самое главное

Я был цветным, меня научили, думал, тебе так понравится Сейчас я монохромен — и ничего, кроме портвейна, по пятницам Так забавно быть, как робокоп, — железной и надёжной правдой Почти выкинул твой гроб в окоп возле крепости моего «завтра» А ты пришла и спустила курок, сталь ног превратила в творог Сердце из камня — в поролон, а мысли — в машины под твоим окном

       Егор считал, что отношения его друзей с самого начала были обречены на провал, но вслух этого не говорил, потому что его мнение этой парочке явно никуда не упиралось. Конфетно-букетный, хули: и за ручки неловко подержаться они успели, и украдкой поцеловаться на школьной линейке, и полежать друг на друге на физре на матах, залипая в тик токе со звуком на максимум, чтобы весь спортивный зал слышал эхом скачущую музыку и тихие смешки. Сказка, а не отношения, правда? Только вот Меленин знал и Хенка, и Кису не первый год, поэтому изменения заприметил сразу, и те явно клонили не в хорошую сторону, а переваливали грузом в плохую. Тащили на дно.

***

       Привязанности формируются у нас с самого детства. Мы привязаны к маме, папе, плюшевым игрушкам, девочке или мальчику в садике, к любимой сладости и мультикам. Эта тонкая нить, на которую нанизаны наши симпатии к человеку или предмету, колыхается от дыхания или трескается от силы натяжения, но никогда не меняет своего состава.        Проще говоря, то, что нам даётся в детстве, остается с нами навсегда в виде травмы, воспоминания или типа привязанности.        Борька Хенкин вырос в семье, состоящей из строгого отца и любящей матери. Мама была для него ебаным ангелом, и он любил её в ответ всем своим детским жгучим сердечком. Женщина была к сыну добра: за отметки хвалила, за неудачи не ругала, и была тем самым пряником, к которому прилагался кнут.        Кнутом же был Константин — отец семьи, опора воспитания и трезвость разума. Его уважение и любовь нужно было заслужить достойным поведением настоящего мужчины: слезы — прочь, кашу доесть и оценки ниже тройки в дневнике домой не приносить, иначе кнут ударит больно.        Хенк старался отцу угождать, и именно это стремление сформировало в нем желание быть нужным и полезным, ведь именно за эти качества ценили и хвалили, а похвалу Боря любил.        Не спешите осуждать его отца. Уже вскоре мужчина понял, что взаимоотношения в семье не строились также, как в армии, а сын не был его подчиненным, и методы воспитания слегка изменились, да и воспитывать было уже нечего — Боря успел сформироваться как личность и стал тем самым буйным подростком, который вместо признания отца искал признания сверстников и учителей. Теперь Хенку льстила не похвала папы, а дружеский кивок на первую выкуренную в компании сигарету и первый глоток крепкого, обжигающего горло алкоголя.        И его тип привязанности перестал проявляться, пока Боря не вступил в отношения с Кисой.        Киса же был человеком контролирующим. Выросший без отца, он вынужден был брать на себя все обязанности единственного мужчины в семье, и неокрепшая психика подростка вскоре пошатнулась — на ней появилась глубокая трещина, которую пришлось залатать тотальным контролем. Парниша стал самому себе и спасателем, и отцом, и другом, и даже врагом. Последнее — когда взял и в рот, и в нос гадость, именуемую в народе наркотиком. Ваня стал полагаться лишь на самого себя, и привязанность его была слаба ко всем. Не то чтобы ему было плевать и на друзей, и на партнёров — нет, но искать в них какой-либо защиты или поддержки он не стремился. Реклама детского питания «Я сам» была его кредо, избегание — способом самой интимной близости. Чем ближе к нему подходили, тем больше он делал шагов назад. От того и появились в его жизни случайные связи, разгульный образ жизни и страх того, что контроль над ним перейдет в чужие руки.        Егор знал и о нелегкой судьбе Хенка, и о тяжести ноши Кисы. Именно поэтому он, узнав о новости начала их отношений, серьезно насторожился, предвкушая собственную работу семейного психолога в будущем. Не то чтобы Меленин жаловался: помочь друзьям в разрешении их недомолвок он был не прочь, лишь бы сохранить теплый настрой компании и не застать крах многолетней дружбы.        Когда Киса, сидя в обнимку с бутылкой, рассуждал над желанием контролировать Хенка, Егор лишь качал головой и вовсе не удивлялся, потому что знал наперед, что так и случится.        — Я не могу нахуй, меня вымораживает, когда какая-то девка к нему буфера катит. Он же меня и успокаивает: че ты, мол, Кис, бушуешь, она мне не нужна, а я вроде и понимаю, но не понимаю, понимаешь?        Меленин понимал то, что Киса понимал и не понимал одновременно, поэтому кивал усерднее.        — Ревнуешь… Это неуверенность в себе, — задумчиво ответил Егор. — Или в нём. Ты в Хенке-то уверен?        — Бля, я не знаю.        Стало ясно: не уверен он именно в партнёре, и это слегка расстроило. В глазах Егора Киса не поменялся и не стал сразу плохим человеком, которого можно было бы без зазрения совести прозвать абьюзером и выпнуть в психотерапию, но всё же капля сочувствия к Хенку пролилась. Киса, не уверенный в своем парне, бесился именно из-за того, что не мог слепить для себя верного пса, который бы отталкивал от себя каждую женщину. Беда.        Потом Егор узнал о том, что ребята это вместе обсудили, и слегка подуспокоился. Киса был парнем неплохим и явно Хенку желал всего лучшего, поэтому не ломал, а пытался построить.        Следующим по очереди в обусловленный кабинет психолога Меленина завалился Хенк. Знатно налакавшись, он не вязал и слова, но всё же пытался объяснить, что Киса был ему так дорог, что кроме него не хотелось никого. От слова совсем никого: ни друзей, ни знакомств, ни родителей. Все внимание парня сузилось до придурковатого паренька наркомана, и из-за этого Борька погас как друг, сын и брат.        Показалось, что Киса Хенка все-таки сломал, но спустя некоторую продолжительность повествования друга Мел понял: зависимость Бори была самостоятельным кусочком пазла, а не картинкой на кусочке Кисы. Ваня парня не ломал и не строил, лишь пытался своим пазлом приткнуться к пазлу Хенкина, хотя обе части были по четыре стороны выпуклыми. Не приткнуться, но они пытались.        Сначала Хенку было много, потом стало мало, у Кисы же стало наоборот, и части пазла изменились: теперь пазл Вани был полностью пустым, а пазл Бори стремился закрыть все эти пустоты. Егор своими глазами наблюдал за тем, как вместо желания контролировать у Вани появилось желание бежать. Хенка стало слишком много: он заполнял собой ноздри вместо кокаина, поцелуями утолял жажду и не питал — питался вниманием, желая похвалы, теплых слов и присутствия в жизни. Боре было мало Вани, Ване было много Бори. Уроборос.        По описаниям страшно, на деле же не видно даже, что что-то не так. Вечно вместе, они показывали пример настоящей дружбы для поколения старше и пример крепких отношений для тех, кто в теме. «Не разлей вода» — так говорят о тесной связи, да только эта теснота одного душила угарным газом, второй же задыхался от недостатка кислорода. Теперь Мел все чаще впускал к себе домой Ваню, который пытался сбежать от своего верного цепного пса. Цепочка, которую Киса неосознанно держал в руке, билась о закрытую дверь, пока Хенк, звеня невидимым ошейником, скулил: «Мел, а Ваня не у тебя? Он на сообщения не отвечает, я волнуюсь». Но если не брать во внимание такие случаи догонялок, отношения Кисы и Хенка казались совершенно обычными. Все те же поцелуи украдкой, все те же переплетенные пальцы рук, косяк на двоих и домашку сделать вместе не проблема — идилия.        «Идилия», которая не могла продолжаться долго. Избегание Кисы и его отрешенность от партнера, нежелательный контроль Хенка — это всё грузной пирамидкой валилось на фундамент отношений, и тот, не сдержав такой тяжести, лопнул. Точнее лопнул Ваня. В очередной раз открыв посреди ночи дверь, Мел впустил в квартиру зареванного Кису и попросил лишь вести себя потише, чтобы тот завываниями не разбудил родителей. Парни прошли на кухню, Егор заварил Кислову чай и присел рядом, заметно заебанный драмами не только друзей, но и собственными — влюбленность и в Рауля, и в Анжелу давали о себе знать бессонными ночами, часы которых крали Хенк и Киса поочередно.        — Я ему изменил, — сломанно признался Киса. От злости на самого себя его рука дрожала так сильно, что казалось, словно он прикладывал кучу усилий для того, чтобы сжать в руке кружку и лопнуть её. — Заебался очень, мне хотелось снова свободу почувствовать. Хенк… Он… Всегда рядом, всегда со мной, везде, а я так не привык. Это я люблю быть везде и всегда, понимаешь? Он пытается мою любовь получить, заботу, а мне бежать от него нахуй хочется, у меня в голове мигалка переливается и сирена визжит. Я иногда ничего так сильно не хочу, как то, чтобы он меня бросил, понимаешь? Посремся из-за чего-то, а у меня желание так и вкинуть: ну так брось меня, раз я такой плохой. А он не бросает. Сам не могу, он с еблом побитого щенка стоит, когда я за опоздание отчитываю, а тут… Я не хочу его терять, но поздно уже. Не буду оправдываться: взял и переспал с левой для того, чтобы отвлечься. Скажу ему утром, попрошу простить, если сможет, и всё. Не могу больше.        Егор поджал губы и похлопал Кису по плечу, чувствуя фантомную труху на пальцах.        — Значит, ты все-таки не в Хенке неуверен был, а в себе. Когда есть желание изменить, изменщиком видишь вторую половинку.        — Завались, а? И без тебя тошно. Всё, решено. Завтра расстанемся.        А утром снова поцелуи украдкой и пальцы-лесенки. Поводок оказался крепкий, звенья — толстыми, как Хенка нарощенная с детства броня. Боря был терпилой, Киса — тряпкой.        Самое главное в отношениях — стабильность.