, ладно, - сказала я тихо, будто говорила что-то запретное. Из большого рюкзака вынули бутылку воды, уже опустошенную на литр. Страшно было видеть понижение уровня воды даже на чуть-чуть: сантиметр драгоценной жидкости мог стоить нам жизни в будущем. Поэтому сложно было успокоить тремор рук, когда я ходила разливать воду по кружкам. Как и было оговорено, только один стакан каждому. Димаш сидел рядом со мной, поэтому я попросила его подержать мою кружку. Я налила воды ему и себе, после убрав бутыль на место. Вид колыхающейся в кружке воды, темной, подсвеченной цветом костра, завораживал и никто не мог решиться пить. Однако жажда сильнее эстетических чувств и страха за будущее. Таинство свершилось. Сразу стало немного легче, будто внутри что-то успокоилось под действием оживляющей влаги. После долгого молчания, настало время познакомиться.